Watashi no kokoro

На следующее утро два самых быстрых и проверенных гонца отправились в путь. Их корабль скрылся в утреннем тумане, унося с собой последнюю надежду на спасение извне. Нива стоял на причале до тех пор, пока судно не растворилось в морской дымке, а его лицо было словно высечено из камня. Началось томительное ожидание. Дни тянулись, сливаясь в череду одинаково тревожных суток. Нива превратился в тень самого себя. Он появлялся в кузнице, пытаясь поддерживать видимость порядка, но его взгляд постоянно блуждал в сторону моря. Он отдавал распоряжения, но голос его был глухим, лишённым привычной энергии. Он изо всех сил старался не позволить ядовитым слухам просочиться за пределы плавильни. Доступ туда был строго ограничен, оставшиеся здоровыми мастера работали на периферии, под строгим предлогом «профилактического ремонта» машин Эшера. А Эшер... Эшер был воплощением спокойствия. Он появлялся каждый день, всегда безупречно одетый, с лёгкой улыбкой на губах. Он обходил цеха, делая заметки на своём планшете, иногда что-то настраивая на ещё работающих механизмах. Он говорил с людьми о будущем, о новых проектах, о том, как скоро «временные неполадки» будут устранены и производство выйдет на новый уровень. Его авторитет блестящего механика из передового Фонтейна оставался незыблемым. Кто мог подумать, что иностранец, принёсший им столько пользы, является причиной кошмара? Его технологии ведь и правда сначала творили чудеса. Однажды вечером Кабукимоно нашёл Ниву в его кабинете. Тот сидел за столом, не работая, а просто уставившись в одну точку на столешнице, где лежал свиток с печатью сёгуната — напрасная надежда на помощь. Воздух в комнате был спёртым и тяжёлым, будто впитавшим в себя всю тревогу хозяина. Кабукимоно замер у входа, не зная, что делать. Он видел, как напряжены плечи Нивы, как бессильно сжаты его кулаки. Внутри него что-то болезненно сжалось — странное, щемящее чувство, которое он научился связывать только с этим человеком. Ему хотелось, чтобы Нива снова улыбался своей обычной, доброй улыбкой. Чтобы исчезла эта тень боли на его лице. Но он не знал, как этого добиться. Он не понимал, какие слова могут помочь. Люди говорили так много сложных вещей в таких ситуациях, а он всё ещё с трудом разбирался в простых. Сделав неуверенный шаг вперёд, он просто остановился рядом со столом, молча. Его тень упала на свиток. Нива вздрогнул, оторвавшись от своих мрачных мыслей, и поднял на него взгляд. Глаза его были уставшими, но в них не было раздражения. — Кабу... — он произнёс тихо, и его голос звучал хрипло. — Ты чего-то хотел? Кабукимоно покачал головой. Он не хотел ничего. Он просто хотел быть здесь. — Я... могу принести чаю? — предложил он первое, что пришло в голову. Ведь люди всегда предлагали чай, когда что-то было не так. Уголки губ Нивы дрогнули в слабой попытке улыбнуться. — Спасибо, но не стоит. Я не хочу чая. Кабукимоно кивнул, снова замолк. Он переступил с ноги на ногу, чувствуя себя неловко. Его взгляд упал на собственные руки. Что он мог сделать? Что мог сказать? — Они... сильные гонцы? — наконец выдохнул он, поднимая на Ниву беспокойный взгляд. Нива снова попытался улыбнуться, на этот раз чуть успешнее. Он видел искреннее, неподдельное беспокойство в глазах юноши и не хотел пугать его ещё больше. — Да, Кабу. Очень сильные, — он сделал паузу, выбирая слова. — Всё будет хорошо. Не беспокойся. Но Кабукимоно видел напряжение в его шее, скрытое под уверенным тоном. Он видел, как трудно даётся Ниве эта ложь во спасение. Он медленно подошёл ещё ближе и, после мгновения колебания, просто положил свою руку на плечо Нивы. Жест был неловким, угловатым, лишённым плавности человеческого прикосновения. Но он был искренним. — Я буду здесь, — сказал он просто, не отводя взгляда. — Я буду ждать с тобой... Нива замер на мгновение, затем накрыл своей тёплой, шершавой ладонью его холодные пальцы. Настоящая, слабая улыбка тронула его губы. — Я знаю, Кабу. Спасибо, — он мягко сжал его пальцы. — Знаешь, твоё присутствие... оно помогает. Правда Кабукимоно кивнул, всё ещё не до конца понимая, но чувствуя, что сделал что-то правильное. Он не ушёл. Он так и остался стоять рядом, положив руку на плечо Нивы, а Нива продолжал держать его пальцы в своей руке, изредка проводя большим пальцем по его идеально гладкой коже — скорее успокаивая самого себя, чем куклу. *** На седьмой день ожидания на море опустился густой туман. Воздух стал влажным и тяжёлым. К вечеру небо потемнело, и налетел шквалистый ветер, принесший с собой первый ливень. Начинался шторм. Нива не сомкнул глаз всю ночь. Он стоял в своём кабинете, глядя в залитое дождём окно, лицо его было серым от бессонницы и тревоги. Кабукимоно сидел в углу комнаты, молча разделяя его бдение. Он не нуждался во сне, но эта ночь казалась ему особенно долгой и мучительной. К утру шторм достиг своего пика. Волны обрушивались на мол, как яростные великаны. Никто не рискнул бы выйти в море в такую погоду. Именно тогда до них добрался первая и последняя весточка. Рыбак, чью лодку шторм отнёс далеко от привычных маршрутов, нашёл на скалах обломки. Доски, обрывок паруса... и больше ничего. Последняя надежда на помощь извне, на спасение от архонта, утонула в бушующем море. Нива ничего не сказал. Но Кабукимоно видел: в его любимом человеке что-то ломалось и погибало с каждым днём всё больше. И тогда в его сознании, простом и прямолинейном, родилось решение. Единственное, что оставалось. Он подошёл к Ниве и опустился перед ним на колени, положив свои холодные ладони на его сжатые кулаки. — Нива, — позвал он тихо. «Я сам приведу помощь» Нива смотрел на него, и постепенно в его потухших глазах стало просыпаться что-то живое — ужас, тревога, но и крошечная, едва теплящаяся искра надежды. — Кабу... я не могу позволить тебе... я не... — Ты не сможешь меня остановить, — мягко, но непреклонно сказал Кабукимоно. Он поднялся. — Я вернусь. С помощью. *** Он не взял ничего, кроме того, что уже имел при себе: простое кимоно и золотое перо, холодное прикосновение которого было единственной нитью, связывавшей его с тем, кого он когда-то назвал матерью. Судёнышко, выбранное им на пустынном участке побережья, было старым и видавшим виды рыбацким катерком. Древесина скрипела, парус был в заплатах. Но оно было крепким, выносливым, как и люди Татарасуны. Первый же шквал ударил в лицо ледяными брызгами, едва он оттолкнулся от берега. Путь через бушующее море стал бы смертельным для любого человека. Для Кабукимоно это было испытание иного рода. Его тело не уставало, руки не немели от напряжения, сжимая весло. Его не тошнило от качки, и он не терял ориентации в слепящей пелене дождя. Но каждая волна, обрушивавшаяся на борт, была не просто водой — она была воплощением безразличия мира. Ветер выл не просто порывами воздуха, а насмешкой над его наивной решимостью. Он плыл несколько дней, ведомый лишь условным внутренним компасом. Видел, как тонули корабли покрепче его утлого корыта. Ему не нужно было ни спать, ни есть — он лишь изредка проводил мокрой рукой по лицу, смывая соль. И единственной мыслью в том далёком выстраданном путешествии было лицо Нивы, искажённое болью. Его якорь, его маяк... И когда силы стихии наконец начали иссякать, израненное, но непобеждённое судёнышко выбросило на берег вблизи величественного города — столицы Инадзумы. Вид его был пугающим и внушительным. Не та живая, дышащая мощью Татарасуна, а застывшая в вечном величии крепость. В воздухе висел запах строгости и дисциплины. Всё здесь говорило о власти, недоступной и далёкой. Кабукимоно, с ног до головы мокрый, с спутанными ветром волосами и горящими решимостью глазами, прошёл через шумные улицы, не видя их красоты. Он шёл прямо к подножию резиденции, где обитала его создательница. И тогда впервые он не чувствовал леденящего ужаса, думая о встрече со своей матерью. У ворот его остановили стражи в сияющих доспехах. Их лица были скрыты шлемами, голоса — металлическими и безличными. — Аудиенция у Её Превосходительства не предоставляется простым просителям, — прозвучал вердикт, не терпящий возражений. — Но это важно! Это вопрос жизни и смерти многих людей! — голос Кабукимоно, обычно такой мягкий, прозвучал с несвойственной ему твёрдостью. Он вынул из-за пазухи золотое перо, и стражи на мгновение замерли, узнав символ. Взгляд стражей стал сложнее — в нём появилось не просто безразличие, а лёгкая настороженность и даже жалость. Они что-то знали. — Жди, — бросил один из них и скрылся за огромными воротами. Кабукимоно ждал. Часы растягивались в вечность. Он стоял под холодным, безразличным небом, и его мокрая одежда леденила искусственную кожу. Пальцами сжимал перо в своей руке и надеялся на снисхождение той самой персоны, что милостиво благоволила ему жить. Наконец страж вернулся. В его руке не было ответного письма, не было приглашения. — Её Превосходительство погружена в созерцание вечности. Она не принимает просителей, — голос стража был монотонным, заученным. — Никаких. — Но... она должна! — в голосе Кабукимоно впервые прозвучала мольба, почти отчаяние. Страж взглянул на него с нескрываемой жалостью, словно на безумца. — Решение окончательное. Никаких аудиенций. Уходи. И тогда до Кабукимоно начало медленно доходить. Это было не просто безразличие. Это была система. Глухая, непробиваемая стена бюрократии и новых порядков. Он метался от одного чиновника к другому, от одной канцелярии к другой. Он путано говорил о большой трагедии Татарасуны, но едва ли кто-то проникался сочувствием. Имя Нивы Хисахидэ вызывало лишь вежливые кивки — да, мы знаем этого кузнеца. Ваша просьба будет рассмотрена в установленном порядке. Но порядка не было. Был лишь бесконечный, холодный цикл отказов. Он пытался прорваться снова и снова, и каждый раз его останавливали у ворот. И однажды молодой, менее чёрствый страж, глядя на его измождённое, полное недоумения лицо, тихо проронил: — Оставь попытки, юноша. Её Превосходительство более не занимается мирскими делами. Всё решает новый регент — Господин Сёгун. Эти решения... неизменны. Новый регент. Господин Сёгун. Слова повисли в воздухе, обретая страшный смысл. «Более лучшая марионетка и защитник вечности». Та самая, что должна была заменить его, бракованную копию. Мать не просто отвернулась. Её больше не было там, за этими стенами. Её место заняло её идеальное творение — безупречное, бездушное и не знающее милосердия. Тот, для кого вечность была важнее отдельных жизней, а закон — выше сострадания. Кабукимоно отшатнулся от ворот. Он стоял на пустынной площади, и ветер, уже не морской, а сухой и холодный, гулял между каменных громад. Он проделал этот невероятный путь, победил бушующее море, нёс в себе единственную надежду целого города... И всё зря. В этот миг его охватила такая отчаянная ярость, что он сжал перо так сильно, как только мог, и выкрикнул даже неожиданно для самого себя: — Тогда я хочу видеть её подругу ёкая! — прозвучало с сиплыми нотками в голосе, чуть не плача от переполняемых его эмоций. Он сам не понял, как поднял золотое блестящее на свету перо высоко вверх на всеобщее обозрение. Люди смотрели на него со смесью страха и удивления. «Этот причудливый юноша хочет видеть леди Гудзи?» — слышал он шёпот вокруг, переводя дух и пытаясь остудить свой пыл. Он стоял и вырывал из шёпота «леди Гудзи» так, как рыба, выброшенная на берег, хватает воздух. Гнев отступил так же внезапно, как и нахлынул, оставив после себя ледяную пустоту и дрожь в коленях. Он поймал на себе взгляды прохожих — испуганные, осуждающие, любопытные. Он снова был странным, неправильным, «кабукимоно», нарушающим покой своим существованием. Он готов был уже повернуться и бежать, куда глаза глядят, лишь бы скрыться от этих взглядов, как вдруг толпа перед ним почтительно расступилась. К нему приблизилась женщина в безупречных белых одеждах жрицы великого храма. Её лицо было спокойным, почти невозмутимым, но в глазах, внимательно его изучавших, светился острый, живой ум. — Пожалуйста, пройдёмте, юноша, — её голос был тихим, мелодичным и не допускающим возражений. Она не дотронулась до него, лишь мягким жестом указала путь в сторону от любопытных глаз. — Здесь слишком много народа для таких... пылких речей. Ошеломлённый, всё ещё дрожащий, Кабукимоно молча последовал за ней. Она провела его через боковые улочки, минуя главные ворота, к узкой, почти скрытой тенью высоких стен каменной лестнице, что вела вверх, к подножию Великого Священного Дерева. Воздух здесь изменился. Пахло не пылью и людьми, а старинным деревом, ладаном и тишиной. Шум города остался внизу, приглушённый. Он стоял на первой ступени, не решаясь подняться выше, когда послышался лёгкий, торопливый звук шагов по камню. Сверху, по лестнице, стремительно спускалась она. Леди Гудзи. Та самая. Она была не такой, как в его памяти. Тогда, в павильоне, она была хищной, насмешливой тенью рядом с его матерью. Сейчас она была воплощением официальности и лёгкой, но заметной суеты. Её многослойное кимоно шелестело шёлком, а роскошные лисьи уши настороженно подрагивали. В руках она сжимала не веер, а стопку свитков, будто застигнутая за важной работой. — Ну-ну, что это за шум у самых ворот? — произнесла она, и её голос, тот самый, что язвительно шептал о «недоделке» на его глазах, теперь звучал скорее с любопытством, чем со злостью. Она остановилась на пару ступеней выше него, смотря сверху вниз, и её аметистовый взгляд мгновенно оценил его с ног до головы: мокрый, потрёпанный мальчишка со спутанными волосы и следами морской соли на щеках... и зажатое в белых пальцах золотое перо. На мгновение Кабукимоно оцепенел, охваченный ужасом, когда безошибочно узнал её — именно этим голосом был произнесён вердикт "недоделок" и "уничтожить". Она бы и сейчас, наверное, с удовольствием от него избавилась, если бы у неё была такая возможность, не так ли? Но ему поздно было отступать или бояться. Если такова его неутешительная судьба, то так тому и быть. — Люди в Татарасуне... умирают, – он сам удивился, как глухо и безжизненно прозвучали его слова. Кабукимоно был так измотан и настолько отчаялся, что уже и не надеялся, что так называемая "Яэ Мико" поможет ему хоть чем-то. Но всё же он сложил руки в мольбе и [жалко] склонил голову. — Прошу, помоги им... там мои друзья... Яэ Мико не ответила сразу. Её лисьи уши лишь чуть подрагивали, улавливая каждую ноту отчаяния в его голосе. Её пронзительный взгляд скользнул по его коротко остриженным, растрёпанным волосам, и уголки её губ дрогнули в едва заметной, почти невольной улыбке. — Охо-хо... Совсем мальчишкой стал. И совсем не похож на ту плаксу, что рыдал в ногах у Эи, — она вздохнула, и в её голосе вдруг появилась странная, едва уловимая усталость, прикрытая привычной насмешкой. — Встань, не унижайся. Ты её творение, пусть и неудачное. Унижая себя, ты бросаешь тень на неё. Хотя... — она бросила многозначительный взгляд на неприступную башню Тэнсюкаку, — та, что сейчас правит, вряд ли способна что-либо чувствовать по этому поводу. Холодная, идеальная кукла. Без единой трещинки... Как раз то, что нужно для Вечности, не так ли? В её словах прозвучала не просто насмешка, а горькая, личная обида. Она ненавидела новую куклу не за её совершенство, а за то, чем она не была. Она не была Эи. Она не могла рассердиться, расстроиться или бросить вызов. Она была просто безупречным инструментом. И в этом одиночестве, рядом с таким инструментом, Яэ Мико тосковала по той, чьи несовершенства делали её живой. Её взгляд снова вернулся к Кабукимоно. К этому другому «неудачному» творению, которое, однако, научилось плакать, просить и приходить на помощь. — Умирают, говоришь? Так, так... — она произнесла это мягко, почти задумчиво. Мико прикрыла глаза, быстро просчитывая ситуацию. Её пальцы постукивали по свиткам. Помощь от сёгуната? Новая кукла сочла бы это мелкой помехой, недостойной внимания. Её Протокол не включал в себя сострадание к отдельно взятым людям. Но Яэ Мико была другой.. И методы её были, если так можно сказать, "неофициальными". — Ладно, — она резко распахнула веер, хотя в воздухе и так было прохладно. Жест был театральным, но решение — твёрдым. — Я распоряжусь и пришлю людей. Надо лишь подождать, малыш. Кабукимоно поднял на неё глаза, и в них не было надежды, лишь глубокая, выстраданная усталость. — Вы... вы и правда поможете? — в его голосе сквозь хрипоту пробилось что-то детское, беззащитное. Мико наклонилась к нему, и на её лице играла лёгкая, хитрая улыбка. — А ты думал, я только тем и занимаюсь, что предлагаю уничтожать милых, беззащитных куколок? — она дотронулась кончиком веера до его подбородка, заставляя его поднять голову выше. — У меня на это просто нет времени. У меня куда более скучные обязанности, к сожалению... Теперь ступай. Ты сделал всё, что мог. Кстати, малыш... Хм, выглядишь ты ужасно. Она сказала это с такой лёгкостью, с такой несерьёзной интонацией, что её слова прозвучали как насмешка, а не как обещание. Как очередная игра хитрой лисы. И Кабукимоно ей не поверил. Он помнил её холодный приговор, вгоняющий его в ужас. Для него её слова были лишь красивой отговоркой, чтобы от него избавиться. Вежливым «да, конечно», которое ничего не значило. Он молча отступил на шаг, его плечи снова безнадёжно опустились. Он кивнул, не в силах больше ничего сказать, развернулся и побрёл прочь по каменным ступеням, не оглядываясь. Яэ Мико смотрела ему вслед, и её насмешливая улыбка медленно угасла. В её аметистовых глазах отражалась его одинокая, уходящая фигурка. В них была странная смесь жалости, досады и того самого понимания, которое возникает между двумя одинокими существами, брошенными той, кого они когда-то называли госпожой.