Аметистовые камни

      Из горла издаётся хрип, по телу бегут быстрым строем капельки пота, а во рту можно увидеть перекати-поле. Коле кажется, что за свою жизнь он просыпался уже довольно многими способами и в разных состояниях, но сегодняшнее утро точно отличается от всех предыдущих. В комнате заметно жарко, хоть и открыто окно, а из него дует холодный воздух. Запах спиртного небрежно ударяет в нос, и Коле хочется сплющиться, лишь бы не чуять это, иначе сейчас он просто блеванëт. В глазах стоят звëзды, а за ними — интересная картина. Коле ещё не хватило сил, чтобы открыть глаза и чётко разглядеть происходящее, но ему кажется, что сейчас тот самый момент, когда нужно это сделать… Да, Гоголь, бывало, просыпался на ковре, который когда-то висел на стене, просыпался на крыльце дома, за столом, может, и на кровати, но сейчас… наверное, не один он отходит после вчерашнего вечера.       Гоголь неспешно открывает глаза спустя сотни попыток и видит перед собой нечто, что он никак не ожидал увидеть. Подушечки пальцев чувствуют обнажённую кожу. Интересно, почему он игнорировал этот факт до сих пор? Рядом с Колей лежит… ну, на вид, полностью раздетый Фёдор. Звучит немного дико, но это действительно так. А Коля с какого-то перепугу лежит у него на руке и трогает его голые мышцы. Что ж, нужно разбираться. Коля присматривается к телу напротив, дёргается, отодвигаясь, и убирает свою руку куда подальше, лишь бы больше не нарушать личное пространство друга и не трогать то, что не надо. У Фёдора, к сожалению, больше не белоснежная кожа, как была раньше. Теперь она полностью в каких-то ранках, следах от зубов и в… остатках поцелуев? Боже. Кто мог сотворить такое с ним?! Кому он мог поддаться настолько сильно, что его тело теперь в алых и ярких пятнах?! Достоевский спит, поднимая и опуская грудь, и ни одна его мышца даже не попробовала зашевелиться. Слишком спокоен что-то.       «И что делать в данной ситуации?» — думает Гоголь, прикрываясь покрывалом, будто невинная дева. Так. Он тоже без рубашки. И у него тоже есть весомые следы на теле. Что-то тут нечисто. Оглянувшись, Коля понимает, что вчерашняя ночь была полна сюрпризов: на полу стоит тазик, рядом — стаканы воды, вокруг разбросана одежда, а из окна уже льётся солнечный свет. Впрочем, можем упустить этот факт. Всё равно сколько времени — непонятно. Колю интересует только то, насколько далеко вчера он с Фёдором зашли… Честно говоря, из-за алкоголя Коля в подробностях не помнит, что и как происходило, но вот кое-какие изменения в их отношениях он помнил точно. Интересно, что произошло следом.       Гоголь взялся за краешек одеяла и потянул в сторону, ожидая увидеть хоть что-нибудь. О, какое счастье, Фёдор был в штанах. А вот свитшот свой где-то потерял, видимо. Хотя возможно, что за этим всем стоит нечто большее, чем можно представить. И, решив, что делать нечего, а голова как раскалывалась, так и раскалывается до сих пор, Коля встал с кровати и едва ли удержался на ногах, потому что слегка штормило. Подождав, пока звëзды в глазах снова отправятся в космос, парень сделал пару шагов, открыл дверь и почувствовал свежий и чистый воздух, которого так не хватало. Боже, это так… вкусно.       — Ебать-копать, как тут хорошо! — воскликнул Николай, выйдя в коридор и прикрыв за собой дверь. Но он тут же почувствовал на себе чужой взгляд. Совсем не тот, который он чувствовал ранее.       — Встали, наконец? — сказал человек, находящийся на кухне, и Коля не сразу узнал голос — подумал, что это лишь его больной мозг выдумывает. Не может же быть такого, что этот человек пришёл к ним домой?       — А… Ну типа того, — отвечает вяло Коля и шагает на кухню, почëсывая шею и зевая на всю Землю.       На кухне просторно, свежо и хорошо. Не пахнет сырость и алкоголем, сигаретами и блевотиной, есть только свобода… По сравнению с тем, что есть у них в комнате, то это вообще просто рай. И Коля не против остаться тут навеки.       — А ты чë тут вообще забыл? — спрашивает парень, и его помощник вздрагивает. Неужели забыл?       — Так вы меня вчера позвали. Вот я и пришёл по вашему зову, — ответил Сигма, оглядывая парня с ног до головы, и Коля выпадает в осадок. Он позвал? Серьёзно? Да это же как-то… Ну… Неестественно. Будто так не должно быть, потому что Сигма — лишь менеджер по работе, откуда бы ему появиться в его доме? Хотя, возможно, это по приказу Ивана так произошло, но ведь сказали, что звал именно Коля, значит для этого была какая-то причина. Подозрительно. — Не смотрите на меня так, будто я вор. Вы мне ночью звонили без умолку, поэтому я приехал.       Николай разочаровано вдохнул. Что же могло произойти, что сам Коля позвал Сигму ночью вне рабочее время к себе домой? Ну как к себе… к другу, если быть точнее. Но что Ивана — то и Коли, верно? Коля придерживается этот тактики. В любом случае Сигма здесь, в доме, а это значит, что вчера точно что-то произошло.       — Если честно, то я вообще не помню, что происходило ночью, поэтому не могу тебе ничего ответить… — Коля устало присаживается на кухонный стул рядом с Сигмой, потирая виски, и пытается хоть что-нибудь вспомнить, чтобы картинка сложилась воедино. К сожалению, попытка не увенчалась успехом. — Не мог бы ты мне рассказать, что произошло вчера? — тихим голоском и с виноватым выражением лица спросил Коля, глядя на друга из-под пушистых ресниц.       Сигма не может отказать. Но он просто не успевает сказать что-либо, потому что его бесцеремонно перебивают:       — Ты перепил, думаю. Оттого и не помнишь.       Из-за угла появляются тёмные, взъерошенные волосы, и двое из ларца сразу поворачиваются на услышанный голос, видя перед собой уже одетого Фёдора. Вот так сюрприз. Уже встал?       — О, Федя.       — Фёдор, он, похоже, вообще ничего не помнит, — жалобно скулит Сигма, умоляюще смотря на только вошедшего парня.       Достоевский проходит дальше, неся в руке пустой кувшин, в котором когда-то была вода, и подходит к раковине, ставя посуду под струйки включённой воды. Уж что-что, а в мойке никогда не должно быть грязной посуды.       — Ну, неудивительно, он же столько выпил, — только и отвечает Фёдор, домывая кувшин и ставя его на ближайшее полотенце. — Странно, что он вообще знает, где находится.       — Эй, я не настолько уж сильно бухаю, что шароëбьюсь в неведанные края, — откликается Коля, недовольно цокнув в сторону.       — А вчера вы хотели, — добавляет Сигма, и Гоголь бросает на него раздражающий и слегка обиженный взгляд.       — Ну так, может, расскажете, что вчера было?       — Ну… Частично — можем. А остальное думай сам, — хитро щурится Фёдор, прислонив палец к губам, и пытается придумать какую-нибудь реальную историю, в которую можно поверить и которую можно рассказать.       Всё равно Коля поверит. Всё равно Коля не узнает, что произошло вчера между ним и Федей. Всё равно он не вспомнит, что вчера чуть не убил его.

***

      Если вернуться на несколько часов назад, то можно узнать, что же такого коварного произошло той ночью, что весь мир с этого в шоке. Коля не помнит — или придуривается? — Фёдор стыдливо прикрывает глаза, а Сигма истерически икает, где-то на фоне смеётся Иван. А всё потому, что Николай ночью выдал базу.       Оторваться друг от друга было крайне сложно. Коля целовал то мягко, аккуратно и непринуждённо, то грубо, покусывая чужие уста до кровавых ран, то бесконечно долго, что от этого даже уставали алые губы. Фёдор принимал всё: от боли до безумной нежности, ему было всё равно, что преподносит, главное — кто. Алкоголь затуманил разум, и думать сейчас разумно точно было невозможно. Фёдор даже не расценивал такой вариант, как отодвинуть от себя друга или ударить по челюсти за неподобающие действия. Отчего-то хотелось большего, чего-то космического, от чего сносит голову, и бабочки в животе просто взрываются от счастья. Коля тоже был не против: он делал это снова и снова, каждый раз преподнося это с новой искринкой в глазах, отчего заканчивался воздух.       Школота вокруг довольно кричала о том, чтобы это зрелище не прекращалось, и молодые вдоволь насладились друг другом, а другие, те, что постарше и поугрюмее, решили, что этот вид ужасен, а потому-то каждую секунду ворчали о том, чтобы этих «пидоров» выгнали из дома как можно скорее, потому что нельзя загрязнять традиции, появившиеся ещё у наших дальних предков. Конечно, двое целующихся парней, да и ещё охотно целующихся, — это редкое зрелище, увидеть такое — шанс один на миллион, поэтому думается, что эти «ëбаные-шкафы-тире-альфы» просто не привыкли к такому, а от того и ругались попросту. Впрочем, Коля, который ещё мог немного думать, но не мог себя контролировать, принял решение удалиться с данного мероприятия, отлучившись в другую комнату.       Ловко подхватив Фёдора под ноги и заставив его схватиться за его шею, Николай понёс друга куда глаза глядят. Федя отчего-то не сопротивлялся, лишь схватился за шею покрепче да стал ожидать, куда же его донесут? Может, вообще украдут? К счастью или к сожалению, нет. Это всего лишь оказалась комната. Комната, с которой связаны не очень хорошие воспоминания. А если точнее — это та самая комната, в которой Коля был час назад вместе с Кристиной, потому что проспорил ребятам. Воспоминания так себе.       Николай заходит внутрь, закрывает за собой дверь на замок и идёт к кровати, аккуратно сажая на неё друга. Фёдор смотрит ему прямо в глаза, а он же — ему. И им кажется, что ничего в жизни не может сейчас помешать им сделать то, чего они хотят, но, возможно, не осознают до конца.       Но у Феди всё-таки другие планы. Коля тянется за новым поцелуем, не понимая уже, что творит, а шатен хмыкает в сторону и отворачивается, не желая продолжать — в глубине души очень даже желая.       — Не понял.       — Не хочу, — наотрез отказывается Фёдор.       — С хуя ли?       — Ты тут трахался с той девушкой.       — Чë?       Краткий разговор, который расставляет все точки над «i».       — Кто тебе сказал, что мы трахались? — не понимает Николай, выгибая бровь и слегка хмурясь.       — А что, нет? — Фёдор обиженно смотрит в сторону, не хотя натыкаться на укоризненный взгляд друга, который уже готов просто прожигать всё на свете из-за непонимания.       — Нет.       — Не верю. Твои слова неубедительны.       Коля задумался. Что ж, раз Фёдор хочет чего-то поубедительнее... нужно выполнять.       — Ладно. Раз хочешь поубедительнее…       Коля медлить не стал. Схватился за волосы шатена и грубо, почти с силой прислонился своими губами к чужим, расставляя приоритеты и заявляя, что именно таким способом он может сказать, что ни с кем другим он не собирался заниматься любовью. Фёдор сначала хнычет, не желая продолжать, но всё же сдаётся, поддаваясь соблазну. Хватается плавно за плечи напротив, тянет на себя и ещё сильнее чувствует то притяжение, что царит между ними. Ему нравится. Может, это из-за алкоголя, может, это скрытое желание, кто их там знает? Всё равно сейчас ясно одно: они хотят сотворить нечто безбашенное и точно из всех рамок выходящее.       Гоголь целует немного в бок: ямочки на щеках, аккуратный носик, еле заметные веснушки и чётко выраженные скулы. Целует нежно, с некой любовью, поворачивая голову во все стороны. которые ему только нужны. Шатен шастает ладонями по шее друга, поглаживает, цепляется, как за последний глоток воды в пустыне, тихо вздыхает и еле-еле может себя держать в руках. Коле нравятся эти звуки. Пока за стеной шумят пьяные студенты, здесь лишь слышны лёгкое чмоканье да слабые вздохи одного из парней, который уже ходит по очень тонкой грани своей выдержки. Николай переходит дальше: спускается ещё ниже, начиная дорожкой прокладывать влажные поцелуи по шее Фёдора, слушая редкие цыки со стороны. Это великолепно.       Им жарко. Чертовски жарко, что пульс самостоятельно поднимается выше нормы и не собирается останавливаться, а по всему телу бегут мурашки, хотя уж точно не холодно. Коля блуждает руками по свитеру Фёдора, подцепляет край и лезет под него, нащупывая подушечками пальцев ещё один слой одежды — рубашку. И зачем она? Что ж, пусть будет, раз мёрзнет человек, чего уж там. Николай хватает свитер двумя руками и ловко тянет верх, снимая его через голову, не делая больно. Фёдор в рубашке как отдельный вид искусства. В школе он вечно ходил то в кардигане, то в каких-нибудь ещë кофтах, названия которых Коля не знает, поэтому поймать Федю в обычной рубашке крайне редко удавалось. И сейчас он сидит перед Колей и… так красиво моргает сапфировыми глазками, что отказать ему очень сложно. И Коля даже не хочет это делать.       Вновь тянется к горячему телу, пролезая под рубашку. Удивительно, что Фёдор почти раскалённый, ведь обычно он всегда еле тёплый, будто мёртвый, а тут можно даже «обжечься». Не заболел как бы? Но все дурные мысли прочь! Сейчас явно не до этого. Коля расстёгивает первые верхние пуговички белой рубашки и скользит губами ниже, по ключицам, по груди. Кажется, ещё чуть-чуть, и всё точно случится. Почему? Как они вообще докатились до такого? Были соседями по парте, одноклассниками, потом друзьями, соседями по квартире, лучшими друзьями… Но кто же теперь они сейчас? После всего этого разве смогут они оставаться друзьями? Разве друзья целуются, жаждут друг друга? Разве им это дозволено? Но они это знают. Знают, что после случившегося не смогут больше смотреть в глаза друг другу, поэтому они пытаются насмотреться прямо сейчас, поймать там хотя бы единственный шанс на будущее и хорошие отношения. Они знают, что больше не смогут общаться так, как раньше, поэтому сейчас пытаются сказать другому что-то личное на языке прикосновений. Они знают, что это бесполезно — надеяться на что-то, но кто они такие, чтобы отказывать себе в своих желаниях? Разве могут они быть такими жестокими? Нет, невозможно.       Фёдор полностью падает спиной на кровать, не стесняясь шумно вздыхать каждый раз, как только чувствует мягкие губы на своей коже. Коля ползёт дальше: хочет снять рубашку, бросив в сторону, хочет пробраться ближе, хочет слиться… Хочет быть счастливым.       А вот Иван Гончаров не хочет.       — Эй, голубки в прямом смысле, пора на выход, — после нескольких коротких ударов, которые сразу же распознал Коля, послышался знакомый голос, принадлежавший человеку, который и привёл всех членов своего дома в это место. — Не стоит тут делать то, что вы собрались, ведь я бы не стал доверять этому дому. Гляди, и войдёт кто.       Коля цокает в сторону, явно недовольный тем, что их прервали, а затем смотрит прямо на размягшего Фёдора, ожидая услышать его мнение.       — А я дверь закрыл, не волнуйся, — кричит Гоголь назад, уверенный в том, что действительно это сделал.       Вновь слышится щелчок. В комнату врывается гордый Иван.       — У-у, ну и делов вы сотворили, мужики. Жаль вас, конечно, отвлекать, но пора домой ехать. Я же обещал, что отвезу вас, — Иван самодовольно смахивает со лба несуществующую каплю пота, осматривая бардак, который развели его соседи за те короткие десять минут, что они были в этой комнате.       Николай недовольно отодвигается назад, давая Достоевскому пространство для того, чтобы застегнуть пуговички и нацепить поверх свитер. Видимо, смирился. Коля даже слегка удивляется такому, потому что «Эй, ну мы же только начали, а ты уже обратно…» Сколько же усилий нужно было Гоголю, чтобы хотя бы частично раздеть собственными руками Фёдора, а он вот так просто собирается обратно домой. И всё напрасно… Ну ничего, Коля обязательно закончит когда-нибудь начатое.       Фёдор встаёт с кровати, подходит к Ивану, слегка шатаясь, и кивает Коле, чтобы шёл за ним следом. Что ж, не получилось, так не получилось. Чего же теперь гориться? Жизнь длинная, многое предстоит сделать чуть-чуть позже, к чему спешка? Федя уверен, что с таким раскладом Коля вновь полезет к нему, может, когда опять напьётся, а может, и в обычном состоянии. Кто его там знает, можно лишь гадать. Поэтому Фёдор, хоть и не совсем понимает, куда его ведут, уверенно шагает вперёд за Иваном, наивно полагая, что они идут к машине. Жаль его огорчать, но на сегодня ещё не все сюрпризы использованы.       — А я не хочу уходить! — твёрдо заявляет Николай и хватает с близь стоящего стола бутылку с чем-то крепкий и залпом выпивает содержимое, чем вызывает у всех рядом присутствующих шок.       — Коля, блять! Тебе хватит уже!       — Ох, Никола…       Фёдор с усилием пытается отобрать бедную бутылку у пьяного человека, но ничего не получается, потому что Гоголь физически в сто раз сильнее друга, и совладать с этим никак не удаётся… Шатен отскакивает в сторону и решает плюнуть на это дело, потому что умом всё ещё понимает, что ему не совладать с этой белобрысой бестией.       — Раз уж меня прервали, то я хочу       оторваться по полной, всё равно уже здесь! Не поеду домой! — протестует Коля и забегает за деревянный стол, становясь рядом с холодильником и явно думая о том, чтобы что-нибудь оттуда своровать.       Фёдор качает головой, наверняка зная, чем всё это закончится. А Иван цокает в сторону и бежит за Гоголем, пока тот пытается удрать как можно быстрее в сторону лестницы. Вот ещё бегать по второму этажу не хватает. Только еле-еле спустились, и всё напрасно.       — Коля, сукин ты сын, стой! — кричит Гончаров, почти хватаясь за край одежды друга, но тот ловко выскальзывает и пробирается сквозь толпу, теряясь. — Ну ёпт вашу мать!       Иван смотрит туда-сюда, ищет белобрысую башку, которая очень выделяется на фоне других, потому-то найти оказалось легче, чем думалось. Ваня хватает друга за шкирку и крепко держит, тянув за собой вниз. Гоголь недоволен. Он протестует, машет руками, задевая и ударяя Гончарова по голове и спине, и громко кричит о том, что хочет остаться тут ещё ненадолго. Вот что делает алкоголь с людьми. Так было всегда: Иван пить умеет, да и привыкший уже организм у него, так что проблем никогда не было, но вот Коля… ему лучше вообще не пить, ведь каждый его раз приёма спиртного превращается непонятно во что. Например, вот как сейчас.       Гончаров тащит друга за собой, кивая стоящему у входной двери Фёдору и говоря, чтобы тот поскорее её открывал. Достоевский уже не настолько пьяный, чтобы вообще не соображать, поэтому и сам знает, что делать, открывая дверь. Ваня с силой толкает Колю в проём, чтобы тот вышел на улицу, а следом берёт свою куртку с вешалки и шагает за ним, подбивая друга носком кроссовки и ударяя его по ногам, чтобы не расслаблялся и шёл в правильном направлении. Гоголь хнычет, не хотя уходить, но всё же садится на заднее сиденье машины, двигаясь ближе к окну и прислоняясь к стеклу лбом. Фёдор залезает следом, закрывая за собой дверь, а Иван усаживается за руль, нажимая на педаль. И он ещё успел попрощаться со всеми, пожать каждому руку и пожелать удачи, пока выходил из дома. Впрочем, это же Ваня, всё успевает за пару секунд.       Следующие пять минут езды были       наполнены полной тишиной. Фёдор слишком устал, чтобы что-либо говорить, Иван зевает, заворачивая за угол, а Коля, кажется, вот-вот и уснёт, учитывая то, насколько тихо он сидит после того, что вытворил. Уже глубокая ночь, и каждому хочется поскорее лечь в кровать и провалиться в сон, на утро проснувшись простым овощем. Мимо проезжают машины, на мгновение оглушая и свистя колёсами. До дома ехать не столь долго, тем более сейчас дороги в большей степени пустуют, разве что на главных улицах всё ещё бушует народ. Из окн моментами падает на лицо свет от уличных фонарей, расположенных в нескольких метрах друг от друга.       И хотя Фёдору сейчас безумно сильно хочется просто отдохнуть, ни о чëм не думая, странные мысли сами приходят в голову, никак не объясняясь. Если не считать того, что произошло буквально полчаса назад, то можно сказать, что всё прошло просто чудесно. Чудесно ужасно, потому что голова раскалывается на тысячу осколков, а внутренние органы лезут наружу без особого приглашения. У Достоевского темнеет в глазах, мерцают звëзды, а в области висков происходит ударная атака, будто молотком. Хотелось бы просто лечь на кровать и никогда не проснуться, чтобы не чувствовать те последствия, которые обязательно будут после такой пьянки. Голова Фёдора хоть и болит, но уже соображает, в отличие от Коли, которого только начало разносить в щепки.       Прислушавшись, Фёдор замечает, что рядом происходит какой-то шелест, а обернувшись, понимает, что Коля-то вовсе и не уснул… он просто выжидал момент. Ищет что-то, хлопает по карманам, недовольно цокает и снимает куртку, залезая во внутреннюю одежду.       — Ты чего? — спрашивает аккуратно Достоевский, протягивая руку, чтобы схватиться за плечо, но его резко обрывают, шлëпая по ладони. У Коли испуганные глаза, лёгкие нервные тики по всему лицу и неестественная улыбочка, от которой становится жутко. Фёдор отодвигается.       — Вы… где мой телефон? — подбирая слова, отвечает Гоголь и оглядывает друга с ног до головы, будто не веря, что это действительно он.       — А… — Фёдор ищет вещь в кармане брюк и через минуту уже хочет отдать её хозяину, но Коля вдруг останавливает друга, кладя свою ладонь на телефон. — Вот…       — Позвони Сигме, — сразу диктует Коля.       «Чего?» — думает Фёдор и приподнимает одну бровь, недоверчиво смотря на блондина. Тот уже настолько наклюкался, что не понимает, что делает и говорит? Да ну. Ехали десять минут от силы, а его уже словно подменили. Алкоголь творит чудеса в разной степени: то заставляет быть храбрым, то безумно странным…       — Зачем? — спрашивает Фёдор и видит недоумëнное лицо Ивана, моментами смотрящего за спину и в зеркало дальнего вида.       — Я хочу сплести венок.       — Боюсь спросить: для чего?       — Себе на похороны, — твёрдо отвечает Николай, и Гончаров спереди давится воздухом, чуть не сворачивая с дороги.       — Себе на что? — не понимает Фёдор и думает, что это шутка. В принципе, это же пьяный Коля, что ещё можно от него ожидать? — Ты с ума сошёл, дурында? Ты где помирать собрался?       — Дома. Мы живём на высоком этаже, — скрещивая руки на груди и с гордым видом поднимая нос к верху, говорит Гоголь, и у Феди почти падает челюсть. Уж что-что, но такое высказывание не может остаться без внимания. — Вот спрыгну, и всё. Не увидите меня больше.       Думается, что это даже лучше, чем если бы он пошёл в ванную и снова занялся той деятельностью, от которой его так усердно спасает Фёдор уже на протяжении пяти лет. Вот если бы так действительно произошло, то пришлось бы уехать срочно из дома до тех пор, пока Коля не протрезвел бы. Ладно уж. Пусть попробует спрыгнуть со второго этажа.       Иван хихикает, прикрывая рот ладонью и пытаясь успокоиться, а Фёдор нервно вздыхает. Иногда ему действительно надоедает слушать бред из уст Коли. Уж слишком часто он это делает и в обычное время, а в алкогольном опьянении — тем более, да и звучит это ещё ужаснее…       — Ладно… Попробуй для начала снять сетку с окна, а потом прыгай, если сможешь, конечно. Всё в твоих руках, — спокойно отвечает Фёдор и ухмыляется, отклоняясь на спинку сиденья. Коля меняется в лице.       — Ты так просто меня отпускаешь? — печально, почти со слезами на глазах спрашивает Гоголь, не веря в это. — Так просто мне говоришь идти умереть?       — Ну, пока ещё не говорю напрямую, но намекаю на кое-что. Но ты, скорее всего, не понял…       — Ах, Федя! — Коля вскидывает руки, обхватывает бедного шатена и прижимает к себе, заставляя машину идти ходуном, отчего Иван недовольно кричит что-то спереди, но на него всем побоку. — Я не знал, что ты так не ценишь меня! Да если ты скажешь, я пойду и выпрыгну из окна! Да если ты захочешь, я прямо сейчас выйду из машины и покачусь по трассе! Ты только скажи! — тараторит и тараторит, и Фёдор уже жалеет, что вообще ответил ему минуту назад. — Я думал, ты любишь меня, а ты вон как дорожишь мной. Всё ясно с тобой… — отстраняясь, понимает Коля.       — Коль, если хочешь сдохнуть поскорее, то лучше сигани с крыши, там и высота побольше да и шансы есть, — предлагает Иван, обернувшись назад, откуда получает раздражённый и злобный взгляд. Ой-ой.       — Завали ебало, хмырь. Не с тобой говорю.       — Хах, ну-ну.       — Ну так звонить Сигме? — встревает в разговор двух интеллектуалов Достоевский и резко достаёт телефон, набирая давно неиспользуемый номер по цифрам.       — О, звони.       Фёдор нажимает на вызов и прислоняет телефон к уху, ожидая, когда трубку возьмут. Проходит раз гудок, два, три, и телефон автоматически сбрасывает вызов, устав ждать. Уже с недовольством Достоевский нажимает на контакт ещё раз, надеясь, что на этот раз трубку точно возьмут. Рядом с нетерпением ждёт Коля, почти виляя хвостом позади себя, точно позабыв обо всём, что происходило минуту назад. Трубку в скором времени всё же поднимают, и слышится долгожданный голос помощника, который стал работать в мастерской три года назад. Фёдор до сих пор не особо любит его, потому что… ой, ну он искал, искал этого сраного помощника несколько дней, а тут бац, и всё, нашёлся откуда-то. Просто чувак без лицензии, что захотел попробовать себя в этой сфере, а потому и пошёл к Николаю, ведь тот тоже был новичком без опыта. Так и сработались, что ж. Ну, главное, что обязанности свои выполняет хорошо и всегда приходит на работу вовремя. Это всё, что надо, так что Фёдор его тогда и оставил…       А вот сейчас он вынужден звонить этому самому Сигме, потому что, видите ли, Коля так захотел. Ну и чëрт. И ведь не откажешь.       — Алло? — говорят в трубку, и Фёдор начинает свою шарманку.       — Доброй ночи, Сигма. Извини, что отвлекаю. Ты спал? — Достоевский сразу решил, что с официальным обращением ему не по пути. Три года назад он узнал, что Сигма на несколько лет младше него, поэтому уважительного тона не было изначально… так с чего бы ему быть сейчас?       — А, Фёдор? Да, спал, вроде… Вам что-то нужно?       — Можешь приехать? Коля зовёт тебя.       С той стороны слышится молчание. Видимо, спросонья не понял, что от него хотят посередине ночи. Ну конечно, а кому ещё хочется ехать через весь город к своему начальнику домой в выходной день? Тем более ночью.       — К Николаю? Домой? Зачем?       — Венок хочет сделать.       — А я ему зачем?       — Ну… Я не знаю.       — А. Информативно, Фёдор.       …       — Ну так приедешь?       — Я… я не хочу…       — Но надо. Я тоже не хочу, чтобы Коля мне все мозги вынес. Приезжай.       — Только если адрес скинете. Но за такое я потребую прибавку к зарплате, — соглашается всё же парень, и у Фёдора отлегает от сердца.       — Из своего кармана положу, не волнуйся.       Ну точно ещё ребёнок. Почти такой же, как и ребёнок, что сидит с Фёдором рядом и в ожидании смотрит большими глазами прямо на него. Шатен вновь вздыхает и отправляет в личных сообщениях адрес дома Ивана, надеясь, что тот его за такое не выселит из квартиры, а следом поворачивается к другу, желая сообщить хорошие новости.       — Приедет твой Сигма, не волнуйся.       — О-о!       Радости нет предела. Коля вскидывает руками, бьётся ими о потолок машины и недовольно шипит, проклиная жалкую железку. Иван спереди что-то угрожающим тоном говорит о том, что не стоит лучше обзывать ему «малышку», ведь за такое может и по роже дать. Но Коле хоть бы хны. Ему интереснее то, через сколько минут они окажутся дома, и когда же приедет его драгоценный Сигма. И когда же он только привык к нему? Впрочем, ждать ему не столь долго, как он мог себе представить.       Через минут пять машина подъезжает к знакомому фасаду пятиэтажки, так что Коля, выйдя на улицу, почти вприпрыжку идёт ко входной двери в здание, не взирая на холод, окружающий его. В отличие от него, Фёдор, только встав с кресла, уже весь продрог, дрожа всем телом и проклиная тот момент, когда согласился куда-то отправится в свой законный выходной за пределы квартиры… Ветер неприятно дует прямо в лицо, отчего у Феди вообще волосы встают дыбом, и ему хочется поскорее подняться в квартиру и попить горячего чая, чтобы согреться. Его интерес сейчас никто не разделяет, ну и пусть. Даже будет спокойнее, если он будет на кухне один. Никто не будет мешать и раздражать, а вся власть будет в его руках…       — Может быть чайку бахнем, когда поднимемся? — говорит Иван, стоя позади Фёдора, который собирает руками осколки своего долгожданного счастья. Не видать ему спокойного чая… не видать ему спокойствия ещё как минимум несколько лет.       — А, ага… — только и мычит шатен, протискиваясь меж друзей и быстро заходя в подъезд первее всех. Тут хоть и не особо тепло, но точно получше, чем на улице, на которой, кажется, вообще упала температура до нуля… ну, по ощущениям Фёдора, а он в таком точно разбирается.       Наконец, зайдя в квартиру, все трое выдохнули с облегчением, потому что подняться на несколько этажей в алкогольном опьянении — дело интересное и немного трудное, если вообще выполнимое. Достоевский дошёл нормально, только очень запыханный, но зато согретый, Иван хоть и спотыкался иногда, но шёл сбалансированно и ни разу не упал, в отличие от Коли, который чуть не рухнул с лестницы вниз до основания, если бы не еле-еле успевший Ваня, схвативший его за руку. Ну что ж, главное, что они пришли, а остальное неважно. Фёдор по привычке закрыл дверь на все возможные замки и пошёл на кухню, сняв с себя лишь одну верхнюю кофту. В квартире хорошо, но не так, как могло быть. Всё ещё холодно. И Федя решает немедленно поставить чайник кипятиться, чтобы поскорее попить согревающий напиток… В его коллекции много что есть, и успокаивающий чай тоже есть, конечно же.       И пока Фёдор поклоняется тому, кто открыл чай во времена ещё до нашей эры, Коля решает не медлить со своей идеей, пришедшей ему в голову пару десяток минут назад. Нужно сплести венок. Удивительно, но где-то среди всех своих забывших у друга вещей он смог найти почти все нужные инструменты и материалы. О, даже Сигма уже не нужен. Ну и ладно, Коле и так сойдёт. Раскидав всё по полу в своей и его соседа комнате, Гоголь приступил к своему коварному делу. Взял самые мрачные цвета, которые только нашёл — а это были тëмно-фиолетовый и бордовый, — и начал херачить свою подделку, плюя на всё на свете и сосредоточиваясь лишь на одном венке. Если он всё же захочет спрыгнуть, в чëм он уже не уверен, то нужно чтобы хотя бы венок был сделан им самим да и в самом лучшем виде.       Вдруг в домофон кто-то позвонил. Фёдор подпрыгнул от неожиданности, Иван скудно что-то промычал из своей комнаты, а Коля вскочил с восторгом, крича:       — Сигма!       О, точно. А Фёдор и забыл, закрывшись на все замки. Подойдя к домофону, быстро ответил и нажал на кнопку шатен, попытаясь успокоить своего белобрысого дружбана, чтобы тот сел и смирно дожидался своего коллегу. Ну, хотя бы обратно к себе он не отправил, уже радует. И через какие-то считанные минуты в дверь постучали. Сразу ясно, кто. Открыв дверь, Фёдор увидел всё такого же парня, что и пару месяцев назад. Интересно, он вообще меняется? Или замороженный? Когда Федя ходил к Коле в гости, чтобы уладить кое-какие вопросы, касаемо как раз-таки мастерской, Сигма был точно таким же, как и сейчас. Окрашенные сиреневые волосы с одной стороны и белые — с другой. Вот длина только стала гораздо больше… И так был как чëрт, а теперь и вообще мужик с женский личиком…       — Доброй ночи, Сигма. Извини, проходи, — любезно приветствует гостя Достоевский, забыв про все обиды и думая лишь о том, как он сейчас пойдёт на кухню и попьёт наконец свой вкусный и горячий чай… а то руки никак не доходили.       — Доброй, Фёдор… А, и Николай тут, — отвечает скромно Сигма, слегка отворачиваясь в сторону, чтобы не видеть просто пылающее лицо начальника, который готов прямо сейчас всё здесь взорвать.       — Идём, Сигма! Нужно сплести венок! — кричит Коля, взяв бедного помощника за руку и потянув на себя, на что Сигма чуть не свалился на пол, успев только положить на ближайший комод свою сумку и снять куртку.       Фёдор с сочувствием посмотрел им вслед, пожелав удачи, и принялся за свой давний план… Взял заварочный чайник, убрал крышку, насыпал туда сборник из разных листьев чая и начал потихоньку заливать кипяток, под наклоном, по особому способу. Это же не абы что, а чай. Неповторимый и слишком уж вкусный для этого мира. Ах, этот аромат! Федя уже тает и хочет отведать его, но нельзя… Нужно время, чтобы настоялся и заварился, иначе вкус будет не тот. Иначе получится не шедевр, а листья будут просто так истрачены. Парень присел за стол и стал ожидать пару минут, облокотившись щекой о свою ладонь.       Вдруг со стороны послышался шорох. Прислушавшись, Фёдор понял, что это точно не Коля, ведь он не такой тихий, и точно не Сигма, который что-нибудь бы скорее всего сказал, когда вошёл. Остаётся лишь один человек… Человек, от которого можно ожидать многое.       — Чай пьëм? А меня позвать? — говорит Иван, заходя на кухню и осматривая всё вокруг. Фёдор глазами охраняет свой заварочный чайник, будто говоря, что «только посмей его тронуть, и ты — труп». Ну, не так уж и хотелось… Ага, конечно. — О-о, заварочный. А с чем? — спрашивает парень, открыв крышку чайника и заглянув внутрь, гадая по аромату, что же за вкус там припрятал Фёдор.       А у того уже глаза из орбит лезут. Боже, вот и кто просил трогать? Это же всё, прервали заварку чая, теперь он будет не настолько вкусным, как мог быть…       — Успокаивающий. С мелиссой, ромашкой и листьями шалфея, — отвечает Достоевский и встаёт со стула, подходя ближе к Ивану и забирая у него крышку, вновь накрывая ею чайник.       — Ого. Круто. А мне нальëшь, пожалуйста?       Ну, что ж. Делать всё равно нечего, да и заварки много… придётся делиться. Посчитав ещё через минуту, что всё готово, Фёдор достал две фарфоровые кружки — Иван сам гадает: откуда они вообще у него взялись — и начал разливать чай в одинаковых пропорциях. Гончаров с радостью принял кружку, поблагодарив, и быстро смотался в свою комнату, наказав следить за двумя оболтусами, что поселились в дальней комнате, из которой идут очень странные звуки… Кого-то убивают? Или нет… насилуют? А, эм… может, пытают? О, да, возможно, Коля кого хочешь начнёт пытать так, что жертва лишь будет молить о пощаде и о том, чтобы хоть кто-то убрал белобрысого чёрта с глаз подальше… А так как жертва сейчас — Сигма, всё будет продолжаться ещё дольше, чем могло быть.       Заглянув в комнату, Фёдор обнаруживает сидящих на полу двух парней, один из которых плетёт косу для внешней оболочки венка, а другой пытается склеить опору самого украшения. Кто бы мог подумать, что человек куда более талантлив, когда пьян? Коле бы спать уже пора, а он венок на свои похороны лепет. И Достоевский надеется, что утром он будет это всё помнить, чтобы можно быть предъявить к нему все претензии, которые накопились за пару часов. Причём у всех.       И только уж Фёдор хотел развернуться обратно в коридор, как его вдруг резко хватают за руку, заставляя отклониться назад, переставив ногу.       — Ты чего? — говорит Фёдор, стараясь не упасть на пол, так как соблазн очень велик. Он стоит под наклоном и, крайне вероятно, скоро может пошатнуться и свалиться.       — Федь… — тихонько начинает Коля, не решаясь смотреть в глаза. — А ты… можешь остаться? — молит он.       Достоевский даже и не знает, что сказать. Эм… простите, что? Минуту назад рвался плести венок, позвал даже своего менеджера с работы посередине ночи, а сейчас желает нечто совершенно иное, отличающееся от его изначального плана. Как странно. Как интересно.       Фёдор аккуратно берёт руку блондина в свою, отцепляя от себя, и присаживается на колено, становясь на одном уровне с другом.       — Никош, ты же так хотел сделать венок. Почему бы тебе не доделать его, раз уже начал? — плавно отвечает шатен, разливая свой голос в атмосферу комнаты. Сигма даже ошарашенно поворачивает голову в сторону, не в силах больше смотреть на эти нежности его старших. Бедный. Совсем ещё ребёнок, рано ему такое видеть.       — А после этого ты придёшь? — с надеждой спрашивает Коля, подняв взгляд. В его глазах горят искринки, и Фёдор просто не в силах отказать.       — Приду, если скажешь мне, что не будешь прыгать с окна.       — Я не буду! Честно-пречестно!       — Тогда приду.       Достоевский нежно целует руку друга и следом встаёт, бросая на бедного Сигму укоризненный взгляд, говорящий «Доделай с ним венок, и можешь быть свободен». Тот даже пошатнулся от такой недоугрозы, которая гарантировала бы ему свободу. Что ж… доделать венок он может. Не зря же устраивался в мастерскую. А Коля тем временем был вне себя от счастья. «Федя обещал вернуться и остаться со мной!» — думалось ему, от чего сердце начинало биться чаще, а пульс — неимоверно подниматься. Даже новая цель появилась. Всё. Прыгать с окна — старая тема, уже неинтересно. Сейчас нужно доделать бедный венок и показать его Фёдору, чтобы тот сдержал своё обещание и он вместе с Колей отправился в их комнату для чего-то интригующего — ну, именно так хотелось Гоголю… (вообще, о таком даже речи не было, но мозг пьяного человека решил иначе).       Коля вернулся к тому, на чëм остановился, и продолжил, сказав Сигме не расслабляться, ведь надо тут всё быстренько закончить. Сигма лишь растерянно покачал головой, обещая в рабочий день сильно поиздеваться над своим «боссом», приняв десятку заказов одновременно. Впрочем, Гоголь этого не слышит, так как очень занят, поэтому месть, скорее всего, удастся.       Фёдор возвращается на кухню, удручëнно схватившись за голову. Жутко разболелась что-то. Может из-за того, что он давно не пил алкоголь, а тем более в таком количестве. А может, из-за всего в целом, что произошло за этот час. Спиртное, Коля, его выкрутасы и холод… Всё смешалось, и теперь голова готова разорваться на молекулы, лишь бы от неё уже отстали. За кухонным столом уже сидит довольный Иван, — и когда он успел прибежать из своей комнаты? — попивающий вкусный чай и заедающий всё яблочным пирогом, который приготовил утром Фёдор. Сам же шатен присаживается на стул, держась рукой за стол и кряхтя, будто старый дед. Ему всего двадцать три, а он уже хрустит, как безе. Даже жалко как-то его. Он словно уже пятьсот лет прожил, раз так мучается со здоровьем.       — Ты чего такой хмурый, Фёдор? Устал? — вдруг спрашивает Гончаров, отложив кусок пирога в сторону. Как великодушно с его стороны.       — Голова заболела. Наверное, перепил слегка, — отвечает Достоевский и берёт таблетки с соседней полки, выталкивая себе на ладонь одну пилюлю. Кладёт в рот и запивает водой, вовремя стоящей в стакане на столе.       — Ха-ха, ну да. Ты столько хуярил всего, что я даже слегка офанарел, когда увидел. Думал, ты скромный малый.       — Скромный — не всегда непьющий, — строго отвечает Фёдор, явно задетый этим выражением. — Хотя ты прав, пью я крайне редко.       — Ну вот. Организм просто в шоке от всего. Вероятно всего, в ахуе. Тебе нужно отдохнуть как следует и завтра станет лучше. Ты ведь таблетку уже выпил. Теперь спать пора, — тараторит всё Иван, и Достоевский едва улавливает всю суть рассказа. Но да, поспать ему действительно нужно. Голова гудит, руки еле слушаются, а в ушах звенит.       Надо срочно… а… Комната ведь занята. Тогда придётся ждать, пока не освободится. А это, видимо, надолго. Фёдор схватился за голову и обпëрся руками о стол, опустив лицо вниз. Интересно, сколько он протянет? Минуту? Две? Час? Или прямо сейчас заснёт? После таблетки его обычно в сон тянет, вот поэтому и есть сомнения насчёт того, дотерпет ли он до конца. Или придётся ложиться к Ивану? Что ж… как вариант. Гончаров лишь качает головой, желая удачи дотерпеть.       Но не проходит и десяти минут       беспокойного сна туда-сюда, как на кухню с криком врываются, громко говоря: «Мы закончили!». Немудрено понять, что именно.       — Мы доплели венок! — ясно говорит Коля, и Фёдор с недовольством поднимает голову, еле понимая, что происходит. Перед глазами Коля, а в душе — печаль по утраченному сну. — Ой… Я помешал? — замечает парень, виновато опустив руку с венком, будто провинившийся ребёнок.       — Нет, нет, всё в порядке, — сообразив, что случилось, Фёдор провёл рукой по лицу, снимая усталость и остатки сна. Всё равно в ближайшее время он, скорее всего, не уснёт. — Так ты доделал?       — Да! Смотри, — Коля протягивает тëмно-фиолетовый венок, аккуратно сплетённый и сшитый двумя людьми, которые… А… А где второй человек, собственно?       Фёдор смотрит через проём их комнаты и не видит Сигмы. Где же он? Повернувшись чуть в сторону, замечает, что он стоит у телевизора в совмещённой с кухней гостиной, не решаясь пройти дальше. Может, думает, что чужой? Вероятно. Коля сейчас выглядит как мальчик, который прибежал к родителям хвастаться тем, что сам сотворил. Фёдор как мать нахваливает предполагаемого сына, Иван как отец слегка смеётся и ставит большой палец вверх, а Сигма, как старший брат, стоит в стороне и тихо наблюдает, как младший показывает всем работу, не сделанную бы без его участия. Что ж. Очень похоже.       — Очень красиво, Никош. Такое даже жалко будет использовать, — говорит Достоевский, аккуратно проходя пальцами по краям плетëнной косы. Всё сделано просто безупречно, без единой ошибочки. Сразу видна рука мастера, да ещё и не одного. Хоть и один мастер немного… того.       — Ага, так что пока сохраним ненадолго, до лучших времён, — Коля забирает венок обратно к себе, надевая его на руку, а следом тянет Фёдора на себя, явно неожидавшего такой поворот событий.       — Что на этот раз?       — Ты же обещал вернуться.       — А… — кажется, что-то припоминается. — Ну, тогда мне удачи уснуть, а вам, господа, — Фёдор указывает рукой на Ивана и следом на Сигму, стоя в проёме в их с Колей комнату, — удачи не откинуться тут хотя бы до утра, — и это последнее, что успел он сказать перед тем, как дверь перед его носом плотно захлопнулась, а следом и закрылась на замок.       Иван и Сигма переглянулись. Каждый понимал, чем это всё закончится. Гончаров спустя секунд пять не удержался и рассмеялся в полголоса, а Сигма удручëнно помахал головой, молясь в мыслях богу, чтобы он пережил эту ночь. А пережить её нужно не только ему…       Коля тащит Фёдора за собой, держа за руку, на что тому даже нечего ответить. Ну… да, он сказал, что вернётся. Но не к тому же, на чëм они закончили… Это в его планы точно не входило. Зато Николай весь на взводе. Прямо так и летят от него искры страсти и возбуждения. Боже, и когда он только стал таким дерзким? С виду простой и радостный парень, что и мухи не обидит, а как заведётся, так мама, не горюй. В школе же таким не был. А как повзрослел, так и крылышки распустил… и когти острые…       Коля разворачивает друга к себе лицом, хватается за его плечи и отчего-то так пристально смотрит, что сводит дух. Рассматривает, думает о чём-то, мечтательно сощурив глаза. И кажется, будто время застывает. Будто всё в мире теперь не имеет смысла. Словно теперь есть лишь они одни и им никто не нужен. Фёдору даже сложно гадать, что же сейчас предпримет Николай, что же сотворит с ним? Ах, а чего ему самому хотелось бы? Наверное, просто поспать.       — Федь… вот скажи кое-что… — начинает Гоголь, и шатен задерживает дыхание.       — Да? — аккуратно, несвойственно для себя говорит Фёдор, точно смотря в разноцветные глаза напротив. Голос тихий, неуверенный, но безумно привлекательный.       — А ты правда хочешь… ну… этого?       О как.       — Ты же не делаешь это всё только потому, что я держу тебя, да? Это же всё по обоюдному?       Фёдор не сдерживает смешок.       — А похоже, что я против? — с лёгкой улыбкой отвечает он, и Коля с недоверием косится на него. — Ну, да, согласен, я сам слегка в шоке от всего, что происходит, но… думаю, я точно не под прицелом сейчас нахожусь, так что… наверное, всё по обоюдному.       — Так значит… ты не против?       — Не против чего?       — Ну… этого самого… — мнётся Коля, и Фёдор начинает догадываться.       — «Этого самого»?       Коля уже не выдерживает.       — Ты реально не понимаешь? Ну Федя-я-я, — Гоголь почти готов расплакаться от тупости своего друга, а потому и отодвигается, хныча, как ребёнок. Не нравится ему всё это, слишком много несостыковок.       — Ну-ну, тише. Меньше знаешь — крепче спишь. А поспать бы я хотел…       И пока Достоевский мечтает о спокойном сне, у Коли срабатывает рычажок, который точно запускает весь механизм снова. Гоголь аккуратно цепляется руками за волосы шатена, приближаясь и прикасаясь своими губами к чужим. Ах, как давно он хотел это почувствовать снова! Пару часов, конечно, но это тоже срок. Тем более Коля точно не ожидал, что целовать друга окажется таким приятным занятием. Это действительно успокаивало, как-то цепляло за собой. В этих ощущениях хотелось утонуть. Утонуть ещё, может, и в самом Фёдоре, который так с волнением сейчас подаётся телом вперёд, явно намекая на что-то большее. Коля крадётся губами в сторону уха, прокладывая путь из поцелуев, оставляя после себя следы. Добирается до мочки уха, нежно покусывая, и слышит сладкие вздохи партнёра, которому будто вновь прилетело в голову алкоголем. Словно всё вернулось в начало, в тот странный дом, где их заставили впервые поцеловаться. Только теперь они вдвоём, и никто им не помешает. А друзья, что сидят за соседней стеной и пьют чай… ну, думается, точно не захотят попадаться под горячую руку. Так что Коля может не сдерживаться. Может показать всё, что выучил до этого дня.       Придерживая Фёдора за талию, Гоголь плавно шагает к дивану, заставляя шатена неловко облокотиться о его высокие подлокотники, чтобы можно было подольше продержаться на ногах с собственной силой. Коля не сдерживается, рывком снимает с партнёра свитер, отбрасывая в сторону, и вновь приступает к тупым — по его словам — пуговицам, которые ещё и хрен расстегнёшь. Тут нужно приловчиться, нужно много времени, но его сейчас точно нет. Поэтому Коля искренне старается сделать это в одиночку, но через минуту уже и Фёдор не выдерживает, помогая растëгивать остальные элементы. И Николаю самому становится жарко. Он махом снимает с себя оставшуюся кофту, заставляя привлечь к себе особое внимание. Фёдора будто больше ничего не смущает, и он с интересом приоткрывает глаза, смотря точно на спортивное тело своего друга в полном объёме. Да, хоть и сидит вечно в мастерской, но и в зал иногда не забывает заглядывать, так что тут точно есть на что посмотреть… Ну, если Фёдор ищет, то он сто процентов найдёт.       Гоголь аккуратно подталкивает Достоевского на кровать, нависая сверху и вновь цепляясь за его губы. Ему мало. Чертовски мало этого. Да, он ещё пьян, но всё равно точно понимает свои желания и то, что их уже не остановить. А потому в последний раз спрашивает: «Ты уверен?» и после чёткого кивка продолжает, уже не боясь, что что-то пойдёт не так. Коля ненасытный. Он всё целует и целует, целует и целует, пока бедный Фёдор чуть ли не откидывает назад голову, лишь бы отдохнуть на секунду. Коля держит её крепко, не даёт расслабиться и прервать процесс. Ему хочется большего, хочется насладиться моментом на полную катушку, и он уже и позабыл о том, что участвует в этом не один. Тут Фёдор как бы, и… и его почти насилуют, блин. Потому что Фёдору с какого-то чёрта не хватает воздуха! И он пытается об этом сказать, но ему просто не дают даже членораздельного звука произнеси, а отпускать его точно не намерены, как он понял… Но он уже не может! По правде, он и сам устал за весь день, и губы его устали целоваться без передышки, и сердце устало безумно скакать. Он бы предпочёл сейчас поспать. Что-то няшиться с кем-то нет желания.       Потому Фёдор, полный решимости прекратить это всё, хоть он и начал, пытается отодвинуть от себя Николая, намекая, что устал, но ничего не получается, потому что Коля крупнее него в два раза… А… Как-то силы не равны. Фёдору не выиграть, нет. Бам, контрольный в голову. Потому что Феде начинает казаться, что нечем дышать — по правде говоря, дышать можно через нос, но в порыве страсти об этом многие забывают, — и он умирает. Ну, умереть он точно не может, но вот в обморок упасть из-за недостатка сил вполне может. Поэтому Фёдор, несмотря на силу и мощь противника, бьёт Николая точно по щеке ладонью, прописывая ему настоящего «леща», чтобы успокоился. И Коля громко ругается:       — Ау! — и хватается за ударенную щëку с непониманием на лице, мол, «что я вообще сделал?!»       — Фух… — пытается отдышаться Фёдор, падая спиной на кровать. — Ты… ты!.. — смотря на маленькую физическую подготовку парня, можно сказать, что он продержался достаточно долго, чем мог.       — Федя! — недовольно вскрикивает Николай. — Ты что, блин, творишь?!       — Да ты меня, блять, чуть не задушил! Хотел, чтобы я коньки отбросил?! — пытается тот сесть, облокотившись о стену, и ругается, применяя нецензурную лексику, чем заставляет Коля знатно ахуеть. Голова сразу трезвеет.       — Да легче тебя с кровати сбросить, чем коньки.       — Вот именно.       — А бить-то зачем?! Я со всей любовью к тебе, а ты бьёшь меня!       — Я чуть не задохнулся!       — Ты дурак? Как ты задохнуться можешь при простом поцелуе?       — А это не простой поцелуй, он уже французский, если ты не заметил! — у Феди из глаз стреляют молнии, а губы невольно сжимаются в тонкую полоску. Вероятнее всего, он в большом ахуе.       — Ну и что? Я думал, ты не против… — сдаётся Коля, и голова невольно спускается к груди. Он словно провинившийся пёс, который ослушался хозяина. Ну, как минимум он себя точно так чувствует, хотя по факту ничего противозаконного не сделал.       — Дурак.       Фёдор шмыгает носом, недовольным тем, что он без рубашки и ему холодно. Пальцы рук заметно стали розоветь вместе с кончиком носа. Хотя в комнате температура достаточно высокая, а особенно с тем, что они сейчас делали, холодно быть им не должно. В теории.       — Ну прости, Федюш… занесло, — Коля аккуратно кладёт свою ладонь поверх чужой, пытается посмотреть тому в глаза. В красивые, сапфировые глаза. Глаза, что излучают тьму и страх, но в то же время спокойствие и расслабленность, от которых чувствуешь себя намного лучше. Глаза, в которых хочется утонуть.       А Фёдор что-то вообще никак не реагирует. Только зло смотрит в ответ, скукурузив своё лицо до такой степени, что у Коли буквально мурашки поползли по коже. И смотрит с укором, враждебно так… страшно даже.       — Похоже, ты злишься…       — Да я в бешенстве! — вдруг говорит он. И не совсем понятно, почему произошла такая резкая смена эмоций. Вот только что они целовались, полностью довольные этом процессом, а теперь Фёдор в ужасном гневе…       — У тебя что-то ещё случилось? — Коля бережно щупает пульс на руке друга, идёт выше, касается ладонью чужого лба и проверяет температуру, пытаясь выявить причину такого редкого состояния Фёдора.       — Ух… голова раскалывается.       У Коли как крышу сносит. Федя, да в таком состоянии, да что он только что делал?! Как тяжело-то ему было, небось! Гоголь одной рукой стягивает покрывало с кровати, чуть приподняв друга, и начинает им же укутывать его. Решает не медлить, отложить все запланированные задачи и постараться согреть шатена, которому точно сейчас очень некомфортно находится тут. Коля укладывает Федю на кровать — да и тот сам не против, ведь сразу заваливается на бок — и ложится рядом, будто мать, что защищает своего ребёнка от начинающейся болезни. Правда, ребёнку немного за двадцать, да и ребёнок сам может о себе позаботиться, но… впрочем, таблетку он уже выпил, так что как и планировалось, нужно просто поспать. Этим он и занимается.       Гоголь лишь моментами сильнее укутывает Фёдора в одеяло, когда то сползает с плеч, и проверяет иногда температуру, думая, что дело в ней. Шатен засыпает за пару минут, а вот к Коле сон никак не шёл. Столько всего произошло. И вечеринка посередине выходного дня, и этот странный поцелуй с Фёдором, и то, что было дальше, а потом ещё и целое приключение до дома и дома… Коля понимает, что с ним, вероятно, намучались, но отвечать за это придётся завтра. Если он вспомнит, конечно. Пьяный Коля — горе в семье. И думается, все это уже поняли.       Через минут десять засыпает и Коля, проваливаясь в беспокойный сон, пока сам обнимает бедного соседа за талию. Коля только недавно признал, что чувствует к своему другу. Что по-настоящему чувствует к Фёдору. Да, было непросто всё осознать, но зато приятно. И когда Коля смог совершить то, о чём грешно мечтал всё это время, — было спокойно на душе. Он смог. Он справился. Да, теперь их отношения на другом уровне, но какая разница? Если им хорошо, то и отлично. Чего уж панику разводить.       Коля когда-нибудь ему признается. Признается Феде в том, что… что… что он ему нравится? Что Коля без него уже жить не может? Что Коля… влюбился в него?

***

      — Ну, как-то вот так и было… — заканчивает рассказ Сигма, поставив локоть на стол, и смотрит на ахуевшего Николая, который даже присел на стул в шоке от услышанного.       То, что сейчас рассказали остальные, никак не укладывалось в голове. Если быть честным, то Коля лишь частично помнит то, что произошло вчера ночью, а именно лишь те части, что связаны с Фёдором и его с ним близости. Остальное напрочь выскочило из головы, и с первого раза даже было сложно поверить во всё это. Гоголь, конечно, умеет напиваться, но до такой степени, что даже припрëг Сигму… такое впервые. Это насколько же надо было отчаяться, чтобы выпить такое количество алкоголя? Коля что, склад для отходов всяких? Нет, конечно. Но почему-то вчера всё попробовал, всё понамешал, а под утро блевал как не в себя, проклиная тот момент, когда решил впервые взять в руки стакан со спиртным.              Ну, было ли ему стыдно? Да, маленько было. Перед Фёдором, зачастую. Потому что Коля точно помнит, как защил бедного Федю в койку, как закрывался на все замки — в его фантазиях, — как грубил всем подряд и вёл себя, как ребёнок. Коля даже помнит, что ночью Федя накричал на него впервые за несколько лет, потому что он действительно переступил черту, которую не заметил. Да какой уж там, Колю переполняли страсть и любовь, которые надо было куда-то выплеснуть, а рядом всегда оказывался лишь Федя, который, между прочим, даже не был против того, чтобы уединиться вместе с ним. Ну вот и получается: всё по обоюдному, волноваться не о чем… Ну, почти.       Пока Иван рассказывал свою версию, сто тысяч раз успел матернуться, обозвать Колю «ебланом» и показать жестами, насколько тот возмущён таким поведением друга. На самом деле ему было ужас как смешно, потому что лицо Коли надо было видеть… Он весь скукожился, ручки его затряслись, а грусть и тоска овладели им с головой. И чем больше он слушал про себя рассказы, тем сильнее ему хотелось избавиться от привычки куда-нибудь ходить на вечеринки и выпивать там… Впрочем, Гончаров ругал не со зла, а лишь для поддержания имиджа, да и эта демагогия не прошла зря; Коля всё же кое-что понял из всего сказанного и, думается, даже получил урок на всю жизнь, который гласит: «Рядом с Федей пить нельзя…» — иначе будут дурные последствия. Ну как дурные… Коле-то понравилось всё, а вот второму… да хрен можно понять по его лицу: как был сонный и помятый, так и остался. Что-либо понять невозможно.       И пока Сигма и Иван учили Колю жизни, Фёдор незаметно и бесшумно начал готовить каждому чашку чая. Заварил листья в чайнике, разлил получившийся напиток по чашкам, и вуаля, чай готов. Ароматный, с каким-то ярким запахом. Чтобы взбодриться и похмелиться. Откуда у Феди так много чая? Ну… перевёз. Успел до пожара. А некоторые виды докупил, уже живя здесь. Да, пришлось, конечно, самому спускаться вниз и идти в чайную лавку за смесью, но что же поделаешь: чай важнее так-то. О, а откуда у Фёдора деньги? Коля часто такое спрашивал. «Феденька, скажи, а ты банк, случайно, не ограбил?», «Федь, я вот всё понять не могу: откуда ты эти деньги выгребаешь? Ты ими срëшь или что?» и многое другое… Тот вариант, что он работает программистом, Коля не рассматривал. Слишком уж очевидно. Так же неинтересно? И Коля так подумал. Но больше про деньги не спрашивал.       Фёдор перед каждым участником ставит на стол чашку, желая скорее проснуться и забыть обо всём плохом, потому что тема для разговора всё была одна и та же: Коля и его безумное поведение ночью.       — Что было, то прошло. Какой смысл сейчас ругаться? Лучше чай попейте, — говорит Фёдор, указывая носом на чашки.       Неодобрительно, но Иван соглашается, приступая к трапезе. Из-за пережитого стресса даже решил погрызть засохшее печенье. Сигма лишь тихонько поблагодарил за гостеприимство хотя бы утром, а Коля со вздохом облегчения положил руку на сердце, успокаивая пошатанные нервы. Что ж. У некоторых они ещё похуже.       И пока все тихо попивали чай, вдруг послышался телефонный звонок. Странно, ни у кого телефона с собой не было. Однако звук шёл прямиком от… Фёдора? Поняв, что звонят именно ему, парень быстро вытащил бедный телефон из кармана брюк, просматривая строку с именем контакта. Достоевский настолько привык, что ему никто никогда не звонит, что даже шокируется, когда видит на экране самое ненавистное ему в этой жизни имя… Господи, и за что ему это?       — Я отойду, отвечу на звонок, — только и говорит шатен, уходя в гостиную, а следом каждому слышно то, что, наверное, никто не ожидал услышать: — Чего хотел, олух? Умами помериться или… Ах, прости, у тебя же в голове пусто, о чëм это я?       Драматичная пауза. Что? Коля подавился только что выпитым чаем, Иван поперхнулся из-за вставшей посреди горла печеньки, а Сигма решил, что точно зря вчера сюда приехал. Каждый из присутствующих в шоке, что Фёдор умеет говорить сарказмом.       — Ну да, ну да. Поговорить он захотел. Говорить можно везде, кроме зала суда в момента выдачи наказания, а ты решил поговорить со мной? Слабо верится что-то.       Коля глядит в сторону, на раздражённого Фёдора, что моментально вышел из себя… и что сейчас наматывал круги, ходя туда-сюда из угла в угол комнаты.       — Иди, знаешь, куда? На Кудыкину гору воровать помидоры. Твои сказки мне неинтересны, можешь сбрасывать трубку, — категорично отвечает Фёдор. А затем, спустя пару секунд, загорается с новой силой, не смея сдерживаться: — Что?Приехать? Я?! Ты издеваешься? Я же сказал тебе ещё тогда, что в Японию больше никогда не приеду, что тебе не ясно в этом предложении?       «В Японию?» — думает Коля, обратив внимание лишь на это слово. Фёдор что, жил в Японии до десятого класса? Так вот, где он был за границей… Или, может, ездил к кому в гости? Но почему же сейчас так категорически отрицает это? Почему не хочет вернуться? Как же много вопросов.       — Боже, Осаму, ты не понимаешь, почему я не хочу возвращаться? Родители ведь в курсе, да? Ты им рассказал? Да по-любому рассказал. Из-за этого я и не приеду, что не так в этих словах? Пойми одно: я ни ногой в твою грëбанную Японию, я ясно выразился? Теперь вопросов нет?       На той стороне что-то пытаются доказать.       — Да ты идиот, что ли, — уже почти от безысходности говорит парень и уходит в дальнюю комнату, хлопая дверью. За ней теперь не так сильно слышно, как было ранее, и поэтому трое наблюдателей разочарованно вздыхают, понимая, что больше ничего не узнают нового о Фёдоре и больше никогда не услышат продолжение этого увлекательного разговора… Вероятно, это был самый ужасный разговор в жизни Фёдора.       А сам Фёдор-то сейчас… в бешенстве. С какой-то стати один звонок смог его ввести в гнев. Одного упоминания одного человека уже достаточно, чтобы Фёдор захотел выпрыгнуть в окно. И сейчас, говоря с ним, он мирится с этим желанием в прямом эфире.       — Фёдор, ну ты же не хочешь, чтобы Николай узнать всё раньше времени, — тянет голос с той стороны провода, и Федя скрипит зубами. — А если ты не приедешь, то я обещать тебе, он точно узнает обо всех твоих пакостях, начиная с начальную школу.       — Так тебе Коля и поверит, даже если ты ему что-то расскажешь. Он не дурак. Быстро поймёт, что ты врëшь.       — Но я ведь не врать…       — Нет и ещё раз нет. Я не приеду.       — Ну Фë-ëдо-ор! — умоляюще поёт парень на той линии, и от этого звука Достоевскому хочется разбить телефон об стенку. — Возьми с собой Николая, заодно познакомишь нас. Думаю, ему понравится за границей. Он же нигде не быть?       — Не был. Но в Японию я точно его не возьму. Лучше отправлю куда-нибудь на острова, но точно не к вам.       — Почему же так строго?       — Вы его просто съедите и косточек не оставите. Рисковать нет смысла.       — Какой ты злой. Лучше бы сам приехав к нам, и мы бы тут поговорить бы. Разве по смартфону решаться такие вопросы? — на своём ломаном русском отвечает оппонент, а у Феди от такого произношения болят уши.       — Да, решаются. Потому что я уже всё сказал. А теперь съеби нахер, пока не заблокировал.       — А, стоять, стой! Николай ведь… — Достоевский уж было хотел сбросить трубку, но последние слова явно заставили его сделать обратное: навострить уши. — он дорогой тебе, да? Ах, как же сказать правильнее… Ты же им дорожишь и поэтому не хочешь везти в Японию? О-о, судя по твоему молчания, я угадать! Так вот, если подумать, что я отстать могу от тебя, то ты ошибаешься. Ну, как и всегда. Ты же в курсе, что я добраться и до Николая смогу, если захотеть? Я могу о многом с ним поговорить. Поэтому… может, для начала ты дашь мне право рассказать тебе кое-что первее, чем ещё кому-то? М? Фёдор?       Тяжелый вздох. Хитрый лис. Ишь какие слова знает. Достоевский уже сто раз пожалел, что когда-то обучил этого оболтуса русскому языку. И чем он думал, когда делал это? Лучше бы на японском разговаривали, чем на таком русском… Но что ж. На таком или другом языке, но оппонент сказал верно: он может многое рассказать чужим лицам. А этого стояло избежать. Придёт время, и Фёдор сам всё расскажет. Когда-нибудь. Может, никогда?       — Ладно, говори.       И пока Фёдор разговаривал со своим… другом? Скорее всего, нет, — другие со страхом сидели за столом и делали вид, что пьют чай, хотя на самом деле каждый пытался подслушать и выведать как можно больше информации из этого звонка… Не каждый же день Фёдор такой эмоциональный. А как можно догадаться, люди на эмоциях всегда говорят что-то очень интересное и, очевидно, скрытное. Так что, думается, и сейчас должно произойти что-то увлекательное.       Иван скучающе облокачивается щекой о свою ладонь, Сигма с опаской посматривает на закрытую дверь, решая, не сбежать ли ему сейчас, а Коля всё думает: кто же такой смог позвонить его драгоценному Феде и так сильно разозлить, что он почти молнии пускает по ту сторону двери и создаёт вихри вокруг, потому что взбешён? Может, это кто-то близкий?       Или, может, Коля опять всё выдумывает. Всё же… фантазии ему не занимать.