Watashi no kokoro

Дни Кабукимоно проводил в кузнице, а вечера — в доме Нивы. Назвать это своим домом ему не хватало смелости: вдруг всё же не имел на это право? Но ему нравилась уютная атмосфера принимающего места, смех детей и взгляд, лишённый осуждения, от госпожи Нивы. — Нива, смотри! — он весело ворвался к мастеру с подносом, полном онигири, и с радостной улыбкой протянул угощение. — Это мы все вместе приготовили, а ты один не пробовал! Тот отложил чертёж и посмотрел на поднос. Улыбка медленно тронула его усталые губы, и на этот раз она достигла глаз, согнав с них тень усталости, хоть и ненадолго. — Выглядит прекрасно, — сказал он мягко, и в его голосе зазвучала искренняя теплота. — Целый пир. Устраивайся поудобнее, Кабу. Составь мне компанию. Кабукимоно с радостью опустился на циновку напротив, подогнув под себя ноги. Он смотрел на Ниву с таким обожанием и ожиданием, что тому стало почти неловко. — Онигири с тунцом – это я делал! — с гордостью сообщил юноша, когда Нива взял один из них. — Я старался скатать их правильно, как показывала госпожа Нива. Говорит, у меня даже получается. Нива сделал большой аккуратный укус и медленно прожевал. Он закрыл глаза на мгновение, и на его лице появилось выражение подлинного наслаждения. — Идеально, — выдохнул он, открывая глаза. — Рис упругий, но нежный, тунец свежий... Видимо, у тебя талант не только к кузнечному делу. Может, станешь поваром? — Правда? А можно? Кабукимоно весело рассмеялся и Нива подхватил этот смех, вторя радостному звуку. — Хотя нет, — добавил юноша, сияя. — Я буду ковать клинки, как ты, Нива! — Хорошее стремление, — тот откусил ещё кусочек, и его взгляд стал задумчивым, но уже без прежней горечи. — Знаешь, я сегодня целый день провёл за этими расчётами. Цифры, схемы... голова гудит. А тут ты приходишь с чем-то простым и вкусным. С настоящим. Это... правда мне важно, Кабу. Спасибо. Он протянул один из онигири юноше. — Вот, попробуй свой же шедевр. Надо же и творцу воздать должное. Кабукимоно взял угощение и повертел его в руках, наслаждаясь моментом. Он не чувствовал вкуса, но чувствовал нечто большее — тепло риса, словно вобравшее в себя солнечный свет и заботливые руки тех, кто его готовил, и одобрение человека, чьё мнение для него значило всё. — Нива? — начал он осторожно, уже не так тревожно, как раньше. — А тебе... правда нравятся новые машины? Нива отложил еду, но его выражение лица не омрачилось. Он скорее выглядел задумчивым. — Они... эффективны, — честно ответил он. — И да, часть меня рада за людей — труд стал легче. Но... — он взглянул на Кабукимоно, и в его глазах светилось понимание. — Другая часть скучает по старому гулу кузницы. По стуку молотов, по крикам Кацураги, когда он случайно раскалённую заготовку уронит... По этому хаосу, в котором рождалась не просто сталь, а нечто большее. Он помолчал, глядя на свои грубые, натруженные руки. — Ты был прав тогда, в саду. Душа важнее эффективности. Просто иногда... трудно идти против течения. Особенно когда это течение несёт тебя к «прогрессу». Кабукимоно слушал, затаив дыхание. Нива не отмахивался от его тревог. Он делился с ним своими сомнениями, как с равным. Это будоражило что-то внутри Кабукимоно — Нива доверял ему. — Может, не нужно идти против? — тихо предложил юноша. — Может, нужно просто... помнить? Помнить, как это было. И учить других. Я буду помнить. Я научусь и буду ковать так, как ты учил — с душой. И другие увидят, что это важно. Нива смотрел на него с нежностью и лёгкой грустью. Он протянул руку и положил свою тёплую, шершавую ладонь на идеально гладкие пальцы Кабукимоно. — Знаешь, иногда мне кажется, что не я тебя опекаю, а ты... напоминаешь мне о самом главном. Спасибо тебе за это, Кабу. Они сидели так несколько мгновений — кузнец и кукла, связанные тихой, тёплой нитью понимания. Гул машин за стенами казался уже не таким грозным и всепоглощающим. — Ладно, — Нива глубоко вздохнул и потянулся за следующим онигири, его настроение слегка улучишилось. — Хватит о серьёзном. Доедаем наше пиршество, а потом я покажу тебе кое-что. Старый проект, который я всё не могу доделать... На лице Кабукимоно расцвела такая яркая, сияющая улыбка, что она, казалось, могла бы осветить всю комнату и без ламп. И этот миг тихого, тёплого счастья, этот последний спокойный вечер был дороже всех совершенных клинков в мире. *** И так, научившись готовить, Кабукимоно с какой-то особой щепетильностью отнёсся к этому — теперь он, как и все мастера, готовил с утра что-нибудь простенькое и брал свёрток с собой на обед. Ему не нужно было есть, но это всё давало ему возможность чувствовать себя живым. Убегая с Нивой по утрам, он не забывал останавливаться рядом с кошечками, наспех угощая их тунцом и каждый раз изумляясь тому, как они потом ластились к нему. Они ждали, мурчали, наслаждались заботой... Что-то особенное было в утренней рутине. В том, как на обед кузнецы молились перед едой и только потом брали в руки палочки. Именно так делал и Кабукимоно: для этого он уединялся на утёсе, по-настоящему пытаясь сохранить человеческое сакральное отношение к приёму пищи. Там он доставал рис из свёртка с рыбой и складывал руки в молящемся жесте. Там Кабукимого вторил словам других: просил электро архонта уберечь их от неприятностей и болезней, благодарил за чудесную пищу... И вот однажды... — Интересно, не правда ли? — раздался бархатистый и слегка картавый голос, что чётко отпечатался в сознании куклы. — Отсюда и правда открывается превосходный вид на величественный горн... Воистину Татарасуна прекрасна в это время суток. Заметив искренний шок в глазах напротив, Эшер сыграл вежливое изумление: — Ох, право, я не хотел нарушать ваше уединение, юноша, — он усмехнулся, деликатно скрестив руки. — Я сейчас же уйду, чтобы не мешать вам. — Нет, всё в порядке, — Кабукимоно сказал, пытаясь унять своё беспокойство и подвинулся, чтобы освободить место рядом. — Может быть, вы хотите присоединиться к обеду, господин Эшер? Он с добродушной улыбкой протянул своё нетронутое онигири. Кабукимоно часто делился едой с близкими людьми, а особенно с детьми — это было приятно. Но Эшер посмотрел на протянутый рис с тунцом, и в его глазах мелькнула тень чего-то нечитаемого — то ли насмешки, то ли научного интереса. — О, как любезно с вашей стороны, — произнёс он, но не принимая угощение, а лишь вежливо склонив голову. — Но не хотелось бы лишать вас вашего... обеда. — его взгляд скользнул по идеально чистым, нетронутым палочкам и аккуратному свёртку. — Вы, я вижу, человек основательный. Цените порядок и ритуал. Это похвально. Он сделал паузу, обводя взглядом открывающуюся панораму — дымящиеся трубы плавильни, суетящихся внизу людей, величественные скалы. Пока Кабукимоно явно ощущал себя неуютно рядом с иностранцом и нервно сжимал свой обед, то и дело бегая глазами по пейзажу и боясь лишний раз посмотреть на механика. — Вы знаете, в Фонтейне мы редко молимся перед едой, — завел он беседу, глядя на дымящиеся трубы плавильни. — Понимаете ли, хоть я бесконечно восхищаюсь вашей культурой, моё мнение: там люди более практичны, нежели здесь. Забавно, не правда ли? Даже если бы у людей были бы ритуалы, они бы благодарили не богов, а "прогресс". Инженеров, которые создали машины, доставляющие нам пищу. Фермеров, которые используют передовые методы земледелия. Даже самого себя — за усердный труд, позволивший заплатить за этот обед. Он повернул голову к Кабукимоно, и в его глазах играл холодный огонёк: — Это более... осязаемая форма благодарности, не находите? Думаю, вы меня более, чем понимаете, юноша. Кабукимоно медленно опустил руки. Он чувствовал себя неловко, словно его самый сокровенный ритуал был выставлен на всеобщее обозрение и подвергнут холодному анализу. — Я... не думал об этом, — честно признался он. — Здесь так принято. Это... успокаивает. — Понимаю, — кивнул Эшер, и его голос стал сочувственным, но это сочувствие казалось бутафорским, как дешёвая театральная декорация. — Традиции — это опора для многих. Они придают жизни стабильность. Порядок. Он помолчал, наслаждаясь видом индустриального пейзажа. — Но порядок бывает разным. Можно молиться богу, а можно верить в точность шестерёнки, которую ты подпилил своими руками... Которая не подведёт. Которая работает именно так, как ты рассчитал... Эшер почти ласково улыбнулся, наклонившись чуть ли не к уху юноши, чтобы бархатисто прошептать: — А поступит ли ваш инадзумский Бог так, как вы того рассчитываете? Кабукимоно почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Тёплый ветерок внезапно показался ледяным. Шёпот Эшера был похож на шипение змеи, обвивающейся вокруг сердца. Он отшатнулся, не в силах скрыть дрожь. Прямой вопрос, произнесённый с такой ядовитой мягкостью, обнажил самую суть его страхов. Он, кукла, созданная богом и брошенная ею, молился этому же богу каждый день, прося защиты... для себя и для тех, кого любил. Но что он действительно знал о её воле? Она запечатала его на веки вечные, подарив свободу лишь на словах. Она позволила той лисице настаивать на его уничтожении... — Я... — голос Кабукимоно сорвался, став тихим и беззащитным. Он смотрел на свои руки, всё ещё сложенные в молитвенном жесте, и они вдруг показались ему чужими, жалкими, пустыми. Эшер медленно выпрямился, и на его губах играла тонкая, удовлетворённая улыбка. — Надежда — удел слабых, мой мальчик, — произнёс он уже громче, и в его голосе вновь зазвучали бархатные нотки, но теперь они были откровенно снисходительными. — Сильные же создают реальность, которая им нужна. Полагаются на то, что можно починить, улучшить, контролировать... Он бросил последний взгляд на дымящиеся трубы плавильни — символ его контроля. «Теперь вам есть о чём подумать» Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушёл, его тень на мгновение перекрыла солнце, а затем исчезла, оставив Кабукимоно одного в такой давящей тишине. Юноша сидел, не двигаясь. Онигири так и лежало нетронутым на коленях. Молитва, которая всего несколько минут назад наполняла его чувством принадлежности и мира, теперь казалась пустым, бессмысленным ритуалом. Ну почему, почему каждый раз так тяжело разговаривать с этим человеком? Ничего не выходило, сколько бы Кабукимоно ни старался убедить себя, что это всего лишь его предрассудки, совпадения и на самом деле в Эшере нет ничего жуткого и быть не может... Вдруг словно звоном колокольчика, внезапно равздавшемся в уме, он вздрогнул и тут же сорвался с места. Его осенило, почему так тревожно, даже когда другие радуются. Даже когда славят клинки как обычно, как обычно ходят в сауны... И от этой внезапно пронзвишей мысли стало так беспокойно, как ещё никогда не было и почему-то Кабукимоно точно знал — это не простое предчувствие. Что-то происходило. Что-то уже произошло. — Кабу... — Нива обернулся, взволнованно отреагировав на его внезапное появление. — Ты в порядке? — Нет... То есть да, — он выглядел потерянным, настороженно озираясь вокруг. — Что-то случилось? «Ты о чём?» Пронзительные глаза уставились прямо на Ниву очень серьёзно. Иногда в моменты сильного беспокойства юноша забывал дышать, подражая людям — вот и сейчас его грудь была неподвижна, а губы поджаты. — Я чувствую. Он сказал с почти болезненной хрипотцой, положив руку на грудь, а затем оглянулся вокруг. С высоты утёса это было очевиднее, нежели сейчас, но... — Кузнецов стало меньше. Я... Что с ними? Им нездоровится? Их довольно долго нет, не так ли? — наконец, сказал он и, переводя взгляд на Ниву... ...вздрогнул невольно, потому что лицо благодетеля, лицо самого дорогого ему человека, переменилось на секунду маской бледного ужаса. Но затем Нива тут же пришёл в себя, сохраняя свой обычный вид: — Здесь это обсуждать нельзя, — он сказал тихо, избегая прямо смотреть на Кабукимоно. — Но я расскажу тебе потом... если ты так хочешь знать. Капля, что когда-то давно упала в гладь сознания, разбудив его ото сна, словно бы и сейчас ударила по воде жестокой мыслью. «Люди лгут» — Кабу, я тебе всё объясню, — заметив переменившееся выражение лица друга, Нива выдохнул, устало потирая лоб, — И ты поймёшь, что ситуация не такая простая. Ситуация. Таким словом называют что-то действительно нелёгкое. Им не назовут простой грипп, или партию бракованного металла, или что там ещё может заставлять людей беспокоиться... Оно висело между ними, холодное и безликое, скрывающее за собой нечто ужасное. — Хорошо, — наконец прошептал Кабукимоно, опуская взгляд. Его пальцы бессознательно сжали ткань кимоно над скрытым пером. — Я подожду. Нива кивнул, и в его глазах читалась благодарность, смешанная с неподдельной усталостью. Он похлопал Кабукимоно по плечу — жест, что должен быть ободряющим. Но как можно было не беспокоиться? Сосредоточиться на простых задачах — поднести уголь, подать воду, отнести готовые заготовки — было почти невозможно. Даже несмотря на то что кузница по-прежнему была полна энергии и звона металла, а мастера по-прежнему усердно работали. Он инстинктивно потянулся к тому, что давало хоть какую-то уверенность — к Ниве. Но тот был почти недосягаем. Он едва выходил из своего кабинета, погружённый в бесконечные совещания со старейшинами. Дверь была прикрыта, но даже сквозь неё доносились обрывки напряжённых споров. «...нельзя скрывать дальше! Люди должны знать!» «...сёгунат... должны доложить о смертях...» Последнее слово прозвучало как удар гонга, звеня в тишине. Кабукимоно, застывший в коридоре с подносом холодного чая, который он так и не решился предложить, почувствовал, как ледяная волна прокатывается по его спине. Смерть. Он знал это понятие. Видел его в опавших лепестках сакуры, в замолкших навсегда цикадах, в дохлой рыбине, выброшенной на берег. Это было окончание. Превращение чего-то сложного и живого в простую, безмолвную материю. Обратный процесс творению. И это происходило с людьми. С кузнецами. Вечером, когда дом Нивы погрузился в сон, а лунный свет серебрил полосы на татами, Хисахидэ тихо подошёл к футону Кабукимоно. Юноша не спал, он просто лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок, и чувствовал, как тревога висит в воздухе густым, липким маревом. — Пойдём, — тихо сказал Нива. — Поговорим. Они вышли в сад, где ночной ветерок шелестел листьями клёна. Нива сел на крыльцо, сгорбившись, его сильное тело вдруг показалось Кабукимоно очень усталым. — Ты был прав, — начал он, не глядя на юношу. — Люди... болеют. Но это не обычная болезнь. Он замолчал, подбирая слова. Кабукимоно молча сел рядом, боясь спугнуть этот тяжёлый, исповедальный момент. — Никто не знает, откуда она взялась, — наконец выдохнул Нива, слова давались ему с трудом, будто каждый звук ранил его изнутри. Он отвернулся, глядя на плавильню вдали. — Сначала кашель, слабость... потом они просто засыпают и не просыпаются... Тишина. Немая, тягучая, давящая. Всё было как всегда: ночь, серебряная луна и прохладный ветерок... Но что-то ломалось в юноше при мысли о том, что добрые лица людей, таких же, как Нива, с семьёй, с убеждениями... их больше нет... И лишь Нива пытался быть стойким. Несмотря на всё, что свалилось на тех, кто был ему дорог, он продолжал: — В Инадзуме сейчас неспокойно... Нельзя добавлять проблем и сеять панику в сердцах жителей Татарасуны, — он сказал мрачно серьёзным тоном. А ведь Кабукимоно так не привык видеть его без улыбки... — Но и рискованно подвергать опасности работников. На днях механики должны были проверить, что пошло не так в горне. Но чёрный дым не даёт им даже приблизиться... — он вздохнул, потирая виски. — Если так продолжится, ковать клинки станет смертельно опасно. Слова Нивы повисли в ночном воздухе, тяжелые и ядовитые. Кабукимоно сидел, окаменев, пытаясь осмыслить масштаб катастрофы. Смерть... Она была не просто абстрактным понятием. Она приходила за теми, чьи руки он пожимал, кому подавал воду, чьим смехом был наполнен воздух кузницы. — Но... почему? — выдохнул он, и его голос прозвучал слабо и потерянно. — Что не так с плавильней? — Никто не знает, — Нива сгорбился ещё сильнее, уставившись в темноту сада, будто в ней можно было найти ответы. — Всё началось после установки новых механизмов Эшера. Сначала всё было идеально... а потом... — он резко, почти яростно, сжал кулаки. Его голос звучал холодно и почти неестественно серьёзно: — Нужно сообщить сёгунату. Корабль с гонцами отправляется завтра. Признаться сёгунату в беде — значит расписаться в собственном бессилии, подставить под удар всю Татарасуну, вызвать гнев Электро Архонта. Это был шаг отчаяния, когда все другие пути были исчерпаны. — Они должны дойти, — прошептал Нива, больше обращаясь к самому себе, чем к Кабукимоно. Его взгляд был прикован к очертаниям спящего, не подозревающего о беде города. — Они должны... Иначе... Он не договорил, но Кабукимоно понял. Иначе смертельная тишина из плавильни медленно, но верно расползётся по всем улицам Татарасуны.