Исповедь Дракона

— Я хочу быть как ты, — прошептал волчонок, любуясь полётом Сокола в вышине. — Летать я, положим, не смогу… Но может, мне в остальном попытаться? И, приняв выбор, Волчонок опустил голову в траву — кровавый след

вёл его в глубокую, тёмную чащу.

Индро пришлось задержаться в Ратае — он никак не мог ехать в Ужицу, покрытый грязью и кровью с головы до пят. Хотя Ян принял его ласково, пан Радциг одарил взглядом, по которому Индро понял всё без слов и отчаянно пожалел, что поставил важность скорейшей беседы выше, чем собственный опрятный вид. Только вот как разобраться, когда стоило бежать к пану без малейшей задержки, а когда можно было и помедлить, отмокая в бадье и дожидаясь, пока одежда просохнет? Зато Индро досталась похвала от пана Радцига за старание и даже первое жалованье. «Теперь стоит бояться, как бы меня не обокрали, — размышлял он, то и дело проверяя кошель на поясе. — Жаль, что приходится всё с собой таскать, оставить-то деньги негде… Если так и дальше пойдёт, придётся в лесу прикопать! Главное, не забыть где — а то долго потом буду с лопатой бегать». Такая идея его немало развеселила, на душе стало посветлее. На самом-то деле он уже знал, как применить эти гроши. Паныч прав: стоило бы поберечься, служба оказалась гораздо опаснее и сложнее, чем Индро мог вообразить. Первым делом пришлось купить рубаху и шоссы — простые, зато новые, старые-то ещё в Скалице ему немало послужили. Затем Индро отправился в купальни, и в этот раз управился гораздо быстрее, раз не пришлось стричься, выводить вшей и ждать, пока одежда высохнет. Настал черёд сапожника — он оттёр сапоги от грязи сам, управился водой и тряпкой, но подошва требовала срочной починки. В лавке было тесно, сильно пахло кожей и воском. Индро застал мастера за прошивкой модных пуленов, вышитых жемчугом — готовая пара, должно быть, стоила как новый бацинет, а может, и того больше. — Здравия, — не поднимая головы от работы, буркнул мастер. — Чего изволите? — Бог в помощь! Мне бы сапоги починить. — Это можно. Звать-то вас как? Индро удивился — никогда ещё его именем не интересовались торговцы. — Индржих из Скалицы я. А зачем вам моё имя? Мастер тут же поднялся из-за стола и заметно оживился — отложил пулены и иглу, вытер руки о фартук. — Так, э-э, заведено у меня, — пояснил он, обводя руками лавку. — Вы гляньте, сколько тут всего, разве ж я упомню по лицу, кому что делал? А вот вы скажете — хочу, мол, сапоги подновить, у меня сразу оп — и в голову влетает: Анке — красные турншухи, пани Гертруде — пулены, непременно с жемчугом, Войтеку — новые пряжки, Инджриху — починка сапог. — Порядок в любой мастерской — первое дело, — Индро с уважением кивнул. — Мастер, могу ли я попросить вас… Скажем, ускорить работу? У меня срочное дело, а без обуви-то никак… Индро хотел было предложить добавить денег за скорость, но мастер тут же согласился: — Ну разумеется! Всё быстренько сделаю и в лучшем виде, останетесь довольны, клянусь! Можете вон там присесть, на сундук, и заскучать не успеете, а уже всё готово! «Надо же, какой любезный, — Индро проникся ещё большим уважением к сапожнику. — На панове работает, и всё-таки простых людей не обделяет…» Мастер не обманул — сработал так споро, что Индро изумился, да и подошвы обновил как следует. Настало время навестить бронника — и этого момента он подспудно ждал, робел и сомневался, не уверенный до конца, что рука поднимется потратить столько грошей разом… Пусть даже и на нужные вещи. Когда он расстался со своей потрёпанной рубахой — зеленой, с бережными следами материнской штопки, — и надел новую, ощутил странное чувство потери. Словно вместе с одеждой он снял последнее, что ещё соединяло его с домом, и вот теперь эта нить оборвалась вовсе. Конечно, он не избавился от неё насовсем — убрал в седельные сумки, аккуратно спрятав в мешок, чтобы не запылилась. Пригодится на смену, особенно после купальни. И всё-таки… Всё-таки Индро не мог избежать мыслей о том, что Скалица и вся его прошлая жизнь неумолимо отдалялись от него, и казалось даже, будто всё это было во сне или не совсем с ним — какой-то другой Индро убегал от стражников через крапиву после очередной шалости с дружками, целовался с Бьянкой за околицей и уговаривал мать не злиться за то, что опять игрался с деревянным мечом. Теперь Индро ощущал себя не так, как в первый день в Ратае. Шагал увереннее — как-никак, нёс службу у пана, но перед лавкой бронника всё равно оробел. Казалось, что он недостоин даже зайти. Все эти латы — для рыцарей, на худой конец, для умелых воинов, а не для холопа вроде него. Но, вспоминая наказ Яна и тот ужас, который он испытал при виде бандитского молота, заставил Индро преодолеть опасения и шагнуть в прохладу и полумрак. Индро вошёл и замер на миг, ошеломлённый внезапной вспышкой воспоминаний о доме: в тяжёлый запах металла, прогорклого жира и свежей выделанной кожи вплетался тонкий отзвук старого дерева и пыли. Не хватало разве что дыма, копоти, хорошо нагретой стали и палёной плоти — сколько раз отец ругал Индро и велел носить рукавицы, и не счесть… Он моргнул, отгоняя видение, и поприветствовал мастера. Ох и выбор же тут был! Глаза разбегались. Индро осмотрел роскошный гранд-бацинет с золотой чеканкой по краю — для Яна такой в самый раз, но уж куда ему самому-то; покрутил в руках салад и отложил со вздохом; помучился, сомневаясь насчет обычного бацинета и шапеля, после чего остановился на последнем. Просто, недорого — если сравнивать с другими шлемами в лавке — и надёжно. Одного шапеля, впрочем, было недостаточно. Индро покусал губы, мучимый невыносимыми соблазнами. Но здравый смысл возобладал — потратиться на что-то получше ржавого хауберка с кольчужным койфом впридачу он, положим, мог, но немного бы выиграл, зато лишился бы всех грошей. Приходилось учитывать и затраты на купальни, и на содержание Сивки с Барбосом, не говоря уже о том, что после всех приключений ему самому жрать хотелось как никогда в жизни. И не пустой каши, а чего пожирней да понаваристей. Индро заглянул на рынок за обрезками для Барбоса и гусиным жиром. Он с тоской думал про ожидающий его труд — избавиться от ржавчины было бы ой как непросто, — но ему помог случай. Слуги в желтых капюшонах выгружали мусор с повозки прямо на главной площади: корзины, горшки и мётлы, старую прялку и ещё много чего. Нищие уже были тут как тут, и ухватить отличную бочку Индро удалось просто чудом. Времени до темноты оставалось немного, так что пришлось сразу же отправиться за стены. Тут-то вдоль дороги Индро и насобирал песка и мелких камешков, хоть прохожие и смотрели на него косо. «Пусть смотрят! Что для них — мусор, для меня — сокровище», — подумал он и улыбнулся своим мыслям. Они с отцом такое не раз проворачивали ещё когда Индро был ребёнком — весело было катить бочку по двору взад и вперёд, а уж звук, с которым внутри гремели кольчуги, приводил его в полный восторг. Он на ней и верхом катался, и залезал с ногами — мать ругалась, а отец лишь рукой махал. Он словно вспомнил хорошие времена, пока набивал бочку хауберком, койфом, песком с камнями и заливал жиром. Крышка легла как влитая. «Ну, теперь и повеселимся», — сказал себе мысленно Индро. Под горку его ноша катилась сама, оставалось лишь придерживать, чтобы не разгонялась. Сивке весь этот шум не понравился, она даже шарахнулась прочь, но вскоре поняла, что её странный хозяин так, видно, развлекается. Барбос испугался сильнее и огласил округу суровым лаем — смотри, мол, у меня, грохочущее чудище! Если бы Индро взялся оттирать ржавчину вручную, потратил бы не один вечер. А тут — спустя час уже достал всё чистое и матовое, без единого пятнышка. Для продажи отец натёр бы металл золой или мелом, чтобы вернуть ему блеск, но Индро мог обойтись и так. Оставалось промыть, просушить и смазать кольчугу жиром, но это уже Индро хотел сделать в корчме. А вот с этим сразу не заладилось. В двух городских ему в ночёвке отказали — из-за грядущей ярмарки свободных мест не оказалось. Он даже подумал, не доехать ли до Ужицы и заночевать там, но побоялся не успеть засветло. На дорогах ночами одинокий путник был лакомым кусочком для всякой швали, и если уж Ян в глухом лесу наткнулся на половцев, то на тракте риск попасть в руки каким-нибудь бандитам возрастал многократно. Пришлось ехать за город — по дороге в Нойхоф как раз был постоялый двор. Там Индро посчастливилось найти комнату, но заплатить пришлось пять грошей против двух, на которые он изначально рассчитывал. — Во-первых, у нас заведение высшего порядка, — поведал ему корчмарь, наставительно подняв указательный палец вверх. — Сон — как на облаке, никаких клопов или блох, каждый месяц солому в матрасах меняем. Во-вторых — отдельная комната, пану не придётся на сеновал карабкаться или терпеть вонь батраков. Индро с некоторым опозданием понял, что под паном корчмарь имел ввиду его. Тот же, не теряя уверенности и напора, закончил: — И, наконец, в-третьих — лошадке вашей у нас тоже понравится, напоим, накормим, хотите — почистим даже за пару медяков. «Вот тебе и раз. Так это что же, надбавка за роскошь, получается? Посмотрел на меня и решил, что можно грошей больше содрать… Эх, вот тебе и панская жизнь — вместе с панскими расходами!» — Индро опечалился было таким мыслям, но корчмарь, знатный пройдоха, словно подслушал их и ввернул: — Ну и конечно, вам, пан, ужин полагается. Мы с мясом готовим, между прочим, в отличие от, — он бросил выразительный взгляд в сторону Ратае. — Некоторых… — Что ж, ну раз так, то по рукам, — вздохнул Индро и отсчитал пять монет. — Как мне найти комнату? — Наверх по лестнице ступайте, ваша — с зеленым венком над дверью. Индро поторговался с корчмарем за овёс для Сивки и, получив обещанный ужин, с чувством выполненного долга уселся в угол потемнее. Отсюда его самого видно было плохо, зато перед ним весь зал — как на ладони. Еда Индро скорее понравилась, чем нет, хотя в похлёбке вместо мяса нашлись лишь какие-то хрящики и кости, зато кухарка не пожалела соли и жира. Сытый желудок — великое счастье, так что Индро вовсе не сразу услышал, о чём говорят батраки за столом у очага. — Пан-то Птачек, слышали чо? — спросил патлатый мужик с бородой лесоруба, грохнув кружкой о стол. Индро выловил из общего шума знакомое имя и навострил уши. — Чо он там, — проворчал его лысый дружок. — Девку какую обрюхатил, что ли? — Да не! Он этого, как его… букр… пукр… пурграфа за яйца взял! — Да ты что, — не поверил лысый. — Это ж тот… Забыл имя! При старом пане ещё служил… — Имени я тоже не помню, но и хер с ним, — патлатый махнул рукой. — Янош божился, что сам видел, как этого пукр… ну ты понял! В общем, вели его под белы рученьки под стражей, из Пиркштайна прямиком в темницу! — А за что его взяли-то? — вклинился в разговор третий, в синем жупане. — Воровал, говорят! — Так его! — рявкнул лысый. — Надеюсь, повесят, давно казней не было, скукота смертная! — Это да, на казнь сходим обязательно, — согласился Синий Жупан. — Если чо, у старшого отпросимся — такое пропустить никак не возможно! Индро понял, что еда остывает, а он так и замер, подслушивая разговор. Новость о Яне вызвала в нём прилив странной гордости. Почему-то он и не думал, что паныч может быть занят чем-то кроме охоты да шатаний между банями и корчмой. А тут — вон оно как вышло. «Пан Гануш наверняка обрадуется, — подумалось Индро. — Он же так хотел, чтобы Ян за ум взялся… Интересно, когда это случилось? После моего визита в замок или до? Эх, жаль я сам не видел, как всё было…» На этом Индро облизал ложку, подобрал остатки жаркого кусочком хлеба и с лёгкой грустью глянул на пустую миску. Он бы ещё что сожрал, не для сытости, а так, побаловаться. Что же, голодным он не был, и это главное. Настало время заняться кольчугой да спать ложиться. Индро взял на кухне ведро воды, поднялся в комнату и принялся за дело. Пока полоскал хауберк и койф, пока развешивал, пока выливал воду… Время пролетело незаметно. Ночь вступила в свои права, корчмарь зажёг лампы, а народ потихоньку расходился кто по домам, кто по съёмным комнатам. Индро тоже вернулся к себе и только тогда, притворив дверь, вдруг осознал одну вещь. У него в корчме — комната. У него одного! Не общая, как было в доме с родителями, не сеновал, не барак — самая настоящая комната, притом с хорошей кроватью, сундуком и даже стулом, на котором сушились его сегодняшние покупки. Он ночевал так один раз в Тальмберге, но это было сразу после набега на Скалицу, и Индро помнил всё как-то смутно, словно в бреду. Ещё и ранен был… Теперь же реальность происходящего стала очевиднее некуда. Индро и мечтать о таком не смел, впрочем, как и о собственной лошади. «Знал бы отец… и мама, — с тоской подумал он. — Лучше бы они были живы, а я и дальше спал бы на лавке…» На глаза навернулись слёзы. Индро вытер их быстро, словно самого себя стеснялся, и решил, что не будет унывать. В конце концов, многие пострадали, не он один. Жизнь как-то продолжалась… И надо было радоваться её дарам. Сегодня он был жив, сыт, здоров, обласкан панской милостью, обзавёлся первой в жизни бронёй, как настоящий воин, и теперь выспится и правда как на облаке. Разве мало поводов порадоваться? На этом Индро выдохнул свою печаль, долго и до конца, и вдохнул надежду на новый день — может, он тоже принесет что-то хорошее.

***

Ужица встретила Индро тревогой. Он выехал из корчмы поздним утром и прибыл на место в полдень, но улицы деревни оказались пустыми. Понятно, что такого просто быть не может, ладно бы ещё зимой, да в большой праздник, и то хоть кого-то да повстречаешь. Но летом? Ни бабы с ведром, ни стайки ребятишек, ни старика на лавке у дома… Кроме кур и парочки псов тишину нарушала лишь поступь Сивки. То была не тишина после грабежа — ни дыма, ни следов борьбы Индро не видел, лишь обычную деревенскую небрежность: покосившиеся заборы, палисадники, заросшие полынью. «И куда же все подевались?» — пронеслось в голове, пока он оглядывал огороды — кто-то, явно спеша, бросил мотыгу прямо на грядке. Пришлось ехать дальше, вглубь Ужицы, и вскоре до ушей Индро донёсся хор многих голосов — гудел, словно потревоженный пчелиный улей. Шум вёл по основной дороге, потом заставил свернуть влево, как раз к дому, рядом с которым собрались все деревенские, кроме детей. Напряжение витало в воздухе незримой, но ощутимой тенью. Хмурые бородатые лица со сжатыми губами, бабьи слёзы — всё говорило о том, что вопреки всем надеждам, этот день не принесет Индро ничего хорошего. Он спешился, оставил Сивку у плетня и подошёл поближе к пожилому пану в парчовом дублете, уговаривавшему толпу расходиться. — Ещё раз повторяю — стража никого внутрь не пустит, — громко и строго заявил он. — Ступайте по домам, принимайтесь за работу! И не сметь языками молоть вместо дела. Если не наберёте к концу месяца панскую долю — на себя пеняйте! Не на что тут смотреть! «Значит, это рихтарж», — понял Индро. Один из мужиков в толпе довольно дерзко возразил: — Если уж это «не на что», знать бы, на что бы вы глянули с охотой… Рихтарж переглянулся со стражником возле двери в избу. — Надо бы послать весть пану Ганушу, — негромко сказал он. Раз уж речь зашла о панове, Индро решил вмешаться. — Бог в помощь, пан рахтарж. Я Индржих из Скалицы. Прибыл по воле пана Гануша, выясняю, кто напал на Нойхоф. Ищу некоего хромого, родом отсюда. — Нам тут такие неприятности ни к чему. С чего это ты взял, что Ужица связана с Нойхофом? — Батрак с конюшен узнал в разбойнике парня отсюда. — Нет тут у нас никаких разбойников! — взвился рихтарж, сурово глянул на Индро и упёр руки в бока. — Правда? А говорят, он хромой был. Есть у вас тут такой? Рихтарж поймал взгляд стражника. На лице у обоих промелькнули сомнение, раздражение, страх и, наконец, обречённость. Индро ждал. — Дерьмо, — выплюнул стражник. — Ну, знакомься тогда — Хромой Любош, — рихтарж толкнул дверь в хату и жестом пригласил Индро зайти. — Или то, что от него осталось… Шепотки за спиной стихли. Индро шкурой ощущал взгляды, нацеленные ему в спину. Он помедлил, но всего на миг, а затем собрался с силами и шагнул в тёмное нутро дома. Железистый дух крови и густой, тяжелый запах сырого мяса ударили Индро под дых прямо с порога. Так могло бы вонять на бойне, на худой конец, в лавке — но не в жилом доме. Ставни оказались закрыты, и поначалу Индро ничего, кроме высвеченного дверным проёмом пятна на полу, не увидел. Затем стражник подал ему факел, и тогда Индро, наконец, познакомился с Хромым Любошем. Он висел на стене — изломанное, омерзительное подобие святого распятия. Распростёртые руки, голова, упавшая на грудь, омытое собственной кровью бледное тело, даже гвозди, вбитые прямо в ладони — Индро похолодел от такого святотатства. Но было и кое-что ещё, привнесённое злодеями в порыве страшного вдохновения — вспоротый до груди живот высвободил кишки, и они, словно клубок склизких сонных змей, улеглись прямо Любошу под ноги, на покрытый гнилой соломой земляной пол. Отблески неровного света факела не разгоняли мрак, а лишь запускали странную игру света и тени, и Индро перекрестился, чтобы отогнать морок. Словно сцена из самого Ада предстала перед его глазами, и хорошо ещё, что он не успел перекусить перед тем, как добраться сюда. Он отвернулся. «Ладно, — думал Индро. — Ладно… Это всё ужасно, но как же быть с поисками банды Коротышки? Хромой Любош был последней нитью, и теперь она оборвалась…» Пришлось ему снова глянуть на безобразную картину. На этот раз Индро усилием воли отсёк метания души и постарался подметить то, что могло бы дать какой-то намёк, подсказку, след. Над головой Любоша было что-то начертано кровью, только вот Индро не умел читать. «Эх, даже бандит грамотный, а ты — нет, — мысленно укорил он себя. — А ведь надпись оставили не забавы ради. Всё это… Слишком уж вычурно для простой расправы. Хотели пытать — так дёргали бы ногти, резали бы и жгли, но распять на стене? Нет… Это не только месть, это послание. А если так, то значит, его цель ещё жива». Индро задержал дыхание и шагнул ближе, чтобы осмотреть тело внимательнее. Любоша здорово отделали при жизни, но кишки ему выпустили посмертно — в этом Индро был уверен почти наверняка, припомнив, как хлестала кровь из обрубленной петушиной шеи или раны на бараньем горле, и как вяло сочилась потом из брюха, когда приходил черёд доставать требуху. Когда желание вдохнуть воздух стало нестерпимым, Индро поспешил выйти из проклятого дома наружу. Свет солнца едва не ослепил его, и пришлось проморгаться, прежде чем он вновь начал видеть всё кругом. — Вот же курва! Час от часу не легче, — вырвалось у него. Рихтарж лишь вздохнул, и Индро спросил у него: — Я тут осмотрюсь, народ поспрашиваю — вы не возражаете? — Да спрашивай на здоровье, мне же хлопот меньше. Не знаю, правда, как это поможет, ну да делай, что надобно. — Я бы хотел с вами поговорить сперва, если можно. Рихтарж этому не обрадовался, но кивнул. — Кем был этот Хромой Любош? — начал Индро. — Батрак был, да ещё и мерзавец. Оно и не диво, что так кончил. С какими только отбросами он не водился! Постоянно то в беду попадал, то в драку. — А почему он охромел? — Да пёс его знает! Давно было дело. — Он общался с кем-то в деревне? Может, дружки у него были? — Хм, — рихтарж почесал бороду. — Да вроде нет. Он всё больше дома сидел в последнее время, носа из хаты не казал даже. В деревне знаться ни с кем не хотел, да и слава Богу. — Так что же, ни родных, ни близких у него не было? — Нет, одиночкой Любош жил. Индро и сам тяжело вздохнул, не хуже рихтаржа. Ох и скверное же дело попалось! — Не знаете, где он был в ночь, когда на Нойхоф напали? — Да откуда ж мне знать-то? Сам я дома сидел, а этот-то всегда в стороне от людей держался. Как узнать, шастал он где или в хате сидел? — рихтарж пожал плечами и добавил: — Я вот одного не пойму, как его так разделали-то, что никто ничего не слышал? — Похоже, что выпотрошили его уже после того, как убили. — Да? Ну хоть так… Надеюсь, он не сильно мучился перед смертью. Жаль его, хоть и бедовый был парень, а всё-таки свой… Если это всё, парень, я пойду — уж не обессудь, дурно мне стало. — Благодарю, пан, вы мне очень помогли. — Ну-ну, — недоверчиво буркнул тот и удалился, дав стражнику знак остаться у двери. Индро же, оглядев толпу зевак и заметив, что некоторые потянулись к воротам, отчётливо понял — тут быстро дело никак не продвинется. Он подошёл к мужику с козлиной бородкой, потому что тот стоял ближе всех. — Я — Инджрих из Скалицы, прибыл по поручению пана Гануша. Расследую резню в Нойхофе и здешнее убийство. — Слава Иисусу Христу, — поприветствовал он Индро с лёгким поклоном. — Ольджрих меня звать. Что пан желает? — Расскажи мне о Любоше. Ольджрих почесал затылок. — Дык… Пьяница он был и задира. Народ его сторонился, не любим мы тут таких, но… Такой смерти никому не пожелаешь. — Ты знаешь, что Любош делал в день нападения на Нойхоф? — Не-е, он ни с кем не водился, у него даже среди драчунов и пьяниц друзей не было. Больше ничего толкового Индро так и не смог добиться, сколько бы ни задавал те же вопросы разным людям. Кроме того, многие и вовсе успели уже разойтись, так про пришлось ему сесть на Сивку и двинуться дальше, к центру деревни. Ему приходилось бывать в Ужице — отец иногда брал с собой, когда вёз подковы, гвозди и инструменты на ярмарку. Теперь-то он смотрел вокруг иначе — и не только потому, что время прошло немало с тех пор, так ещё и глядел с высоты седла, словно с колокольни. Хорошая деревня, богатая: опрятные огороды, ладные хаты, много скотины — и кур, и гусей, и свиней без счёта. Да и большая она оказалась, Ужица-то — разрослась аж на двух холмах, разделённых обмелевшей рекой. Костёл тут был славный — с высокой колокольней и большой, в таком вся деревня поместится. Он высился сразу за корчмой, хоть и в некотором отдалении. «Надо ведь — здесь пьют и гуляют, а в двух шагах — отпевают и молятся. Ну и ну», — Индро ухмыльнулся своим мыслям, направляясь к корчме. В деревнях всё про всех знали два человека — священник и корчмарь, притом второй, зачастую, ещё и поболее, чем первый. — Здравия, мил человек, — корчмарь смерил Индро взглядом и поздоровался первым. — Желаете чего? Пива у нас свежее, холодное, капуста со шкварками — пальчики оближете! А если чего посытнее, то копчёная колбаса с чесноком и перцем — такой и пан бы не побрезговал! Индро сглотнул набежавшую слюну. «Что ж, Любошу спешка уже не поможет, а те, кому бандиты угрожают, явно попрятались. Разве ж повредит кому-то, если я пожру по-человечески?» — Капусту со шкварками и пива, — Индро вспомнил, как держал себя Ян, и попытался добавить панства в то, как говорил. — И шкварок не жалейте! Мне бы лошадь напоить ещё… Но не холодной водой. — Ну разумеется, всё будет сделано, не извольте волноваться! Присядьте вон там, в тени, я мигом обернусь. И не соврал — Индро едва успел расположиться и перевести дух, как перед ним оказалась объемная кружка и миска с ароматной, дымящейся капустой. Зажаренные до хруста шкварки корчмарь посыпал сверху, и от одного взгляда на них желудок одобрительно заурчал. Индро вспомнил было жуткую картину, увиденную недавно, но голод был сильнее. «А от вида выпотрошенного барана неделю ревел, — напомнил он себе. — Ребёнком был, конечно… Что же! Мёртвым — сырая земля, живым — сытое брюхо». Он перемешал капусту со шкварками и принялся есть, запивая еду холодным пивом. — Всё ли вам нравится, пан? Ещё чего-нибудь подать прикажете? — учтиво поинтересовался корчмарь, вытирая руки какой-то грязной тряпкой. — Хочу вам пару вопросов задать, — Индро подумал было, не встать ли, но решил остаться сидеть. — Я здесь по поручению пана Гануша из Липы, — на этом брови корчмаря поползли вверх. — Иду по следу душегубов из Нойхофа. Корчмарь перекрестился и явственно побледнел. — Господи помилуй! Да неужто те же негодяи и нашего Любоша порезали? — Это пока неизвестно. Каков он был? Чем занимался? — Ох, пан, я даже и не знаю, что сказать! Не любили его тут. И… заслуженно. Драка какая — Любош тут как тут. Вечно вокруг него какие-то странные парни крутились, не из местных. Тёмные дела он обстряпывал, ясно как Божий день, да упокой Господь душу. — Общался с кем-то? Были у него родня, друзья, может, с девушкой какой гулял? — Нет-нет, он держался один, и всё чаще дома сидел. Хотя, — корчмарь задумчиво прищурился, ущипнув себя за подбородок. — Ну да, точно, я помню ещё, как удивился — в костёл он стал ходить, вот что. И с отцом Богутой общался. Может, шкурой смерть чуял и каялся, Бог знает… Ещё капусты? Пану понравилось? Индро глянул на дно пустой миски, прислушался к ощущениям и покачал головой. Обжираться не стоило — вдруг ещё жиром зарастёт, как покойный священник из Ровны? Тот едва на колокольню взбирался, красный, словно варёный рак, и такой же мокрый. — Благодарю покорно, но это всё, — ответил он. Настала очередь поговорить со священником, тем более что костёл расположился неподалёку. Индро даже Сивку не стал брать — корчмарь с радостью согласился разместить её под навесом. К счастью, отца Богуту долго искать не пришлось — тот обнаружился перед хатой у церкви, где, видно, и жил. Индро моргнул, не поверив сперва, что ему не померещилось, но нет, он увидел всё верно: святой отец скакал по лужайке, вооружённый деревянным мечом, проделывал повороты, уловки и финты, одновременно сражаясь, по-видимому, с двумя невидимыми врагами. Отец Богута оказался совершенно лыс, ещё и бороду брил, так что Индро не сразу понял, насколько он стар. Лишь подойдя совсем близко, с удивлением заметил — а священник-то ему в деды годился. Впрочем, по тому, как тот двигался, становилось понятно, что силы всё ещё его не покинули. «Ну и чудной же в Ужице священник, — отметил Индро про себя. — Где же это видано такое?» Отец Богута завершил сложный манёвр и, с резким выдохом проткнув воображаемого врага, убрал меч за пояс. — Да благославит вас Господь, отче, — Индро поклонился, прижав ладонь к сердцу. — Я здесь по приказу пана Гануша из Липы, расследую резню в Нойхофе. Похоже, она связана с местным убийством. — Вот так диво, — священник громко фыркнул, бесцеремонно оглядев Индро с головы до пят. — Неужто пан Гануш детей на службу берёт? Впрочем… Как тебе угодно, парень. Дело скверное, с ним бы разобраться поскорей. — Я вижу, отче, вы с мечом управляетесь весьма ловко, — заметил Индро. — Неожиданное умение, надо признать! — Да какой это меч, — проворчал отец Богута. — Подумаешь, с палкой упражнялся… Память о делах минувшей юности — и тренировка тела заодно. — Что можете сказать про убитого? — перешёл Индро к делу. — Да что тут скажешь? Заблудшая душа. Простой, грубый малый — но в глубине сердца, думаю, не такой уж плохой. — Вы замечали в последнее время что-то подозрительное? — Дитя моё, сейчас чего только подозрительного не происходит! Люди вроде Любоша порой не знают, что с этим делать, и совершают всякие глупости. — Ваш ответ не очень-то мне помог, отче, — заметил Индро. — Очень жаль, — без тени сожаления бросил тот. — Может, вы знаете, что делал Любош в день, когда напали на Нойхоф? — К сожалению, знаю и хотел бы помочь с расследованием — но не могу. Индро аж опешил от такого поворота беседы. — Но почему? Вы же понимаете, как это важно? — Я связан обетами, они запрещают мне рассказывать. Тайна исповеди, сын мой… Слышал про такое? — Неужто соблюсти обеты важнее, чем поймать убийц? — Индро вскипел и едва удержался, чтобы не повысить голос. — Божьи законы превыше земных, — отец Богута воздел руки ладонями вверх, словно на проповеди. — Но… Но должны же быть исключения! Не можете же вы и правда отказать мне в помощи из-за тайны исповеди человека, который уже отдал Богу душу? — Есть законы, которые действуют всегда — и это один из них, — заявил отец Богута и спокойно воззрился на Индро, скрестив на груди руки. «Вот бы его в мешок посадить и привести в Нойхоф, — думалось Индро. — Показать всю эту кровь, боль и страдания! Посмотрел бы я, как он сказал бы несчастной вдове пана Смила — простите, мол, пани, я знаю, где убийцы, но помочь не хочу, ибо есть тайна исповеди! Вот же… Курва!» — Вы же понимаете, что бандиты могут напасть вновь? И тогда погибнут невинные люди! Неужто вы сможете спать спокойно, зная, что могли предотвратить это — но не сделали ничего? — Индро всплеснул руками. — Сын мой, гибель христиан глубоко печалит моё сердце. Но знаешь, что может быть хуже этого? Если люди перестанут верить в тайну исповеди. Бог видит всё, безнаказанным никто не останется. Индро почувствовал, что ещё немного, совсем чуть-чуть, и он либо дыхнёт огнём, либо взорвётся от переполняющего его гнева. Он никогда не задумывался о церкви и священниках, считал себя добрым христианином — по большей части, — верил в Бога и молился, как положено. А теперь выходило, что для святого отца куда важнее соблюсти условность, чем спасти жизни людей и наказать убийц, и то, как спокоен он оставался на протяжении беседы, лишь больше убеждало Индро в правильности одной простой догадки: ему всё равно. Даже корчмарь переживал за смерть несчастного Любоша больше, даже рихтарж, у которого покойный, надо думать, немало крови попил своими драками. А святой отец что? Почитает над ним молитвы, благословляя путь в могилу, а после вымоет руки и пойдёт с палкой баловаться? Индро медленно вдохнул и выдохнул, чтобы привести чувства в некое подобие порядка. — Отче, — медленно начал он. — Видите ли, Любош — моя последняя зацепка. Больше ничего нет, совсем. Только он мог бы сказать, как искать след этой банды. И я уверен, что если сейчас ничего не предпринять, резня повторится. Загляните в своё сердце, святой отец… Неужели ничто не дрогнет в душе, когда придётся отпевать всех несчастных, кого эти злодеи погубят? Отец Богута покачал головой. — Я не хочу этого, уж поверь. Но и нарушить тайну исповеди не могу тоже, — он отвёл взгляд, словно раздумывая над чем-то. — Я так скажу: приходи завтра вечером в корчму. Мне нужно время, чтобы всё обдумать и чем-нибудь помочь. — Святой отец, а нельзя ли как-то побыстрее подумать? — рискнул уточнить Индро. Но тот был непреклонен: — Нет. Возвращайся завтра, и мы поговорим — а сейчас ступай.

***

Индро долго ждал этой возможности — и вот, наконец, судьба дала шанс вернуться в Скалицу и сделать то, что должно. Перво-наперво он обзавёлся лопатой, затем пополнил припасы и тут же отправился в путь. Знакомая дорога позволяла ехать без риска заблудиться, так что Индро рассчитывал вернуться к вечеру если не в саму Ужицу, то хотя бы в Тальмберг. Солнце жарило вовсю, словно вознамерилось испечь Индро прямо в броне. Даже сняв и шапель, и койф, то и дело приходилось вытирать пот с лица. — Вот и смотри сама, Сивка, — обмахиваясь ладонью, сказал Индро. — Что хуже — под дождём мокнуть или плавиться от зноя? Барбос-то понятно, и не сомневался бы даже, пусть бы припекало, лишь бы не лило и не бахало громом. А ты, моя милая? Что скажешь? Кобыла прянула ушами. — Ну не знаю, не знаю, — словно отвечая ей, протянул Индро. — Зимой-то да, дороги не киснут, но знаешь, как мороз больно за щёки кусает? Вот то-то же. Вспомним ещё с тобой этот денёк добрым словом, точно говорю! Он храбрился. Знал, что и этот день точно не вспомнит легко и радостно. Как-то в Скалице, по дороге к руднику, сдохла кошка. Дело было летом, все ходили мимо и морщились от вони, но оттащить подальше брезговали. Раз уж валялась она не так уж и близко к деревне, могильщик лишь махнул рукой — велика ли беда, мол. Индро видел трупик у обочины несколько раз, и за месяц от кошки остались лишь кости с редкими клочками свалявшейся шерсти. Что сталось с убитыми в Скалице за это время? Почти шесть недель минуло с того страшного дня… Индро сгорбился в седле, придавленный горем. «Надеюсь, что тела всё ещё там, — думал он с болью и горечью. — Я и не знаю, что придётся увидеть… Узнаю ли я их? Надо купить ткани на саваны в Тальмберге — и побольше… Господи, я не знаю, как это сделать… Но я должен!» С этими мыслями он послал Сивку в лёгкий галоп, словно бы спешка сейчас могла искупить непростительное промедление до того. Он миновал лес бодрой рысью, и лишь когда впереди показался Тальмберг, позволил Сивке замедлиться. Деревня встретила его кипящей жизнью — оказалось, сегодня здесь был рыночный день. За неимением площади торговцы расположились вдоль главной дороги, и Индро пришлось спешиться, чтобы вести Сивку под уздцы. Народу была тьма. Шум и суета, обычные для такого дела, почему-то сегодня невероятно расстроили. Неужели все так быстро позабыли про соседское горе? Барбос напугался здоровенного гуся в ивовой клетке и заинтересованно глянул на лоток мясника. Пришлось свистнуть ему, чтобы не платить за украденное, и идти дальше. На перекрёстке, откуда одна дорога поднималась к замку, а другая — сбегала к реке, столпились мужики. Судя по крикам, происходило что-то интересное, но Индро бросил лишь вздгляд вскользь. Петушиные бои — и, разумеется, со ставками, куда ж без этого. Покачав головой, он поспешил прочь. Ткани продавали с телеги. Пока купец бойко торговался с толстой румяной бабой, его помощник отмерял и резал полотно. Индро подождал, пока очередь дойдёт до него, и попросил себе двадцать локтей самого простого некрашеного льна. — Много рубах пошить собираетесь, пан? — весело уточнил купец, но Индро не ответил на это. — Или на постель берёте? — Можно и так сказать, — без тени улыбки отозвался он и отсчитал гроши. Всеобщее веселье ощущалось настолько чужеродным, что Индро смог выдохнуть и расправить плечи лишь когда Тальмберг с его суетой остался далеко позади. Чем ближе он оказывался к Ровне, тем сильнее сгущалась тьма в душе. Места здесь были знакомые — сколько раз тут Индро бывал, и не счесть. Но теперь всё казалось иным — словно заношенную рубаху вывернуть и надеть наизнанку, узнать — узнаёшь, а сидит, как чужая. Колокольню он увидел издали. Хорошая церковь была… Звон далеко разносился по округе, даже в Скалице всегда знали, сколько минуло времени с рассвета. А уж на праздник и по воскресеньям звонарь старался изо всех сил, наполняя сердца и души трепетным предвестием радости, словно благодать нисходила даже раньше причастия и проповеди, с одним лишь серебристым, чистым перезвоном. Теперь колокол умолк. Навсегда ли? Индро не знал. Можно, конечно, отстроить дома, отскрести костёл от копоти и закопать тела… Но выйдет ли жить там, где всё кругом напоминает о пережитом? Индро задумался. Вернулся бы он сам в отчий дом? Стал бы работать в кузнице, если пан Радциг решит восстановить Скалицу? Это казалось правильным, и всё-таки Индро чувствовал, что нет, не смог бы. Он и в Ратае своим не стал, только там была жизнь. Было будущее. А вернуться в Скалицу казалось почти что кощунством, как построить дом на могиле — пусть для кого-то и пустяк, но не для него. Очень скоро Индро учуял смерть — тошнотворно-сладковатый запах гнилой плоти и горелого дерева. Желудок судорожно сжался, и если бы в нём к этому времени оставалось что-то, кроме пары глотков воды, он точно отторг бы это тут же, может, не дав даже времени спешиться. Индро, не задумываясь, что делает, прикрыл лицо ладонью. — Господи! — вырвалось у него. — Барбос! Ничего здесь не трогай! Он не мог, не хотел даже представлять, что сделалось с той горой трупов у костёла. Единственная удача для несчастных душ — погибнуть на святой земле. Его родителям придётся подождать, пока удастся привести священника, чтобы осветить могилы. «Если на это хоть кто-то согласится, — мрачно размышлял Индро. — И вряд ли это произойдёт быстро». Так или иначе, он мог сделать то немногое, что в его силах — предать тела земле. Справа и слева потянулись заросшие сорняками огороды. Смрад становился гуще. Индро откашлялся, закрывая рот рукой. Нет, так дело не пойдёт — стоило миновать Ровну как можно быстрее, дальше, между деревнями, можно ехать помедленнее. Понукая Сивку пятками и голосом, он сперва послал её рысью, а затем и галопом. Вцепившись в луку и едва разбирая дорогу, Индро не мог задерживать дыхание, не до того было, и вонь, казалось, осела на языке и гортани, словно пришлось глотнуть воды из колодца, отравленного трупным ядом. Слава богу, Сивка скакала во весь дух, освобождая всадника от необходимости разглядывать всё кругом. Индро не хотел ничего видеть — боялся, что зрелище заставит его дрогнуть и повернуть назад, даже не доехав до Скалицы. Но вскоре деревня осталась позади, воздух очистился, и кобыла замедлила бег. Индро отдышался, сплюнул в сторону, но от мерзкого привкуса избавиться не удалось. Однако и это меркло по сравнению с тем, какой болью отозвались в душе виды родных мест. Вот три берёзы, под ними частенько отдыхали путники в жаркие дни, а вот две реки, между которыми бежала дорога — одну видать, другую скрыл обрывистый берег. Индро часто бегал сюда с удочкой, целый день мог резвиться с мальчишками на мелководье и ловить мелких карасей, чтобы тут же и зажарить их до круста, нанизав на прутик. А вот и небольшая рощица, куда за грибами ходили после дождя — столько их было, только и успевай резать и складывать в корзину. Замок всё так же возвышался на холме, но стяги пана Радцига теперь не реяли на ветру, как раньше, а из тёмных провалов по стенам ползли чёрные следы жирной сажи, обозначая путь густого дыма. Слава Богу за ту грозу, что разверзлась на следующую ночь после нападения на Скалицу — ливень хлестал сплошной стеной, гром и молнии словно раскалывали небесный свод, и если бы вся Сигизмундова мразь не попряталась, кто куда, если бы пан Радциг не решил вывести людей из осаждённой крепости… Индро покачал головой в ответ на эту мысль. Тогда осаду удалось бы снять лишь совместными силами всех окрестных панов — и страшно представить, сколько погибло бы людей в этой битве. «Они ведь могли и не рискнуть прийти на помощь, — подумал Индро. — С такой силой даже пан Гануш, может, не захотел бы схлестнуться». Если замок хотя бы издали выглядел почти как прежде, то об остальной деревне Индро не мог сказать того же. Пришлось спешиться — запах становился невыносимым. Тут уже не получится проскакать мимо, придётся остаться, и довольно надолго — а значит, надо хоть как-то облегчить свою участь. Чуть поодаль от дороги густо росла полынь. В ней-то Индро и увидел спасение: принялся резать зелёные стебли, собирая в пучок. Душица и чабрец дополнили букет — их ароматы пусть и не отбили бы целиком, но хоть немного отвлекли бы от тяжёлого духа. Раньше эти травы скрывали их с Бьянкой от чужих глаз, теперь же Индро вновь прятался в них, но от ужаса смерти — только тот всё равно просачивался, отравляя каждый вдох тошнотворной сладостью. Барбосу это всё совсем не понравилось. Следовать за околицу, в деревню, пёс наотрез отказался. Скулил, метался неподалёку, поджав хвост, смотрел на Индро в полном отчаянии, но не пошёл. Индро не мог его винить за это. — Ладно, дружок, — обратился он к псу. — Тогда ты нас здесь подожди. Я… побыстрее постараюсь, хорошо? Он почесал пса за ухом, и тот, виновато сутулясь, отошёл от ворот подальше. Взяв Сивку под уздцы, Индро двинулся дальше. — Что же, мы вдвоём остались, — объявил он. — Надеюсь, никто нам не составит компанию… Если один негодяй — так мы его угостим сталью. Если больше… Может, и бежать придётся. Так что будем на стрёме, поняла? Кобыла захрипела, мотнула головой и привстала на дыбы. Индро с трудом удержал её, почти повиснув на поводе. Пришлось долго гладить и успокаивать, прежде чем Сивка согласилась идти дальше. Скалицу было не узнать. Следы разбоя и огня превратили её в нечто новое, изломанное, страшное. Почти все дома лишились крыш, вместо них чёрными рёбрами возвышались балки и опоры. Индро не знал, что страшнее: этот вид, эта вонь или жуткая тишина. В деревне никогда по-настоящему не было тихо даже ночами, а уж утром и подавно. Блеяли козы, мычали коровы, отправляясь на пастбище, петухи оглашали округу гордыми, громкими криками, возвещая начало нового дня. В этот час точно хлопали бы двери и скрипели несмазанные петли ставен, доносились бы голоса… Тишина окончательно сломила волю Индро. Он не смог идти дальше, прижался к Сивкиной шее, зарылся лицом в густую длинную гриву и горько, навзрыд заплакал, не в силах сдерживать боль внутри. Словно все эти недели она лишь становилась больше, зрела в душе, как гнойник — и прорвалась теперь, одновеменно неся и страдания, и облегчение. Он прижимался к тёплой конской шее, гладил мягкую шкуру, а в голове ни единой мысли не осталось, только осознание страшной потери и невозможности ничего исправить. В этом гиблом месте словно вовсе жизни не осталось, и сам Индро словно одной ногой ступил в могилу, поэтому цеплялся за единственное живое, что могло удержать его — за серую кобылу, его верную спутницу. Индро и не думал даже, что в нём может оказаться столько слёз. Он насилу заставил себя отпустить Сивку, всё ещё всхлипывая и едва дыша. Даже запах словно потерял над ним былую силу — по сравнению с душевной болью телесные невзгоды немного померкли. Пришлось высморкаться, прополоскать водой рот и вытереть лицо. «Слава Богу, никто не видит меня сейчас, — в отчаянии думал Индро. — Разревелся, как баба… Господи… Я же ещё самого страшного не видел!» Решившись, он отогнал все лишние мысли и отправился туда, где, как он помнил, остались родители. Первое встреченное по пути тело поразило его своей непохожестью на человека — он даже не знал, кто это, не мог бы теперь сказать. Слишком много времени прошло, солнце и дождь сделали своё дело, это и не тела уже были, а останки. Затем Индро нашёл Бьянку. Помнил, где оставил её в тот раз, когда он нашёл тело, хотя и хотел бы забыть... Постояв немного рядом, двинулся дальше. Больше Индро нигде не останавливался, пока не дошёл до дороги, ведущей к замку, на которой лежали двое — рядом, как он и оставил их тогда. «Совсем на них не похоже, — подумал Индро. — Это и не они вовсе. Уже — нет”. Разбойники не оставили ни обуви, ни ремней, забрали даже простой медный крестик, который носила мать. Индро вроде и видел куски голубого платья, и узнавал позу, в которой родители погибли, но не верил, что это и правда могли быть они. Он помнил мамину улыбку, помнил мудрый взгляд отца, и в костях, едва прикрытых остатками плоти и остатками ткани, их было никак не узнать. И боль, и чувство потери словно притупились, не ушли до конца, но встали за стеной, ожидая своего часа. Поэтому когда Индро достал свёрток с тканью и лопату, его глаза оставались сухими. Он не говорил с Сивкой и не отвлекался. Руки словно жили своей жизнью, пока укладывали останки на ткань, переносили скорбную ношу к дому и рыли могилы под липой. Он выкопал три — позаботился и о Бьянке тоже. К полудню всё было сделано. Индро постоял возле дерева, не в силах даже помолиться как следует, и, с трудом взобравшись в седло, уехал прочь, не оглядываясь. Вместо долгожданного облегчения от выполненного долга он ощущал теперь лишь пустоту.