Вещи, о которых нам рано знать/Things We're All Too Young to Know

      Январь 1998 года.       Гермиона стояла, застыв на несколько минут, и смотрела на крестраж. Потому что это, безусловно, был он: если у неё вообще оставались сомнения, сумел ли Волдеморт заполучить диадему Кандиды Когтевран, то теперь их не было. И пусть она, возможно, никогда не держала её в руках, спутать было невозможно. Ужасная Тёмная магия, одновременно отталкивающая и тянущая к себе, ощущалась реальнее и сырее, чем любая магия, с которой она сталкивалась. Диадема в точности совпадала с описанием, которое она наскребла по крупицам о создании одного из Основателей; и ощущалась именно так, как всё прочитанное ею обещало должен ощущаться Тёмный объект, проклятый на хранение осколка чьей-то души.       Малфой. Малфой принёс ей крестраж.       Какого, блядь, хрена.       Эта мысль вернула Гермиону к действию. Руки дрожали лишь слегка, когда она сотворила деревянную шкатулку достаточно большого размера, чтобы в неё поместился крестраж. Попробовав поднять его заклинанием и поняв, что левитация не сработает (и, скорее всего, ни одно подобное заклинание на нём не подействует — напомнила она себе), Гермиона задержала дыхание и натянула рукав на ладонь, чтобы осторожно взять диадему, не касаясь металла кожей. Чувствовала она себя при этом немного глупо. Ничего не произошло.       Она едва не выронила предмет, но быстро сунула его в ящик и с силой захлопнула крышку, швырнув подряд столько запирающих и изолирующих чар, что даже не была уверена, сработали ли они все как надо.       Гермиона бросилась в свою комнату и лихорадочно огляделась, в конце концов решив спрятать коробку в сундук — за неимением более изобретательного варианта, пока не придумает, что делать дальше. Она накидала ещё несколько заклинаний на сундук: отводящие чары, отражающие, заглушающие — на всякий случай (могут ли крестражи издавать звуки?) — и всё остальное, что пришло в голову.       Потом она обессилено рухнула на кровать. С лёгким шоком Гермиона осознала, что в кулаке всё ещё зажата записка. Она развернула её дрожащими пальцами.

      Я подумал, это может быть полезно для твоего дополнительного задания.

      Если уж в чём Гермиона Грейнджер была хороша, так это в том, чтобы разбирать самую сложную информацию логически.       Она глубоко вдохнула и попыталась думать.       Драко Малфой понял, что она изучает важные магические артефакты, связанные с Основателями.       Драко Малфой, разумеется, сразу раскусил её нелепое оправдание, будто она делает это ради какого-то школьного задания.       Драко Малфой принёс ей крестраж.       Драко Малфой знал, где найти крестраж.       Гермиона снова покачала головой, уставившись в потолок. Нет, это не совсем так.       Он действительно принёс его ей, но это вовсе не значило, что Малфой знал, что именно он нашёл. Каким-то образом он узнал, где он был, или же — мысль была ужасна — уже владел им раньше. Мозг Гермионы снова и снова прокручивал все варианты.       Казалось крайне маловероятным, что Драко Малфой знал тайну крестражей Волдеморта. Его собственный отец хранил один из них долгие годы — по воле Волдеморта — и всё равно так и не был посвящён в истинную природу и значение предмета. Идея, что Волдеморт спустя годы вдруг доверил бы величайший секрет, ключ к своему падению, самому юному Пожирателю Смерти — подростку, которому метка была дана лишь для того, чтобы наказать его отца, подростку, которого Тёмный Лорд считал обречённым в течение года погибнуть на провальной смертельной миссии, — не имела никакого смысла.       Это не имело никакого смысла, отрезала Гермиона собственным мыслям, обрывая бесконечную цепочку.       Была ли вероятность, что Малфой и правда подумал, будто она — то есть Дафна — просто проявила академический интерес к истории Хогвартса, и записка буквально не означала ничего, кроме написанного?       Нет. Гермиона быстро отмела это. Во-первых, Малфой умён. Сейчас она могла это признать, пусть раньше признавалась в этом лишь скрепя сердце. И он вырос среди Тёмных волшебников; уж он-то должен был почувствовать Тёмную магию предмета, как только взял его в руки, даже если не знал, что такое крестраж.       Но если Малфой думал, что Дафна не знает о Тёмной природе диадемы и удивится, обнаружив, что это проклятый объект, а не просто интересная историческая реликвия, тогда почему писать загадочную записку и оставлять её на виду, вместо того чтобы прямо сказать, что он знает, где вещь находится, предупредить об опасности и спросить, хочет ли она взглянуть?       И вообще, с какого чёрта он знал, где она лежит?       Начало отнюдь не слабой мигрени уже заявляло о себе. Гермиона закрыла глаза, вцепилась пальцами в пододеяльник, пытаясь собраться, и попыталась очистить голову — то, что с каждой неделей давалось всё труднее после пыток Беллатрисы. Она тут же оттолкнула эту мысль.       Малфой, должно быть, увидел в её конспектах набросок диадемы Когтевран. Гермиона не особо то и знала, как она должна выглядеть, пока её исследования не заполнили пробелы, которые оставили скудные знания Люпина. И хотя диадемы звучали редкостью, исторически в мире существовало множество тиар, особенно волшебных. Возможно, он видел эту раньше и только недавно понял, что это именно она?       Это звучало правдоподобно, осторожно рассудила Гермиона. Но это не объясняло, зачем он отдал её ей. Или почему именно сейчас. И уж тем более — если Малфой знал, где найти столь важный магический артефакт, который, по слухам, был невероятно могущественен даже без вложенной Тёмной магии…       Навязчивая мысль, которую Гермиона упрямо отталкивала, пока пыталась логикой разобрать цепочку событий, наконец пробила брешь. Если у Малфоя оказался могущественный Тёмный артефакт — знал он или нет, что это крестраж, — почему он не отдал его Волдеморту или другим Пожирателям?       Гермиона села и глубоко вдохнула. Зелёный свет, отражавшийся от озера за окном её спальни, был на удивление успокаивающим; прохладные тона действовали умиротворяюще, в отличие от гриффиндорских красного и золотого, которые порой давили.       Малфой не захотел, чтобы диадема досталась стороне Волдеморта. Он отдал её Дафне. После всего, что произошло в этом семестре, не говоря уже об их общей истории дружбы, Малфой неизбежно знал хотя бы одно: Дафна сама не поддерживает Тёмную сторону и Гермиона была почти уверена, что он подозревал куда больше, учитывая его намёк об узнице Луне.       Чего она не знала — так это того, думал ли он… — сердце болезненно сжалось — знал ли он, что она работает на Орден? Считал ли он, что это Дафна на самом деле шпион, или же каким-то образом понял, что Дафна на самом деле не Дафна...       Кровь ударила ей в голову, в ушах стучало.       Что бы он ни знал, Драко Малфой точно понимал, что у неё есть тайна.

✧──────────✧

      Вопрос о том, что делать с крестражем, мучил её всю ночь, пока она ворочалась без сна. Уничтожить его прямо в замке? Как-то переправить в Орден? Спрятать до воссоединения с Гарри, Роном и Люпином, когда появится больше информации — и станет ясно, насколько велик риск, что Волдеморт заметит пропажу?       Гермиона ещё не придумала, как пробраться в Тайную комнату и достать клыки василиска. Этот шаг был столь опасным, что она отложила его на самый последний момент, когда должна будет покинуть Хогвартс окончательно. Но теперь… Эта идея становилась всё более заманчивой и пугающей с каждым часом.       Она не знала, как колдовать Адское пламя; несмотря на недели исследований, не могла ни вызвать его, ни тем более удержать, и у неё не было других идей.       Гермиона не выходила из своей комнаты той ночью, не представляя, как ей вообще следует себя вести, если она увидит Малфоя.       Как и после происшествия на Защите от Тёмных искусств и исчезновения Луны, Малфой выстроил — или, по крайней мере, поддерживал — хрупкое прикрытие, которое могло спасти его, если бы кто-то заглянул в его память. Или в её — Гермиона передёрнулась от мысли о том, как слабы её навыки окклюменции, — и увидел, что он сделал (или не сделал). Она была уверена: именно поэтому он не передал диадему ей прямо в руки, особенно после того, как напрямую спросил о её способностях. Гермиона знала — ничего хорошего не выйдет из того, что она станет давить, даже если её распирало от желания выяснить, как этот артефакт оказался у него и почему он всё же отдал его именно ей.       Главное, напоминала она себе снова и снова, что теперь крестраж у неё. А значит, Орден на шаг ближе к тому, чтобы получить шанс.       Благодаря Драко Малфою.       Когда она, наконец, выволокла себя из постели утром, чайник был на своём месте, а её чашка с дымящимся чаем уже ждала её, как всегда. Малфой же — как назло — так и не объявился.       Мысль о крестраже, запертом в её сундуке, давила на неё почти физически, пока она бродила по занятиям, словно призрак. Пэнси несколько раз одарила её острыми взглядами, когда Гермиона не сумела ответить на вопросы о планах на выходные и пойдёт ли Хогсмид снова под отмену.       Малфой вежливо кивнул ей, усаживаясь на своё обычное место рядом с ней на Трансфигурации, и Гермиона заставила себя улыбнуться в ответ. Когда его рука скользнула по её, пока они раскладывали пергамент и перья для записей, Гермиона дёрнулась так резко, словно её ударило током. Потом нервно прыснула вслух и внезапно подумала, знают ли вообще слизеринцы слово «электричество». Малфой и Пэнси уставились на неё так, будто она сошла с ума.       Тео тоже хмурил брови весь ужин, пока Гермиона сидела за столом и упрямо заглатывала стейк с картофельным пюре так, будто всё было совершенно нормально. Её это выбивало из колеи.       После ужина Гермиона сослалась на дежурство (ложь, в которую, скорее всего, не поверили ни Малфой, ни даже Пэнси) и выскользнула из Большого зала. В сумке у неё была Карта Мародёров, и она юркнула в нишу, чтобы вытащить её и проверить, нет ли на пути к кабинету Минервы посторонних.       С облегчением коснувшись пергамента палочкой, она поспешила по коридору, прячась за гобеленом, когда навстречу попались студенты — на карте она заранее заметила двух учеников-когтевранцев с четвёртого курса. Те выглядели до ужаса испуганными, будто одно пребывание вне гостиной было смертельно опасным, и спешили ровно так же, как и она сама.       Минерва дала ей пароль к кабинету — «стойкость», — и после быстрого Hominem Revelio, чтобы убедиться, что с профессором никого нет, Гермиона проскользнула внутрь.       Шотландская ведьма вздрогнула, увидев её, но через мгновение её лицо разгладилось от лёгкого удивления.       — Дорогая, что ты делаешь здесь так поздно?       Гермиона ощутила головокружительное облегчение: наконец-то перед ней был кто-то, кому можно рассказать о находке. Об этой невероятной находке, что сама свалилась к ней в руки, будто это пустяк.       — Минерва, — выдохнула она. — Мы… мы одни? — Произнести это вслух оказалось жутко, хотя куда труднее было сдерживать слова внутри.       Старшая ведьма без палочки сотворила какое-то заклинание — видимо, заглушающее, — и кивнула уверенно:       — Да, можешь говорить свободно.       Гермиона улыбнулась — и это, столь нехарактерное в последнее время проявление счастья, поразило Минерву не меньше, чем её внезапное появление.       — Минерва, я это сделала.       — Ты… сделала? — брови Минервы сдвинулись в мрачную складку, но спустя мгновение глаза её расширились от шока. — Ты хочешь сказать, что… что ты сделала то, ради чего возвращалась в замок? — Её голос звучал низко и быстро, несмотря на уверенность, что подслушать их никто не мог.       Гермиона яростно закивала. Объяснить значимость произошедшего, не имея возможности рассказать профессору всё как есть, выводило её в бессвязное лепетание.       — И, Минерва, это… там ещё… нет, это была я, то есть да, я, но… — Она сбивалась; история всё ещё путалась у неё в голове, несмотря на все дыры, которые приходилось оставлять, и Гермиона отчаянно пыталась замедлиться.       — Драко Малфой помог мне, — наконец вырвалось у неё.       Наверное, не существовало слов, которые могли бы удивить Минерву меньше. Резкий, пронзительный взгляд, которым она её одарила, напомнил Гермионе — с иронией — тот случай, когда Гарри выкрикнул в прошлом году, что считает Малфоя Пожирателем Смерти, и Минерва с суровым неодобрением спросила, есть ли у него хоть какие-то доказательства.       — Это правда, — сказала Гермиона. Ей отчаянно хотелось добавить больше. — Когда я вернулась прошлой ночью, его там не было, только записка, и в ней… ну, в ней, собственно, ничего и не было, но… это был он, Минерва, это был он. То, что я должна была сделать, — каким-то образом он сделал это за меня, для меня. И я думаю, он понимал, что делает.       Только закончив говорить, Гермиона до конца осознала, какие последствия имели её слова.       Гермиона Грейнджер держала всё по коробочкам. Она знала это о себе. Мир магглов был в одной коробке: в ней была её прежняя жизнь, родители, каникулы — или, по крайней мере, их часть; Хогвартс был магией, и Гарри с Роном, и всем, что шло после. С момента возвращения Волдеморта она всегда была на чьей-то стороне — на стороне, где линии казались куда более чёткими, чем в ретроспективе. Даже раньше, по сути, у неё уже была сторона — сторона Гарри. Так всё было аккуратнее, проще, менее запутанно, менее болезненно.       Но Малфой раз за разом выскальзывал из своей коробочки, удивлял её, бросал вызов — уже месяцами. Дело было не только в том, что он рисковал собственной шкурой, спасая младших студентов от Кэрроу; не только в том, что он помог вытащить Луну из заточения прямо в его доме, подвергая колоссальной опасности себя и родителей. И даже не в том, что он позволил Гермионе исцелить свои ужасающие раны после возвращения с того самого места, где люди, ради защиты которых он, казалось, жертвовал всем, не могли защитить его самого.       Да, всё это сбивало с толку, не укладывалось в её аккуратно составленный список «вещей, которые я думала, что знаю о Малфое». Но он делал и говорил более тихие, менее заметные вещи — снова и снова за последние несколько месяцев, — которые заставляли её сомневаться, знала ли она вообще хоть что-то о Малфое или, по крайней мере, о том, кем он стал.       Малфой умел её смешить. Он заставлял её смеяться. Он заставлял её хотеть быть рядом, хотеть разобраться, что же скрывается за этим до невозможности непроницаемым выражением лица, когда он отгораживался от всех. Гермиона позволила себе опустить собственные стены рядом с ним.       И вот она ловила себя на том, что возвращается в спальню вечером и чувствует разочарование, если его там нет. Она сидела рядом с ним на уроках и перекидывалась косыми взглядами, когда профессор говорил что-нибудь нелепое или чрезмерно педантичное. По вечерам она украдкой наблюдала, как он читает по Зельям в этих своих дурацких очках, и думала, замечает ли он, как они съезжают так низко на нос, что он автоматически задирает голову, чтобы компенсировать.       И со всем этим она справлялась прекрасно, спасибо большое, — но теперь он принёс ей, простите, грёбанный крестраж.       Какую бы коробочку она ни пыталась отвести Малфою, Гермиона внезапно поняла: коробочки больше нет.       Пока Гермиона прокручивала в голове почти что переворачивающее мир откровение — казалось, это заняло вечность, хотя на деле прошло всего несколько секунд, — Минерва наблюдала за ней испытующе. Она тяжело опустилась в кресло за своим столом, и Гермиона, спохватившись, уселась напротив, слишком взвинченная, чтобы расслабиться: одна нога выбивала нервный такт.       — Я не думаю… я не уверена, что он понимал всё целиком — что именно он делает, Минерва. Но я думаю… думаю, он подозревал, что я… или Дафна?… — что он нашёл способ помочь мне. Как-то.       Наконец Гермиона произнесла вслух мысль, которая за последние сутки упрямо цементировалась у неё в голове.       — Думаю, он хотел помочь нам, — тихо закончила она.       Минерва молчала. На столе профессора стояла фотография — она сама, Дамблдор, профессора Флитвик и Спраут, ещё молодые, сидят за преподавательским столом на рождественском пиру много лет назад. Взгляд Гермионы непроизвольно скользнул туда, как бывало всегда, когда она беседовала с этой ведьмой в знакомых интерьерах. Это была самая сентиментальная деталь в кабинете Минервы, где в остальном почти не было личных штрихов — разве что тартановый плед, накинутый на кресло в углу, и любимое печенье в жестяной коробке рядом с фото. Гермионе показалось, что движущийся Дамблдор на снимке подмигнул ей, и она едва не расхохоталась вслух.       — Альбус говорил со мной о юном мистере Малфое, — сказала Минерва, словно в унисон с её мыслями. — Он считал Драко потерянным. — Её строгий, но не лишённый тепла взгляд упёрся в Гермиону через стол. — Но не безвозвратно. Как и вы все, он был ребёнком, которому поручали делать определённые вещи.       Слово «потерянный» неприятно отозвалось у Гермионы в голове, и она не нашла в себе сил ответить. Вместо этого снова уставилась на фотографию, где Дамблдор уже с воодушевлением размахивал палочкой, создавая рождественские хлопушки для всей компании. Разве они не все были потеряны?       — В любом случае, что тебе нужно? — резко спросила Минерва.       Гермиона сосредоточилась.       — Я не совсем уверена. Сейчас, думаю, нужно отправить сообщение в штаб — Гарри или Ремусу, — она запнулась, вспомнив то странное отталкивание, смешанное с тягой, которое вызывал у неё предмет. — Мне кажется, надо быстро действовать… как-то использовать эту информацию.       Минерва, похоже, согласилась, несмотря на расплывчатость.       — Тебе нужно самой покинуть замок или хватит только послания? — Она нахмурилась. — Сделать и то, и другое, не дав Северусу ничего заподозрить, будет крайне сложно.       Это и самой Гермионе уже пришло в голову.       — Думаю, я смогу оставить зашифрованное послание для Аберфорса, если это ещё возможно.       Минерва резко кивнула и достала из ящика стола перо с пергаментом.       — Звучит самым разумным решением. Пиши, когда будешь готова.       Пустой лист словно насмехался над Гермионой, пока она сидела, уставившись на него. К чести Минервы, та не проявила ни капли нетерпения — лишь откинулась в кресло и задумчиво молчала. В голову Гермионе приходили только безумные формулировки, пугающе близкие к правде.       Я нашла крестраж, но ещё не уничтожила его. Я могла бы спуститься в Тайную комнату и попробовать использовать клык василиска, но не уверена, заметит ли Волдеморт его пропажу, и тогда мы потеряем войну ещё до того, как она начнётся. Кроме того, похоже, Драко Малфой на нашей стороне — именно он отыскал крестраж для меня.       Гермиона тяжело вздохнула и, наконец, начала выводить строчки на пергаменте.

      Лунатик,

      Я наткнулась на нечто, связанное с нашей общей областью исследований. Полагаю, оно может оказаться слишком повреждённым, чтобы восстановить, но я пока не избавилась от находки — вдруг кто-то ещё захочет изучить её. Если, на твой взгляд, это не имеет значения, я сама займусь этим здесь и не стану утруждать тебя пересылкой для осмотра. Также подумала, что тебе будет интересно узнать: в моих изысканиях мне помогал один человек, ранее казавшийся совершенно не склонным к интересу историей, как вы или я. Возможно, вкусы у людей меняются.

С уважением,

Джин