Watashi no kokoro

Последующие дни показали: фонтейновец будто врос в жизнь Татарасуны, став её неотъемлемой частью. Он часами беседовал со старейшинами, щедро раздавал обещания о процветании и могуществе, его громкий, бархатный смех то и дело раздавался в ранее сдержанных кузницах. Но перед нововведениями появился повод для настоящего торжества... — Этот меч – настоящее произведение искусства. — Вы знали, сколько он трудился над ним? Почти два года! Да уж, инспектор был просто одержим сталью! — Говорят, Нагамаса-сан вложил в него всю душу. «Хотя поговаривают, что у него её нет вовсе» И хоть юноша слышал этот шёпот постоянно, сам пребывал в неведении относительно истинной сущности Нагамасы Микоси. Для него великий мастер оставался лишь далёким силуэтом, загадочной фигурой, чей гений воплотился в творении, которое тот держал в руках — Дайтатара Нагамаса. Имя, которое само было клятвой и наследием. Воздух трепетал от ликования. Люди, объединённые единым порывом, славили труд гениального кузнеца, чьи руки подчинили себе пылающее сердце стали. Они возносили молитвы электро архонту, и в их голосах сквозила не только благодарность за дарованные благословения, но и непоколебимая решимость, стальная воля, что становилась духовным каркасом для всей Инадзумы. Это был не просто праздник; это был ритуал, сплетающий воедино веру, надежду и силу. Когда солнце скрылось за горизонтом, ночь не поглотила город — она озарилась его светом. Мириады бумажных фонариков зажглись, подобно рою пойманных в сети светлячков, отбрасывая на землю живую, дышащую мозаику из золота и багрянца. Это буйство красок было зрелищем гипнотической красоты, напоминающим мимолётный, но вечно повторяющийся фестиваль самой жизни. — Нива-а, — улыбаясь, Кабукимоно потянул его за рукав робы, пытаясь обратить на себя внимание. — Что это они делают? Мужчины и женщины, старики и юноши — их тела становились продолжением невидимых клинков. Они не держали в руках настоящие мечи, но их движения были полны той же концентрации и силы. Ладони, сложенные определённым образом, рассекали воздух с свистом, имитируя точные, выверенные удары. Они шагали вперёд, отступали, описывали широкие круги, их ноги твёрдо стояли на земле, впитывая её энергию. — Это «Танец Сакуры и Стали», — объяснил он, голос его звучал глубже, вбирая в себя ритм барабанов. — Он рассказывает историю первого клинка, выкованного по воле Электро Архонта. Каждое движение — этап ковки: поиск руды, плавление, ковка, закалка... и благодарность земле и небу за дарованную силу. Священный ритуал, живой гимн в честь металла и духа... Под мерный бой барабанов, сливавшийся с отдалённый рокотом моря, толпа начинала движение. Это не был хаотичный пляс, а мощный, слаженный поток, где каждое движение оттачивалось веками. «Люди не просто танцуют. Они вкладывают в движения свою благодарность и надежду. Это молитва в движении» Кабукимоно заворожённо наблюдал, как единый организм из сотен людей движется в совершенной гармонии. Он видел, как огни вокруг них сливаются в свет, напоминая сияние, когда они сплетались в единый поток над площадью. Это было потрясающе. — Хочешь попробовать? — внезапно предложил Нива, который до этого лишь с улыбкой наблюдал очарованный интерес друга. — Я? — вздрогнув, Кабукимого тут же посмотрел на него, — Но у меня ведь не получится... — Ты ещё даже не пробовал, — добродушно рассмеялся тот. — Просто повторяй за мной. И Нива, отложив в сторону свою обычную сдержанность, встал в крайние ряды танцующих и принялся повторять движения: широкий взмах рукой, имитирующий удар молота, шаг вперёд, разворот. Его движения были не такими отточенными, как у старейшин, но в них была искренняя сила и любовь к традиции. Кабукимоно колебался всего секунду, а затем робко встал рядом. Сначала он просто копировал, его тело двигалось с неестественной, кукольной грацией, резко контрастирующей с плавной силой людей вокруг. Он сбивался с ритма, путал последовательность. Но потом что-то щёлкнуло. Он закрыл глаза, перестал думать и просто почувствовал музыку. Ритм барабанов отозвался в той пустоте, где должно было биться сердце. Он почувствовал тепло людей вокруг, их общую радость, их единение. И его движения изменились. Они стали плавными, точными, наполненными необъяснимой красотой. Он не просто повторял танец — он парил, словно пёрышко, и его лёгкое тело взмывало в воздух в немыслимых прыжках, его руки выписывали в воздухе узоры, более сложные и завораживающие, чем у любого другого танцора. Он стал центром танца, живым воплощением его души. Люди вокруг начали уступать ему место, останавливаясь, чтобы посмотреть, а некоторые даже начали повторять за ним. И вот, приоткрыв глаза на секунду с лёгким выдохом, Кабукимоно встречается взглядом с зачинателем танца — инспектором Нагамасой. Все люди вокруг расступаются и теперь они в центре вдвоём. Но Нагамаса, гордый своим клинком, не даёт юноше передышки – его движения резкие, точные, твёрдые... А Кабукимоно сжимает руки, пытаясь поспевать за ним в такт барабанов. Их движения зеркальны друг другу и эта немыслимая гармония поражает всех зрителей: даже на лице принципиального инспектора проступает тень улыбки. Полный человеческого принятия, полный гордости за себя, Кабукимоно никогда ещё не чувствовал себя таким живым... Танец закончился под громовые аплодисменты. Всё ещё невероятно взволнованный, Кабукимоно вернулся к Ниве, его глаза сияли как два индиголита. — Это было невероятно! Я чувствовал... я чувствовал всё! — Я видел, — Нива снова погладил его по голове. — Иногда душа говорит через тело, а не через руки и молот. Он ответил ему мурчащей улыбкой, ластясь ближе к ладони и в этот момент всё его естество переполняло эссенцией блаженного счастья... Праздник длился до глубокой ночи. Кабукимоно был на вершине блаженства, поглощая каждую секунду этого человеческого счастья. Он помогал разносить угощения, играл с детьми, которые висели на нём гирляндами, и всё время чувствовал на себе добрый, одобрительный взгляд Нивы. Позже, когда главные торжества стихли и самые стойкие гуляки разошлись по домам, Кабукимоно проследил взглядом за госпожой Нивой в объятиях своего мужа, что удалялись прочь. Это был поистине увлекательный вечер... семейный вечер. Думая об этом, Кабукимоно ощущал тепло в груди. Но ему не хотелось нарушать чужую идиллию, тем более людей, которые с особым радушием приняли его в свой дом. Так что он решил заняться углём у склада — заканчивал последние приготовления к завтрашнему рабочему дню. — Все ещё в трудах? Похвальное усердие, — голос Эшера прозвучал прямо у него за спиной. Кабукимоно вздрогнул и выронил лопату. Металл громко звякнул о камень. — О, простите мою бестактность, — Эшер поднял лопату с изящной ухмылкой и протянул её обратно. Его пальцы на мгновение коснулись руки Кабукимоно. — Кажется, я снова вас напугал. Вы сегодня были просто великолепны в танце. Ваша пластика... она поразительна. Словно у вас совсем нет веса. — С-спасибо, — пробормотал Кабукимоно, отводя взгляд. Прикосновение показалось ему странно холодным, металлическим. — Знаете, — Эшер сделал шаг ближе, понизив голос до заговорщицкого шёпота, — в Фонтейне я видел много удивительных автоматонов. Их создают для выполнения сложнейших задач. Их движения точны, выверены до миллиметра... но им всегда не хватает той самой искры, того хаоса, что присущ живому существу. А вы... вы будто совместили в себе и то, и другое. Идеальная точность и при этом... человеческая душа. Просто потрясающе. Он произнёс это последнее предложение легко, почти невзначай, но его слова впились в Кабукимоно как ледяные иглы. Юноша замер, не в силах пошевелиться или вымолвить слово. Слова Эшера повисли в воздухе, густые и тягучие, как смола. Они проникли внутрь Кабукимоно, найдя ту самую пустоту, которую он так старался заполнить человеческим теплом, и коснулись её холодным, безжалостным движением... — Я... я не понимаю, о чём вы, — наконец выдохнул Кабукимоно, и его собственный голос показался ему чужим, тонким и надтреснутым. Он отступил на шаг, натыкаясь спиной на прохладные мешки с углём. Пути к отступлению не было. — Не понимаете? — Эшер мягко рассмеялся, и звук этот был похож на шелест шёлковой ткани о лезвие. — Ну что ж, возможно, мне просто показалось. Прошу простить старого чудака из Фонтейна, мы склонны видеть механику даже в самых одушевлённых вещах. Это профессиональная привычка. Он сделал лёгкий, небрежный жест рукой, будто отмахиваясь от собственных слов, но его глаза по-прежнему говорили о другом. О чём-то более расчётливом... И что больше всего сбивало Кабукимоно с толку — он едва мог понять, человек ли перед ним. Раньше он с уверенностью мог сказать: это электро архонт перед ним, а это — ёкай, другие же — люди. Но от Эшера он не чувствовал такой энергии, он будто бы... никого вовсе перед собой не ощущал. Как странно. Может быть, в Фонтейне просто все люди другие? — Извините... Искренне расстроившись тем, что был так подозрителен напрасно к иностранцу, которому точно здесь так же не легко, как и ему, Кабукимоно сложил руки перед собой и поклонился, повторив громче: — Извините... Я не хотел вас расстраивать, — он выпрямился и поднял взволнованные глаза на Эшера. — Вы так часто повторяете о Фонтейне... Наверное, там всё по-другому, да? — он сделал шаг вперёд. — Позвольте, я- — Не стоит, — холодно отрезал Эшер и в этой тягучей пустоте так же добродушно улыбнулся, продолжив: — Извинения излишни. Мы оба просто пытаемся понять этот мир. Каждый – по-своему. Его бархатный голос снова стал обволакивающим, но в нём уже не было и намёка на прежнюю лёгкость. Это был голос хищника, сыгравшего с добычей и отступающего в тень, чтобы напасть снова. — Доброй ночи, юноша. Эшер развернулся и растворился в ночной темноте так же внезапно, как и появился, не оставив после себя никакого запаха. Кабукимоно долго стоял, прислонившись к прохладным мешкам, пытаясь осмыслить произошедшее. Он поднял руку и уставился на свои пальцы — изящные, точные, идеальные. Не было ни царапины, ни мозоли, ни малейшей дрожи. Руки куклы... Может быть, он просто никогда не поймёт, каково это — по-настоящему быть человеком? И вокруг всё вроде бы было хорошо: технологии Эшера, внедрённые в печь, работали как часы, экономя силы мастеров. Народ ликовал, клинки выходили превосходными. Но, глядя на улыбку Нивы, Кабукимоно всё равно было неспокойно. Даже несмотря на то, как много остальные нахвалили нововведения. «Это новая эра побед для всей Инадзумы! Татарасура прославится на весь мир!» — говорили они. Их восхищению не было предела.