Исповедь Дракона

Привратник проводил Индро к брату Петру, усталому монаху лет пятидесяти. Тонзуру ему выбривать, видно, не приходилось — на почти лысой голове оставались лишь куцые клочки седых волос, да и то лишь в нижней части. Словно в насмешку, брови у брата Петра были длинные и кустистые, нависающие над глазами, как птичьи крылья, и даже из ушей торчали кудрявые серебристые пучки. Услышав, что прибыл новый послушник по имени Карл, он поджал губы и покачал головой. — Мы ждали тебя гораздо раньше, — заявил брат Пётр, принимая из рук Индро письмо. — И почему ты без охраны, без сопровождающего? — Мой сопровождающий оставил меня у ворот, — бодро соврал Индро. — Дальше я уже сам пошёл. — Ох… Не очень-то заботливо с его стороны. В последние дни у нас тут такая суета, то, значит, месяцами ни одного нового послушника не было, а нынче — друг за другом идут, поди ж ты! Один даже без письма явился, да так спешил, будто ему земля пятки жгла… «Ага! У Святоши вряд ли было письмо. И он как раз-таки должен был торопиться», — смекнул Индро. — И как же вы его приняли, без письма? Не подозрительно ли это? — спросил он брата Петра. — Он священник, знает латынь и порядки в монастыре, так что взяли его без колебаний, по крайней мере, временно. Думаю, бежал он от кого-то, да только вот в наши дни чего только не делается — мало ли, почему священник мог заиметь врагов. Люди вовсе страх перед Богом потеряли… Впрочем, твой случай совсем иной. Читать-то умеешь? — Конечно, — поспешно отозвался Индро. Он и не лгал ведь: умел читать, а про скорость, с которой мог осилить хотя бы страницу, никто и не спрашивал. — Хорошо. Итак, готов ли ты, сын мой, вступить в орден святого Бенедикта и отринуть все мирские соблазны? Перед мысленным взором промелькнул образ Яна напротив распахнутого окна, вспомнились почему-то его ладные ноги в узких шоссах, перехваченные подвязками… Индро сглотнул густую слюну и ответил: — Да, я готов. — Хорошо. Значит, настала пора избавиться от всего того, что связывает тебя с мирской жизнью. Сказав это, брат Пётр отвёл Индро в небольшую комнату во флигеле, велев переодеться в рясу цвета пыльного холста, жесткую и тяжёлую, с узкими рукавами и обычной верёвкой вместо пояса. Даже обувь выдали новую — видно, чтобы у будущего послушника совсем ничего не осталось в напоминание о мирской жизни. От грубо обработанной небеленой шерсти шея тотчас начала зудеть, словно от крапивы. Ощущая себя странно в таком длинном одеянии, без привычных шоссов, Индро никак не мог успокоиться и одёргивал рясу, словно она, будучи длиной по щиколотки, могла случайно оголить срамные места. Вскоре брат Пётр явился, чтобы забрать вещи. Расставание с мирским стало для Индро тяжёлой потерей. Особенно сложно было решиться снять с шеи крест, который он носил, сколько себя помнил. А что уж говорить про подарки Яна! Ведь Индро даже не успел толком привыкнуть носить их, и уже приходилось отдавать, да ещё и без возможности вернуть. Хотя брат Пётр и топтался в дверях, со значением поглядывая на сложенные стопкой вещи, Индро помедлили немного, чтобы последний раз провести кончиками пальцев по вышитым у ворота изящным птичкам. Казалось, будто вместе с рубахой он потеряет и благодать, которой его осчастливила панская милость. Горько это было, но пришлось со вздохом отступить прочь, чтобы дать брату Петру дорогу. Тот кивнул, сгрёб всё имущество нового послушника с постели и сообщил, что настоятеля о прибытии Индро оповестили, письмо он видел и согласие дал. Было велено ждать до утра, отдыхать и молиться. Больше, по правде говоря, заняться было нечем: в небольшой комнате кроме постели, небольшого стола, умывальника и Библии ничего не было. Когда за братом Петром закрылась дверь, одиночество и страх навалились на Индро так резко и сильно, что он повалился на постель, хватая воздух, словно выброшенная на берег рыба. Вроде бы и вдыхал всей грудью, а всё равно было мало. Вдруг Индро понял, в какую ловушку его привели панские поручения. А что, если он и правда никогда отсюда не выберется? Как бы Индро ни верил в Бога и ни желал быть добрым христианином, провести остаток жизни в молитвах и смирении ему вовсе не хотелось. Только ведь начал жить по-настоящему! Пан Радциг взял на службу, Ян одарил своей милостью… Индро даже учился, как сражаться, и участвовал в настоящей битве в Прибыславице — разве не там его судьба? Неужто вместо того, чтобы скакать на коне подле пана, разить врагов мечом, наслаждаться пирами и, кто знает… может, даже любовью, его дни пройдут в окружении гулких стен и пыльных книг, в постах, строгости и лишениях, а единственным способом хоть немного скрасить безрадостное бытие станет жалоба на выдуманную болезнь и несколько дней в лечебнице, где ему в виде исключения дадут немного мяса? Но что хуже всего, он ведь никогда не увидит тогда тех, кого знал. Фрицек, Матуш и Матей, Йоханка, Тереза… пан Ян. Ужас осознания полоснул по сердцу остро и резко. Никогда… Или, может, раз или два, если бы тот заболел и приехал лечиться… Да и то вряд ли. У пана ведь своих лекарей в достатке, а с церковниками иметь дело Ян не любил. Индро свернулся в клубок на тонком матрасе, обнял колени руками и спрятал лицо в складки рясы. «Я не смогу этого вынести, — в отчаянии думал он. — Я сбегу! Найду способ… Пусть даже со Святошей ничего не выйдет, буду искать возможность выбраться. Я никак не могу провести тут всю жизнь!» Не ясно было, долго ли Индро лежал так, пытаясь успокоить дикую скачку мыслей, где одна была безрадостнее другой. Звук открывающейся двери заставил его встрепенуться и сесть, спустив ноги на каменные плиты пола. Незнакомый монах молча вошёл в комнату с миской, ломтем хлеба и кружкой в руках, поставил ношу на стол и вышел прочь, так и не проронив ни звука. Даже не глянул в сторону Индро, словно его вовсе там не было. Несмотря на горестные размышления, пренебрегать трапезой не стоило. Оказалось, подали густую, тёплую похлёбку с репой и капустой. В кружке же был травяной настой. Есть хотелось страшно, поэтому Индро счёл, что, может, всё не так уж и плохо — на сытый желудок жизнь всегда казалась получше, да и думалось легче. После ужина он попытался выйти из комнаты, чтобы размять ноги, но монах, видимо, служивший здесь кем-то вроде надзирателя, тут же пресёк это намерение и строго запретил ходить куда-либо, кроме нужника. Пришлось Индро провести остаток вечера взаперти за чтением Библии, пока совсем не стемнело. Несмотря на усталость, он никак не мог заснуть, ворочался с боку на бок, одолеваемый сомнениями и страхом. А ну как всё-таки придётся пролить кровь на святой земле? Бог за такое обязательно накажет, даже если выйдет сбежать отсюда незамеченным. Если же скрыться не выйдет… Кара за такое злодеяние будет ужасной, в этом не приходилось сомневаться. И это ещё не всё! Кто знает, учтёт ли Бог, что Индро дал обет, который не собирался соблюдать, по приказу своего пана, или всё равно отправит в Адское пекло? Измученный в край, он закрыл глаза и постарался представить что-то хорошее. Первой на ум пришла Скалица. Дом… Мать и отец живы… Да и все остальные тоже. Индро вообразил, как жарким погожим днём вышел бы на крыльцо. Поспать он любил подольше, так что к этому времени мать обычно уже хлопотала во дворе, а отец был в кузнице, чтобы успеть поработать до жары. Он даже запах дома помнил: дерево и пыль, дым, аромат материнской стряпни… От такой благостной картины на сердце стало легче. Тогда Индро решился помечтать о том, чего никогда не было. Что могло бы сделать момент ещё лучше? Пожалуй, только одно — будь у него шанс видеться с Яном. Только вот если бы не всё, что случилось со Скалицей и родителями, пан Радциг не оказался бы в Ратае и не взял Индро на службу, а значит, тогда и паныча он увидел бы, дай Бог, раз или два в жизни, да и то благодаря невероятной удаче. Если бы, скажем, отправился в город по делу, а Ян как раз тогда же решил проехать мимо на коне. И самым большим, на что при этом оставалось уповать, стал бы брошенный Яном взгляд… А если бы он вовсе не был бы панычем? Простым крестьянским парнишкой Яна Индро вообразить не мог, конечно. Может, сыном купца? Почётно и уважаемо, семья с достатком поболее многих… Тогда Ян, хоть и был бы поважнее остальных ребят, всё-таки мог жить как все, ходить на рынок и на танцы, а Индро, как сын кузнеца, точно подружился бы с ним. Ох, как бы девки головы сворачивали, глядя Яну вслед! Не стоило сомневаться, что даже будучи одетым намного проще, он был бы очень хорош собой. Ярко представилось, как жарким днём Индро зашёл бы за ним, чтобы вместе отправиться на берег озера. Ян виделся Индро лежащим на примятой густой траве, с соломинкой в зубах и венком из ромашек, венчающим растрёпанные от ветра волосы. В простых шоссах и рубахе из неокрашенного льна… Или ещё лучше — в одной нижней рубахе и брэ, мокрых после купания. Тонкая светлая ткань всегда липла к телу, так что зрелище стало бы усладой для глаз. Не говоря уже о том, что Индро представил Яна без сапог. Волнительная картина: обнаженные от колена и ниже ноги с узкими, изящными стопами, очерченные влажным льном сильные бёдра, закатанные рукава, открывающие предплечья… Только пятки были бы не такими нежными, как нынче, ну так и что с того? Индро прерывисто вздохнул и перевернулся на другой бок. — Кто это тебе венок подарил с утра пораньше? — спросил бы он Яна. И тот ответил бы, махнув рукой: — Ой, да ну её, спасу никакого нет, надоела! Не хочу даже упоминать всуе, а то легка на помине, явится ещё. А потом, быть может, они пошли бы вновь окунуться в озере, и Индро увлёк бы Яна в зелёный шатёр из ивовых ветвей, скрывая их от возможных любопытных взглядов, если кто-то бы ещё решился отправиться сюда или, не приведи Господь, увидел бы с другого берега. И там… Там бы Индро поцеловал мягкие, прохладные губы, запустил пальцы в золотые волосы и скинул венок в воду — пусть себе плывет, куда Богу угодно, лишь бы от Яна подальше… Нет, это уж слишком смело. Может, Ян лежал бы на берегу, закрыв глаза и греясь на солнышке, касаясь Индро плечом? Ему и такое виделось невозможным счастьем, будоражащей кровь близостью. Ведь он уже вкусил этого, притом не единожды. Помнил, как спал подле Яна, чтобы согреть его теплом своего тела в лесу — от усталости уснул слишком быстро и не осознал сразу, что произошло, зато уж когда проснулся поутру, лежал тихонько, боясь шелохнуться, едва дышал даже, чтобы отсрочить момент пробуждения. Спина Яна казалась горячей тем прохладным ранним утром. Индро ощущал каждый его вдох и выдох, и сам не понял даже, зачем подстроился под чужое дыхание, хотя собственное сердце билось слишком уж часто для такого. Было ещё кое-что: воспоминание, как он заботился о раненой ноге Яна. Довелось ведь коснуться обнажённой кожи! Тогда Индро не понимал причины волнения, списал всё на страх после схватки с половцами да беспокойство за паныча, только теперь вспоминал всё это совершенно иначе. Если бы он только знал уже тогда про свою грешную слабость… Как бы смаковал каждый миг, когда Ян опирался на Индро, приобнимая его рукой, пока они ковыляли до Ратае! И как же жаль, что не хватило сил, чтобы облегчить страдания паныча и понести его на себе — едва ли Индро смог бы осилить даже пятую часть пути с такой ношей. Отчётливо помнился и момент, когда Индро застал Яна в его комнате без обуви, босым — даже сейчас при мысли об этом из груди вырвался судорожный вздох. Перебирая драгоценные моменты встреч, прикосновений и разговоров, словно чётки, Индро бесстыдным образом наслаждался каждым. Все вместе они собрались в его личную сокровищницу, о которой не знала ни одна живая душа, и которую никто, никогда не сможет умыкнуть. На чём же он остановился? Ах да, они с Яном лежали бы, касаясь друг друга плечами, на берегу, в тени старой ивы.Тепло и ласковый ветер казались бы особенно приятными после прохлады вод тихого озера. И никто не увидел бы ничего недостойного в этом, даже сам Ян, поэтому Индро мог долго нежиться вот так и растягивать удовольствие от близости… Так сладко мечталось об этом, что он не смог удержаться. Лишь бросил взгляд на дверь и прислушался, не донесётся ли звук чьих-то шагов, и дал страсти волю, лаская себя рукой. В мыслях мелькали яркие всполохи мечты: Ян на траве в мокрой рубахе, Ян в озере жарким днём и Ян вечером, на танцах, смеющийся и счастливый, с венцом из ромашек на золотых волосах… Казалось, только что пальцы сжимали лишь едва привставшую плоть, а вскоре уже скользили по твёрдому, готовому к бою орудию. Голубые глаза и улыбка, от которой становился заметным небольшой старый шрам на щеке, длинные пальцы, обхватывающие перо или натягивающие тетиву, изящные ключицы и кучерявая поросль на груди, видимые в распахнутом вороте рубахи, коротко стриженый затылок и шея с крапинками родинок — представляя всё это, Индро закусил губу, сдерживая грешный стон. Касание загрубевших, мозолистых пальцев к нежной коже заставляло плясать на острие между желанием убрать руку и продолжать быстрее и сильнее. Кончик сочился чем-то густоватым и скользким, как бывало иногда, если Индро накрывало волной похоти слишком уж сильно — он подхватил и растёр это всей длине. Внезапная мысль пронзила словно молнией: а ведь Ян-то наверняка тоже баловался таким действом, мечтая о какой-нибудь особенно пригожей девице. Раньше Индро и не осмелился бы помыслить о том, что пан, пусть даже его ровесник, мог бы… Но он ведь тоже человек. Ян и пьёт, и ест, и нужник посещает — в этом Индро убедился неоднократно, пока тащил раненого паныча из леса. Значит… Мог бы тоже таким заниматься! Наверняка это дьявол искушал Индро, зная, что тот на пороге принятия обета, поэтому показал самую развратную и одновременно прекрасную картину перед его мысленным взором: распластанный на кровати Ян, в его комнате, освещённой лишь одинокой свечой… Почему-то он лежал под тонкой простынёй — Индро не видел паныча без одежды целиком и не осмелился наяву представлять спрятанное от него и от других. Но вот вообразить, что Ян согнул бы одну ногу, давая себе больше простора, он мог. Как и то, что под тканью без труда угадывались бы движения руки, ласкающей мужское естество, неторопливо, словно смакуя момент. Ян бы, может, даже глаза закрыл, а губы, наоборот, остались бы приоткрыты в беззвучном стоне… Тело Индро изогнулось, влекомое зовом наслаждения. Он сжал себя крепче и провёл несколько раз вверх и вниз сильно и быстро, прикусив губу до боли. Страсть прорвалась наружу горячей влагой, окропившей живот и руку, и он обмяк в постели без сил, содрогаясь от волн удовольствия, которые возвращались к нему после окончания, словно эхо со дна колодца. — Вот тебе и раз, — пробормотал Индро растерянно. Вообще-то ему полагалось молиться и смирять мирские страсти, а не предаваться им в стенах монастыря. Индро смыл с себя следы греха, воспользовавшись умывальником, и помолился о прощении. Оставалось лишь надеяться, что Бог смилостивится и не станет карать его за рукоблудие на святой земле. В конце концов, он ещё не стал монахом, не принёс клятв и даже не находился в самом здании монастыря, ютясь во флигеле подле сторожки. Всё это выглядело слабым оправданием, на самом-то деле, только вот лучшего Индро все равно измыслить не мог. Вспомнив распоряжения священника из Ратае, к которому обращался после Прибыславицы, он прочитал Отче наш пять раз, а после забылся тревожным сном. Время пролетело незаметно — казалось, Индро только что смежил веки, а брат Пётр уже явился и разбудил его, велев одеваться и следовать за ним. Темнота стояла хоть глаз коли. Отчаянно зевая, Индро брёл за братом Петром, силясь разглядеть, каков монастырь был изнутри. Стало ясно лишь одно — велик, с множеством коридоров, внутренним двором и бесконечной чередой помещений, скрытых от любопытного взора тяжёлыми дверями. Индро видел и других монахов. Те скользили, как тени, и устремлялись в одном направлении, словно мотыльки, к высокому проёму, откуда лился неяркий свет. Распахнутые настежь тяжёлые двери вели в костёл. Фрески, фигуры святых, высокое резное ретабло — Индро вроде и видел это всё, но словно не наяву. Он встал в месте, куда не доставал свет от свечей, чтобы привлекать меньше внимания. Казалось, что он вот-вот проснётся в своей уютной комнате в Пиркштайне, и всё это окажется дурным сном… Начали службу. Отчаянно сдерживая зевоту, Индро стоял со склонённой головой, повторяя слова за остальными — уж как слышал и как мог. Глаза упрямо закрывались. Служба длилась, длилась и длилась, одни молитвы сменялись другими, перемежаясь чтением псалмов… Раньше Индро и не думал даже, что можно задремать стоя. Теперь вот узнал — и не то что бы ему это сильно понравилось. Спустя целую вечность за окном забрезжил розоватый рассвет. В душе родилась робкая надежда, что совсем скоро всё закончится, и можно будет если не поесть, то хотя бы присесть. Стоило бы, пожалуй, заранее узнать об укладе монастыря, прежде чем решаться на такое дело. Если бы не срочность, Индро бы позаботился об этом. Да что уж говорить теперь… Когда всё закончилось, он с трудом сдержал вздох облегчения, но радовался зря: после ночных бдений с молитвами полагалось немного времени на покой, а затем следовала короткая утренняя служба, во время которой всех новоприбывших должны были принять в послушники. Выяснилось, что Индро повезло — он явился аккурат ко дню святого Прокопия, а вот остальным желающим вступить в орден пришлось ждать этого праздника. Положенное на отдых время Индро проспал в той же комнате, где ночевал. Казалось, прошло всего несколько мгновений, а брат Пётр снова нетерпеливо постучал в дверь. При свете солнца костёл выглядел совсем иначе: стройные колонны возносились на невозможную высоту, яркие золотые лучи пронзали цветные витражи и летели вниз, словно копья. В них были видны танцующие на сквозняке пылинки. Индро вдруг ощутил себя таким же маленьким, как эти песчинки, и таким же беспомощным — разве мог он воспротивиться воле ветра, играючи кружившего душу то тут, то там? Несколько монахов пели, и стройный хор их голосов звучал особенно торжественно благодаря величественным сводам, в которых звенело гулкое эхо. — Кхм-кхм, — кашлянул брат Пётр. Это вывело Индро из оцепенения. Он, оказывается, замер прямо в дверях и глазел, задрав голову — стыдно стало за своё искреннее удивление. Брат Пётр повёл Индро к алтарю, справа от которого выстроились четверо в облачении послушников. У настоящих монахов были капюшоны и рясы тёмно-коричневого цвета, подхваченные кожаными поясами. Это уж не говоря о тонзурах, разумеется… «Мне же сейчас тоже макушку обреют, — вдруг понял Индро. — Ох, плохо это… Потом придётся избавиться от остальных волос тоже, чтобы никто не заподозрил во мне беглого послушника». Такому он вовсе не был рад. Вряд ли лысая голова сильно украсила бы Индро… Что бы сказал на это Ян? Пошутил бы, наверное, что теперь уж точно блох у холопа не осталось… Мысль о Яне пришлось отмести подальше, как совершенно неподобающую. Шутка ли: Индро готовился стать послушником в монастыре, мечтая при этом о прекрасном паныче, ещё и дав волю желаниям плоти! Это ведь никуда не годилось. Виновато потупив взгляд, Индро встал вместе с другими, готовыми покинуть мирскую жизнь. Все послушники оказались довольно молоды. «Что же привело их сюда? — подумал Индро. — И кто из них Святоша?» Стоило ему занять своё место, пение стихло, отзвенев отголосками где-то над головой. Пожилой, очень худой монах с лицом, изрезанным резкими, глубокими морщинами — настоятель, видимо, — повернулся к братьям лицом и поднял распростёртые руки. — Сегодня мы собрались, чтобы поприветствовать новых послушников, желающих стать одними из нас, — объявил он глубоким, чистым голосом. И вдруг шагнул прямо к Индро, продолжив речь: — Дорогой брат, забудь свою прошлую жизнь и восславь своё новоё призвание в Ордене святого Бенедикта! Настоятель сложил руки в молитвенном жесте, Индро же стоял, бросая взгляды украдкой на других послушников — он понятия не имел, что ему нужно делать. Тем временем настоятель произнёс: — Opus Dei, oboedientia, opprobia — служба Господу, смирение и стойкость перед лицом лишений. Вот три столпа, на которых зиждется наш Орден, который с сего дня становится и твоим. «Мне что-то надо делать? Надо ли отвечать?» — запаниковал Индро, быстро оглядываясь кругом, словно пытаясь найти подсказку. Сердце забилось чаще, он сглотнул и посмотрел на настоятеля, но тот, слава Богу, видно, не ждал ничего, потому как начал петь: — Suscipe me, Domine, secundum eloquium tuum et vivam, et non confundas me ab expectatione mea. Вдруг он умолк. Воцарилась тишина. Индро разглядывал каменные плиты пола, думая, что вот-вот всё продолжится, но тут сосед тихонько пихнул его в бок и прошипел: — Пой! «Что же петь, Господи Иисусе!» — в ужасе пытался понять Индро. Его бросило в жар, спина мигом вспотела. «Может, надо за настоятелем повторить? Да я же не помню, что он там пел-то!» — Suspi me, Domine, secunda, — протянул он и запнулся, совершенно не зная, как было дальше. Собственный голос звучал просто ужасно в сравнении с настоятелем и хором — певческим даром Индро Бог не наделил. Тишина ощутимо давила на плечи. Индро чувствовал, что делает всё не так, и что на него смотрят — всё, в первую очередь, настоятель. А ну как сейчас выгонят? Поймут, что он самозванец?.. — Еloquium tuum et vivam, — шепнул сосед. Вроде и тихо, но Индро мог поспорить, что услышали это все. — Еloquim tuum en vivan, — повторил Индро и покосился на парня справа в надежде, что тот вновь придёт на помощь. — Еt non confundas me ab expectatione mea, — подсказал он. Индро послушно пропел: — Еt non confundus me am expectatione me-e-e, — тут воздух у него закончился. Индро торопливо вдохнул его, успев, впрочем, увидеть выражение лица настоятеля — словно у того заболели все зубы разом. Пришлось закончить финальным: — А-а! Мгновение настоятель взирал на Индро в некотором сомнении, но затем неслышно вздохнул и произнёс: — Прими своё новое имя, брат Григорий, и носи его с честью. Добро пожаловать, брат! С этими словами настоятель состриг прядку волос Индро, чем снял немалый груз с души. Тонзуру брить, видно, пока не полагалось — наверное, много чести для таких желторотиков. После всё повторилось для каждого из послушников. Как же обидно было, что Индро выпало быть первым! Если бы он стоял вторым, то уж догадался бы, как говорить. «Ладно, хорошо хоть, что меня приняли и никто ничего не заподозрил», — утешил он себя в мыслях. После настал черёд песнопений, совместных молитв и, после завершения всех церемоний, долгожданный завтрак. В трапезную Индро шёл, ощущая слабость в коленях и пытаясь успокоить биение сердца. Он едва ли замечал окружение, брёл, будто пьяный, и очнулся лишь, обнаружив себя сидящим на лавке за столом, с едой перед носом. Монастырские харчи оказались отличными: помимо хлеба и каши с ложкой мёда дали по яйцу, а ещё разбавленное пиво — только вот сильно радоваться не стоило, судя по тихим разговорам, такое тут бывало лишь по праздникам. Ели монахи неторопливо, явно смакуя пищу. К такому Индро не привык, поэтому вскоре его миска оказалась пустой, и он неловко оглядывался по сторонам, не зная, как быть дальше. Его кто-то тронул за плечо — уже знакомый Индро брат Пётр стоял за его спиной. — Вижу, ты уже закончил трапезу, — произнёс брат Пётр. — Мне велели показать новым послушникам монастырь и объяснить распорядки. Следуй за мной. Собрав всех четверых, брат Пётр отправился из трапезной прочь. Когда они вышли в крытую галерею, опоясывающую внутренний двор, Индро решился поблагодарить Антония. Они шли позади остальных, пока брат Пётр рассказывал что-то про историю монастыря. — Спасибо, что спас меня во время церемонии, — шепнул Индро брату Антонию. — Я так растерялся, всё позабыл. — Рад помочь тебе, брат, — тот ухмыльнулся. — Латынь ты не знаешь, не правда ли? Не волнуйся, в скриптории тебя быстро научат. Как ты попал сюда? По своей воле? «Раз уж я изображаю Карла, надо следовать его истории. Так сам себя не запутаю», — решил Индро и ответил: — Нет, что ты! Меня наказали. Была бы моя воля, я бы до сих пор в корчме пил да девок в банях щупал. А ты сам? — Я был торговцем. Неудачливым… Книги и учёба мне всегда нравились. В монастыре же и накормят, и научат — чем не жизнь? — Откуда же торговец латынь знает? — удивился Индро. Брат Антоний махнул рукой. — Да ну что ты, я ж всего лишь пару фраз для церемоний выучил. Тем временем брат Пётр провёл стайку новоприбывших во внутренний двор и остановился на небольшой площадке посреди него, где сходились четыре посыпанные мелкими камешками тропинки. Зверобой и мята, лаванда, маки и шалфей — из того, что Индро успел заметить, можно было бы смело сделать вывод, что это место служило не только для услаждения взора, но и обеспечивало запас лекарственных трав для всяческих снадобий. — Здесь, как вы видите, небольшой сад, — брат Пёрт обвёл рукой всё кругом. — После ужина у нас есть немного свободного времени для раздумий, и раз уж лето, почти все братья проводят его тут. Только не вздумайте… Он осёкся, потому что услышал приближающийся топот и крик: — Брат Пётр! Беда! Беда-а! Из-за колонн показался пузатый низенький монах с сияющей лысиной на макушке. — Что за напасть? — забеспокоился брат Пётр. — На кухню, скорей! Брат Феофан обварился! — Господь всемилостивый! — брат Пётр всплеснул руками и, повернувшись к своим подопечным, велел: — Оставайтесь здесь! Цветы не топтать! Ждите меня! А после опрометью бросился в направлении трапезной. Вскоре во внутреннем дворе остались лишь четверо послушников. Что делать, было совершенно не ясно. Сколько ждать — тоже. С любопытством разглядывая остальных послушников, Индро отметил, что один из них, наречённый Йодоком, был старше, чем сперва показалось. Братья Лукас и Чиж выглядели ровесниками Индро, а вот возраст Антония понять оказалось нелегко. Вроде и не стар, но и не юн… — Ладно, всяко лучше, чем работать, — беспечно бросил брат Чиж и уселся на скамью в тени куста шиповника. Брат Йодок громко фыркнул. Отчего-то он сразу Индро не понравился, и дело было не только во внешности, хотя и ею Бог Йодока не побаловал: мало того, что крупный, широкий нос явно был сломан, оставшись свёрнутым набок, так ещё и мясистые, яркие губы его вовсе не красили. Чувствовалось в нём нечто неприятное, во взгляде ли, в том ли, как держался — Индро решил присмотреться к нему повнимательнее. Он и сам уселся на скамью, чтобы дать отдых ногам. Брат Лукас устроился на соседней, чуть поодаль, а вот Йодок упрямо остался стоять. — Что ж вы все такие кислые, а? — продолжил Чиж и обратился к Йодоку: — Вот ты, скажем… Как здесь оказался? Тот недовольно скривил некрасивые губы. — Да чтобы с голоду не помереть! Спину гнуть что так, что эдак пришлось бы, но в монастыре всё равно, каков урожай, была ли засуха, взошли ли посевы… Отец мой, дай ему Бог здоровья, насилу денег собрал, лишь бы меня сюда отправить. Он у меня всю жизнь землю пахал и хотел мне лучшей доли. «Ишь, и этот тоже из простых, — подумал Индро, с подозрением оглядывая брата Йодока. — Что-то нечисто с ним!» — Поделись с нами и ты, раз такое дело, — благодушно предложил Антоний Чижу. Тот пожал плечами. Он был высок, но уж больно худ и страшно лохмат. Видно, волосы вились — такому или отращивать их, чтобы собирать в хвост, или сбривать подчистую, иначе вечно будет гнездо на голове. Снисходительный тон и высокомерный вид Индро не удивили, однако и приязни не вызвали. — Батюшка у меня очень уж богобоязненный пан, — пояснил Чиж. — Мало того, что сызмальства мучил постами да молитвами, когда занемог, решил, что Богу надобно одного из сыновей отдать. Тем более, раз уж их трое! Я самый младший, и мне не посчастливилось исполнять волю родителя. Ноги бы моей тут не было! — Ты бы поостерёгся такое говорить, — взвился Йодок, с явным неодобрением взирая на Чижа. — А то, знаешь ли, тут и до богохульства недалеко! — Ох, да брось, тут никого нет, кроме нас четверых! Если только кто-то слишком уж послушный не решит языком молоть, — заявил Чиж, прямо глянув на Йодока. Тот пробормотал что-то невразумительное, но явно стушевался. Брат Антоний примиряюще поднял руки: — Братья, ну что же вы, первый же день — и уже ссоры! Пусть брат Лукас расскажет о себе, а мы послушаем. Упомянутый Лукас аж подскочил на скамье от такого предложения. Судя по широко распахнутым глазам и учащённому дыханию, он перепугался до полусмерти. «Если боится — может ли оказаться Святошей? — раздумывал Индро, разглядывая брата его. — Хотя… Святоша-то отчаянный разбойник и головорез. Этот-то уж больно робок для такого…» Из всей четвёрки брат Лукас был самым пригожим. Большие, блестящие карие глаза придавали ему сходство с перепуганным оленем, замершим в момент, когда под ногой охотника хрустнула предательская сухая ветка. Не успеешь натянуть тетиву — одни мощный прыжок, и нету оленя, лишь колышутся потревоженные травы и кусты. — Зачем это всё?! — выпалил Лукас. — Мирскую жизнь я оставил за воротами, что и вам советую сделать. Нечего о таком рассуждать! — Хорошо, хорошо, — уверил его Антоний. — Что же, не будем настаивать, коль ты не желаешь делиться. Послышались торопливые шаги. Все трое тут же вскочили на ноги, и как раз вовремя: во внутренний двор вернулся брат Пётр. — Не потоптали здесь ничего? — спросил он, цепко оглядев цветы вокруг. Поняв, что всё в порядке, смягчился: — Хорошо. Ох… Вот ведь напасть! Ежели кому из вас выпадет послушание на кухне, уж постарайтесь быть осторожнее. Продолжим же осмотр! Монастырь был огромным, много больше, чем казалось снаружи. От обилия правил и строгости голова Индро шла кругом, и вскоре бесконечные запреты, правила, лестницы, коридоры и двери начали путаться памяти — в таком месте легко заблудиться или нарушить устав ненароком! «Значит, придётся поспрашивать других братьев и запоминать всё крепко-накрепко, — решил он. — Иначе сбежать отсюда не получится». Главное запомнилось сразу — нужник, спальня, трапезная и костёл, а с остальным Индро не был так уверен. Скрипторий поразил его количеством книг. В просторной комнате, заставленной тяжёлой мебелью из тёмного дерева, даже запах был какой-то особенный. Высокие шкафы с полками пестрели самыми разными фолиантами, и тонкими, и толстыми, в крашеной коже и обычной. Были здесь и свитки, и стопки чистого пергамента… Индро с благоговейным трепетом оглядел всё это, недоумевая, разве можно всё это осилить за одну человеческую жизнь? Если только читать как Ян — вот уж кого можно было заслушаться. Читал паныч так же споро, как и говорил, да ещё и с выражением. В его исполнении любая, даже самая скучная фраза звучала ярко и интересно… Он бы, наверное, справился бы со всеми этими фолиантами, если бы захотел. С губ Индро слетел лёгкий вздох. Брат Пётр понял его по-своему и осёкся посреди речи, суть которой ускользнула от сбежавшего в мечты о Яне Индро. — Что, брат Григорий, с грамотой у тебя дела плохи? Не видя смысла скрывать очевидное, Индро развёл руками: — Я осилил её, но с трудом… Не давалась мне наука! Мечом махать — ещё куда ни шло, а вот корпеть над пергаментом… — Кровь горячая, а? — брат Пёрт покачал головой. — Придётся тебе смириться, брат мой. Здесь ты будешь заниматься тем, чем велено. С сегодняшнего дня и начнёшь как раз! Ваше послушание начнётся прямо здесь. Брат Иероним объяснит задания и проверит потом их выполнение. На этом я вас оставлю. Сказав это, он и правда удалился, притворив за собой дверь. Индро же, переглянувшись с другими послушниками, тяжело вздохнул — его сердце терзало смутное предчувствие, что вряд ли брат Иероним сильно порадуется результатам послушания.