Watashi no kokoro

Обратный путь для юноши был пустотой. Он не боролся с волнами, не чувствовал усталости, не видел солнца или звёзд. Его тело лишь выполняло функцию: греби, держи курс, выживай. Внутри же была лишь ледяная тишина, звонкая, как заброшенный склеп. Слова Яэ Мико, её насмешливый тон, её несерьёзное «ладно» — всё это было лишь эхом, которое он глушил одним-единственным образом: мысленным взором он видел лицо Нивы. Он цеплялся за этот образ, как за спасительный якорь. «Я вернусь. С помощью». Он солгал. Он вернулся ни с чем. Но он хотел увидеть его снова... Когда дерево судёнышке коснулось знакомого берега Надзути, первый луч надежды, острый и болезненный, кольнул его куда-то в грудь. Он увидел корабли. Не простые рыбацкие лодки, а строгие, быстрые суда сёгуната, с алыми парусами и гербом электры на бортах. Якоря были брошены у причала, но на палубах царила не воинственная готовность, а почти будничная спокойная суета. «Она... она всё-таки сдержала слово?» Он бросился вперёд, его босые ноги неслись по влажному песку. Он ждал увидеть хаос, скорбь, людей в масках, готовящихся к бою с невидимым врагом. Но Татарасуна... дышала. Трубы плавилен дымились, слышался отдалённый, привычный гул работы, смех детей, гоняющих по улице мяч. Воздух не был пропитан смертью. Он пах морем, углём и жизнью. Недоумение сменило отчаяние. Он бежал по главной улице, и люди, кидавшие ему привычные приветственные взгляды, отводили глаза. В их взглядах была не тревога, а странная, смущённая настороженность. Они узнавали его, но будто не решались заговорить. Его ноги сами понесли его к резиденции клана Нива. Ворота были распахнуты. Внутри он услышал голоса — не скорбные шёпоты, а размеренный, деловой разговор. И тогда он увидел его. Эшер. Он стоял в центре зала, безупречный и спокойный, в своём странном фонтейновском костюме. Рядом с ним, со свитком в руках, стояла одна из помощниц Яэ Мико — жрица в белых одеждах, её лицо было строгим и безэмоциональным. Он тут же проигнорировал Эшера, его взгляд метнулся по комнате, выискивая единственного, кто имел значение. — Нива? — голос прозвучал хрипло, сорвавшимся шёпотом. — Где Нива? — Ах, юноша... — бархатный голос Эшера сочился искренним, почти отеческим сожалением, — Вы вернулись. Мы все очень беспокоились. — Где он? — повторил Кабукимоно, и в его голосе уже слышалась сталь. Он шагнул вперёд. Воздух в резиденции застыл, стал тягучим и густым, как сироп. Жрица встретила его взгляд, и на миг в глубине её бездонных глаз, словно отражение в воде, мелькнуло что-то неуловимое — не просто жалость, а почти стыд, мучительное понимание той боли, что она несет. Но вековые устои оказались прочнее мимолётной человечности. Её пальцы, бледные и безжизненные, сложились в ритуальном жесте, а голова склонилась в отточенном, бездушном сострадании. Этот поклон был прочнее любой стены. — Мне жаль, — прозвучал её голос, тихий и ровный, как гладь озера в безветренную ночь. И она поплыла к выходу, оставляя за собой след ледяного одиночества. Тут в пространство вплёлся голос Эшера. Обволакивающий, сладкий, как удушливый аромат тропического цветка, он заполнил собой каждую щель. — Клан Нива находится под следствием, — продолжил он, будто досказывая её мысль, и каждый слог был отполирован до ядовитого блеска. — Опасаясь справедливого наказания, он бежал. Бросив свой народ... Он сделал театральную паузу, позволив тишине сжаться в тугой узел, а потом обронил, будто вскользь, но с убийственной точностью: «...И свою семью». Слова не просто прозвучали. Они обрушились на Кабукимоно всей своей чудовищной тяжестью. Невидимый кувалда ударила в грудь, заставив его физически отшатнуться, сердце сжалось в ледяной ком. Стены поплыли, закружились в вихре, расплываясь водяными пятнами. Пол ушёл из-под ног, и он ощутил жуткую пустоту под собой, словно проваливаясь в бездонный колодец. В ушах зазвенело, заглушая все остальные звуки. — Неправда... — вырвалось у него. Горло сжалось, не пропуская слов. — Это ложь. Он никогда бы не... — К сожалению, это правда, — мягко, но неумолимо продолжил Эшер. Он сделал шаг вперёд, его взгляд был полон ложного сочувствия. — Мы нашли неопровержимые доказательства. И когда стало ясно, что скрывать больше невозможно, он предпочёл бегство... Очень трусливый поступок для лидера, не находите? — он еле слышно усмехнулся. — Мне жаль вас, юноша. Жизнь полна разочарований, особенно для таких идеалистичных мечтателей вроде вас. Кабукимоно смотрел на него, не веря своим ушам. Он видел, как губы Эшера двигаются, слышал чёткие, отточенные фразы, и каждая из них была отравленным лезвием, вонзающимся в самое нутро. — Но Нива... Не может быть... — его голос дрогнул. — Он бы никогда... — Гонцы пропали в море, — холодно, почти шёпотом, парировал Эшер, и в его глазах читалось неподдельное «сострадание». — И нет никаких доказательств... Есть только факт сокрытия изобличающих его улик. Люди видели его отчаянным, параноидальным... Страх перед гневом Сёгуна затмил его разум. Кабукимоно молчал. Его разум лихорадочно перебирал воспоминания: усталое, напряжённое лицо Нивы, его шёпот в ночи о смертях, его решение отправить гонцов тайно. Для постороннего глаза... это и правда могло выглядеть как вина. Доклад Эшера был ужасающе правдоподобным. — Но... но его семья... — выдохнул юноша, цепляясь за последнюю соломинку. — Он бы не бросил их! — Именно поэтому его бегство выглядит таким подлым, — вздохнул Эшер, качая головой. — Он спас свою шкуру, предав тех, кто доверял ему больше всего. Репутация его клана повержена в прах. Его имя теперь — синоним трусости и предательства. Он сделал паузу, давая ядовитым словам просочиться внутрь юноши и достичь той самой пустоты, где когда-то теплилась надежда. — Теперь совсем некому помочь этим бедным, несчастным, преданным людям... — притворно вздохнул Эшер. — Если только... Вы не решите всё исправить за него. Глаза Кабукимоно, потухшие и наполненные болью, медленно поднялись на него. В них вспыхнул крошечный, жалкий огонёк. Исправить. Эти слова были единственным, за что его израненная душа могла ухватиться. — Как? — прошептал он, и его голос был голодным, отчаянным. Эшер приблизился, его движение было плавным, как у хищника. — Источник бедствия — сердце плавильни. Оно отравлено, его энергия вырвалась на свободу и убивает всё вокруг. Нива не смог его усмирить. Но я... я создал устройство. Оно может поглотить эту энергию, нейтрализовать её. Ни одно живое существо не выдержит того излучения... — он посмотрел на Кабукимоно прямо, его взгляд был тяжёлым и полным какого-то сакрального значения. — Никто, кроме вас, Кабукимоно. Он медленно достал из складок своего плаща предмет — небольшой, холодный на вид, из полированного тёмного металла с вкраплениями тускло светящегося элемента Инадзумы. Пульсировал слабым, зловещим светом... — Это устройство... оно впитает в себя весь яд, всю испорченную энергию, — пояснил Эшер, протягивая его. — Вам необходимо лишь взять это чудо технологии с собой. Кабукимоно смотрел на устройство. Оно выглядело чуждым, опасным. Но в его холодном блеске он видел единственный шанс. — Народ Татарасуны уже решил, — мягко сказал Эшер, и в его голосе звучала непоколебимая уверенность. — Они видят в вас единственную надежду. Единственное существо, достаточно сильное, чтобы совершить эту жертву. Это ваш долг — отплатить им за их доверие. И... за доверие вашего драгоценного друга Нивы. Манипуляция была идеальной. Она играла на всём, что было дорого Кабукимоно: на его преданности Ниве, его отчаянном желании принадлежать, его чувстве долга перед людьми, которые его приютили, и на его глубокой, неосознанной вине за то, что он не человек и не может разделить их участь. Жертва становилась не наказанием, а искуплением и высшим смыслом. Он медленно, почти благоговейно, протянул руку и взял устройство. Металл был ледяным, но в его глубине чувствовалась странная, пульсирующая теплота, словно внутри него что-то покойно дремало. Эшер почтительно склонил голову, но в уголках его губ играла та самая, едва уловимая снисходительная ухмылка. — Весь народ Татарасуны будет молиться за ваше возвращение. «Герой» Кабукимоно не слышал его. Он уже развернулся и вышел из резиденции, крепко сжимая в руке свой странный спасительный груз.