Watashi no kokoro

Дни в доме клана Нива текли, словно медленная, спокойная река. Безымянный юноша стал его тенью — любопытным, улыбчивым и при этом невероятно старательным помощником. Он схватывал всё на лету, будто знания уже были заложены в него и требовали лишь лёгкого толчка. Как правильно подметать татами, как сортировать свитки в кабинете Нивы, как поливать карликовую сосну в саду — всё это он выполнял с безустанным рвением. И при этом странный юноша в кимоно не знал, для чего нужны сауны, зачем спать ночью и пить чай. Ну не смешно ли? Думая об этом, Нива всё чаще присматривался к сиротке, подмечая странности. Да и все домочадцы это видели: дети Нивы подтрунивали над ним, смеялись, но без злобы. Он ведь всегда играл с ними, уделял им время. И даже со странностями, но детская душа тянулась к необычному юноше. — Нива! С возвращением, — он каждый раз радостно выбегал его встречать и кланялся с улыбкой, прежде чем начать восторженно: — Представляешь, мне дали имя! Нива, оно прекрасно... Дети называют меня так постоянно. — Да? — тот с обычной улыбкой погладил юношу по голове. — Что же это за имя? — Ка-бу-ки-мо-но! — юноша засиял. Он сиял ещё шире, жмурясь от удовольствия, словно котёнок на солнышке. Юноша просто обожал, когда Нива гладил его по голове при встрече. Да и устоять перед этим было невозможно — не в силах унять дрожь, он смотрел на своего благодетеля глазами, полными безграничного счастья и надежды. Однако на сей раз господин Хисахидэ едва смог сдержать на лице кривую улыбку, скрывая нахлынувшую тревогу. — Ты уверен, что оно тебе нравится? Я могу придумать-.. Нет. Мы. Мы можем с тобой придумать что-то другое. Это имя, которое тебе дали, оно ведь означает... — «Странный человек в странной одежде», короче говоря «чудак», — ответил за него юноша, кивнув. Но не переставал расплываться в улыбке, рука его потянулась к груди, там, где должно было быть сердце: — Правда же здорово? Я так рад, что могу принадлежать этому месту... «Я человек. Человек. Мне неважно какой, но дети Татарасуны считают меня человеком...» — и он улыбался шире. Тихий смешок застрял в горле у Нивы. Он смотрел на сияющее лицо юноши, на его глаза, полные неподдельной радости от такого прозвища. В них не было ни капли иронии или стыда. Только чистая, почти болезненная благодарность. «Кабукимоно...» — мысленно повторил Нива. Да, это было точное определение. И от этой точности сжималось сердце. Он хотел было возразить, предложить что-то более благородное, но увидел, как пальцы юноши непроизвольно сжали ткань кимоно над грудью. Жест был полон такого наивного, доверчивого счастья, что все слова застряли в горле. И он позволил юноше — Кабукимоно — увлечь себя в дом, заливая его рассказами о том, как он помогал на кухне чистить овощи, как поливал сад, не пролив ни капли мимо, и как дочь Нивы пыталась научить его играть в рэндзю. Он сиял таким восторгом, такой неподдельной радостью, что нельзя было не умилиться с того, как он восхищается такими обыденными, казалось бы, вещами. *** И так, в конце концов, собрав все подозрения в кучу, Нива решил не тревожить сиротку, вороша неприятные воспоминания. Вместо этого он пришёл поговорить с человеком, который должен был знать правду – Кацураги. — Ты правда нашёл этого мальчика на пляже? — спросил Нива, задумчиво постукивая пальцами по подбородку. На этом вопросе Кацураги вздрогнул, похолодев. Он почёсывал затылок, улыбаясь нервно – не умел лгать. – Ну-у... Да. Он потерял родителей и бродил по пляжу, поэтому я пожалел его и взял с собой. — Странно... — размышлял лидер Татарасуны вслух. — Он плохо ест, плохо пьёт, но при этом почти не устаёт. Он едва спит, у него нет температуры, он постоянно наблюдает и следует за мной, задаёт вопросы, пытается учиться и помогать мне... Разве не странно? Будь я чуть подозрительнее, подумал бы, что он не человек. Но он не похож на ёкая, не правда ли? Кацураги почувствовал, как под ногами уходит песок. Его собственная, тщательно скрываемая тревога нашла отклик в словах Нивы. Он опустил взгляд, не в силах смотреть в глаза своему благодетелю. — Не человек... — он прошептал, и слова показались ему кощунственными. Он вспомнил тот ужас, что сковал его при виде золотого украшения на груди. — Нива, я... Но признаться в святотатстве? Выложить на стол свой страх и тем самым подписать смертный приговор себе и тому созданию? Он не мог. Его доброе, простое сердце сжалось в тисках. Но глядя на Ниву... разве тот может не понять? И тогда Кацураги во всём признался. Долго умолял сохранить его секрет и ничего не рассказывать другим — Нива на это лишь усмехнулся без какой-либо злобы и покачал головой. Он мог бы и сам догадаться... Вернувшись домой, Нива обнаружил Кабукимоно на заднем дворе. Он сидел на коленях у крыльца, умиротворённо наблюдая за природой вокруг (разве это не то место, где Нива сказал "подожди немного", прежде чем уйти на встречу с Кацураги?..). — Кабу... Юноша обернулся, вновь засияв своей чудесной радостной улыбкой. Он всегда был рад видеть Ниву, что бы ни случилось. И всегда ожидал, что тот погладит его, как своего ребёнка, и похвалит за что-нибудь. Ведь это было так приятно! Но тут... Нива замер на пороге, его рука, уже привыкшим жестом тянувшаяся погладить синие волосы, застыла в воздухе. Он смотрел на это сияющее, абсолютно искреннее лицо, на глаза, полные безграничного доверия и жажды одобрения. Слова Кацураги жгли его изнутри: «Творение Сёгуна... Похищен из её чертогов...». — Нива? — голос Кабукимоно дрогнул, улыбка слегка померкла, уступая место лёгкому беспокойству. Он уловил что-то в напряжённой позе мужчины, в его необычной тишине. — Что-то не так? Я... я сделал что-то не то? Нива сделал глубокий вдох, заставляя мышцы лица расслабиться в мягкую, пусть и натянутую улыбку. Он всё же опустил руку на голову юноши, почувствовав под пальцами шелковистую искусственность его волос. — Кабу... — тогда тот сел рядом с ним. — Ты ведь... «Не человек» Нет, он не мог так сказать. Пусть Кабукимоно не был человеком, в нём, казалось, человечности было больше, чем в ком-либо ещё: он умел созерцать природу, любоваться окружающим миром и с чистой детской невинностью лелеять всё живое. Все те качества, которые делали его таким... очаровательным, что ли. — Я могу спросить о твоём прошлом? — наконец, осторожно прервал тишину Нива, боясь расстроить сироту. — О том... кто ты есть? Тишина повисла между ними, густая и звенящая. Улыбка на лице Кабукимоно медленно угасла, сменившись растерянностью. Его сине-фиолетовые глаза, обычно сияющие беззаботной радостью, стали большими и серьёзными. Он отвел взгляд, его пальцы инстинктивно сомкнулись на груди, нащупывая скрытое под тканью холодное прикосновение золотого пера. — Моё прошлое... — он произнёс тихо, и его голос, обычно такой нежный, теперь звучал приглушённо, словно эхо из глубокого колодца. — Нива, — Кабукимоно вдруг посмотрел на своего добродетеля глазами, полными страха и надежды. — Вы правда хотите знать? Вы ведь не прогоните меня? — он сжал ткань сильнее, его голос дрогнул. — Не испугаетесь? — Что бы там ни было, — сказал Нива, улыбаясь так же добродушно. — Я постараюсь принять тебя. Ты ведь часть нашей семьи, Кабу. И люди Татарасуны никогда не оставят тебя в беде. Кабукимоно отвёл пасмурный взгляд, полный сомнений, в сторону, прежде чем повернуться обратно и кивнуть. Он принял решение. — Я могу показать вам. «Но помни о запрете...» — крутились в голове обрывки воспоминаний, на которые тот лишь мотал головой. Это ведь Нива. Он имеет право знать за всё добро, что он сделал для куклы. Кабукимоно вдруг поднялся и потянул за рукав своего добродетеля. Нива не стал задавать лишних вопросов, все слова застряли в горле — он будто боялся спугнуть откровение. А босые белые, будто ненастоящие, ступни плыли по вечернему песку, минуя закатно-красное небо. Тогда через заросли... Кабукимоно предстал перед воротами в руины. Павильон Сяккэи. — Разве здесь не опасно? — тихо проговорил Нива, беспокоясь, но не за себя, а за друга. Но тот даже не обернулся — сделал решительный шаг вперёд и протянул руку к воротам с голубоватым сечением. Те отворились перед ним без какого-либо труда. — Идём, — сказал он резковато. Затем вдруг остановился, смутившись, и обернулся немного, глядя сквозь синие прядки виновато: — Ох, извините... Если вы хотите знать правду, конечно. — Не волнуйся, — он поравнялся с ним с улыбкой и нежно погладил по плечу. — Уверен, всё будет хорошо. Будто струна дрогнула в светлых глазах от ласкового голоса Нивы – Кабукимоно заставил себя отвернуться и ступил внутрь. Тишина павильона обрушилась на них, густая, тяжёлая, пропитанная пылью веков и запахом остывшего ладана. Это было безумно красивое богатое и вместе с этим одинокое место. Воздух дрожал от незримой энергии печати, но для Кабукимоно она была словно второе дыхание — знакомое, хоть и забытое. Он вёл Ниву по залам, где когда-то замерла его жизнь. Лунный свет, пробивавшийся сквозь разбитые кровли, ложился на идеально гладкий пол серебряными платками. Их шаги эхом отдавались под высокими сводами, нарушая безмолвие, длившееся столетия. Наконец, они пришли в центральный зал, через окна которого светило серебро, освещая красные листья и плетёное полотно на полу. Кабукимоно медленно повернулся к Ниве. В его руке лежало то самое золотое перо. Оно холодно поблёскивало в лунном свете, отбрасывая блики на его серьёзное, решительное лицо. И Кабукимоно неторопливо начал свой рассказ.