Вещи, о которых нам рано знать/Things We're All Too Young to Know

      Апрель 1998 года.       Гермиона несколько дней не могла перестать думать о словах Дафны.       Она размышляла о том, как Малфой стал обращаться с ней — странная смесь холодной вежливости и чего-то ещё, почти неуловимого, будто напоминающего то, что между ними было когда-то в Хогвартсе — чем бы это ни было.       Иногда они по-прежнему ссорились по десять раз на дню — о том, как правильно варить успокаивающее зелье длительного действия, или чья очередь чистить драпировки от яиц докси. Эти споры, как правило, случались под вечер, когда всем уже становилось невыносимо сидеть взаперти в доме без дела, а остальные куда-то расходились.       Гермиона думала обо всём этом, наблюдая, как Дафна и Тео с неуверенной осторожностью тянутся друг к другу, как склоняются ближе за ужином, будто в комнате нет ещё десятка самых любопытных людей, которых она когда-либо знала. Тео всё ещё следовал за Дафной повсюду, но теперь чаще улыбался — и она тоже.       Дафна как-то доверительно призналась Гермионе, что Тео стал делать умилительно нелепые вещи — вроде того, как отвёл Асторию в сторону и двадцать минут подряд сбивчиво объяснял ей свои «намерения», пока младшая Гринграсс не прервала его с мягкой усмешкой и сказала, что всё поняла ещё с третьего курса Дафны и давно ждала, когда он, наконец, созреет.       Дафна, рассказывая это, смеялась так, что напоминала Пэнси. А когда Гермиона поинтересовалась, говорил ли Тео с её родителями, Дафна только отмахнулась — мол, Тео храбр, но не до такой степени. Впрочем, это не важно: родители, по её словам, уже «в долгу перед ней», и теперь она может делать всё, что захочет. От блеска в её глазах Гермионе стало по-настоящему гордо за подругу.       В последнее время на площади Гриммо воцарилась какая-то особенная атмосфера. Гермиона вдруг осознала, что, возможно, только она и Малфой остались здесь «технически свободными».       Если Тео и Дафна походили на робких новобрачных, то Гарри и Джинни — на старую супружескую пару: настолько слаженную, что даже скучно смотреть. Гермиона подозревала, что после того как ты переживаешь совместно спор о скорой схватке своего возлюбленного с бессмертным Тёмным Лордом, уже трудно найти тему, достойную ссоры.       Пэнси и Невилл же буквально светились с тех пор, как обручились. Иногда от этого у Гермионы неприятно сжималось в груди. Они, конечно, тоже спорили — и громко, до такой степени, что весь дом слышал. Но обычно всё заканчивалось тем, что Невилл выдерживал, Пэнси выдыхала, и следовал бурный, публичный — и, стоит признать, временами довольно очаровательный — процесс примирения.       А вот и Рон. Гермиона теперь почти не видит его — разве что когда Сьюзан вызывают в штаб по делам Орденa. Тогда Рон будто становится другим: странно серьёзным, даже степенным. Делает вещи, которых Гермиона от него никогда бы не ожидала — например, отодвигает для Сьюзан стул за ужином или пользуется салфеткой между укусами. Гарри как-то, перебрав с огнёвиски, признался ей, что Рон, совершенно сбитый с толку, узнав о взаимном интересе Сьюзан, в панике выпалил, может ли ухаживать за ней. После чего, естественно, тут же побежал к Артуру уточнять, что именно подразумевается под словом «ухаживать». Пока всё это свелось к тому, что Рон краснеет до ушей каждый раз, когда Сьюзан на него смотрит, и изводит Невилла бесконечными просьбами о советах.       Люпин, Тонкс и Тедди тем временем управляют домом — если это можно так назвать. Гермиона подозревает, что пара закрывает глаза на многие вещи, особенно на вопрос, кто с кем спит из подростков, временно поселившихся на площади Гриммо. Сейчас у них, очевидно, есть дела поважнее — всё-таки идёт война.       В памяти всплывают слова Молли, сказанные, казалось, сто лет назад:       — Всё это из-за неопределённости. Этот Тот-Кого-Нельзя-Называть вернулся, и люди думают, что могут умереть завтра. Вот и спешат с решениями, на которые обычно уходят годы. В прошлый раз, когда он был силён, творилось то же самое — все только и делали, что убегали, женились, сходили с ума…       Тогда Гермиона смотрела на Билла и Флёр и не могла понять, как вообще возможно испытывать такое чувство — настолько сильное, чтобы оно заслонило ужас и безысходность войны.       А теперь…       Проходит несколько недель. Гарри впервые за долгое время видит то, что происходит в голове Волдеморта.       Они втроём на кухне — редкий случай в последнее время. Гарри и Рон спорят о чём-то, готовя бутерброды, а Гермиона сидит с чашкой чая и улыбается, наблюдая за ними.       Вдруг нож с грохотом падает на столешницу. Гарри оседает на пол, схватившись за шрам, и у Гермионы в животе всё холодеет.       — Дамблдор… — хрипит Гарри.       Рон, побледнев, роняет хлеб, всё ещё держа в руке кусок масла.       Гермиона бросается к нему, хватая Гарри за мокрую от пота ладонь. На то, чтобы его зрачки снова стали зелёными, уходит несколько минут. Он дважды блеванул в раковину.       Рон, всё ещё бледный, ищет глазами подтверждения, что всё в порядке.       — Что ты видел? — едва выдыхает Гермиона.       Гарри не оборачивается.       — Палочка, — выдыхает он.       Гермиона видит, как побелели его костяшки, сжимавшие край раковины. — У него Бузинная палочка.

✧──────────✧

      По утрам Гермиона и Малфой снова входят в привычный ритм.       После внезапного завершения их исследований Сказок Барда Бидля Малфой каждый день сидит в библиотеке, когда Гермиона туда заходит, — с чашкой идеально заваренного чая, приготовленного специально для неё. В остальное время дом на площади Гриммо наполнен шумом, разговорами, визитами, чарами, запахами еды — но ранние утренние часы до прихода остальных стали для них тихим, почти тайным убежищем.       Малфой в основном систематизирует отчёты Орденa о разведывательных миссиях, проведённых на усадьбах Пожирателей смерти — включая его собственную, — а Гермиона продолжает исследования.       Иногда она ищет сведения о Дарах Смерти — которых почти не упоминают ни в одном известном тексте. В другие дни возвращается к отчаянным попыткам найти хоть какие-то упоминания о крестражах. Она думает о Снейпе, о Дамблдоре, о том, как они обсуждали с ним темы, о которых директор никогда не говорил с Гарри. Ведь он уверял, что только Гарри, Гермиона и Рон знают о крестражах… но ведь именно Снейпу он отдал меч.       Беспокойство не отпускает, а книги не дают ничего нового.       Однажды ночью в прихожей дома на площади Гриммо появляется Финниган, дрожащий так, что Луна вынуждена буквально запихивать в него шоколад, чтобы он смог заговорить.       — Грозный Глаз убит, — выдавливает он. — Тело не нашли.       Похорон не будет. Тонкс три дня не выходит из комнаты. Гарри срывается на всех и порывается уйти из штаба. В конце концов Джинни удаётся достучаться до него — с её привычным упрямством и, возможно, с помощью маленького Тедди, который не отставал, пока Гарри наконец не сдался.       И всё же даже то хрупкое подобие мира, которое они выстроили в своём лондонском убежище, теперь кажется готовым рассыпаться.       Прошло два часа и тридцать шесть минут. Гермиона уверена в этом — она сама наложила Tempus, модифицировав его так, чтобы отслеживать течение времени, и теперь украдкой поглядывает на мерцающее число, когда думает, что никто не заметит.       Тридцать семь минут.       Он уходил и дольше, напоминает она себе, заставляя проглотить ещё кусок тоста. Тот крошится и оседает в горле, как опилки.       Просто потому, что на этот раз он должен был быть ближе. Потому что на этот раз они всё рассчитали. Они договорились, что он пойдёт один — так легче будет пройти сквозь защитные чары…       Раздался хлопок входной двери. Гермиона резко обернулась: шум заставил всех одновременно умолкнуть, несколько человек тут же схватились за палочки.       В кухню вошёл Малфой — бледный, насквозь промокший, почти прозрачный, с капающей с мантии водой и прилипшими к лицу белыми прядями. Он выглядел, как привидение, и метался взглядом, отчаянно выискивая кого-то.       — Кубок, — выдохнул он. Его глаза встретились с глазами Гарри.       Гермиона и Рон вскочили. Испуганные взгляды, стук сердца.       — Поттер, я знаю, где он.       Джинни, Сьюзан и Дин переглянулись, не понимая, что происходит. Гермиона торопливо повернулась к ним:       — Простите, но нам нужно…       — Нет времени, Грейнджер, — резко оборвал Малфой.       Она с трудом сдержала порыв закатить глаза.       — Ладно, иди наверх, в мою комнату, мы сейчас придём.       Малфой выглядел взбешённым, но послушно развернулся на каблуках и вышел, оставляя за собой мокрые следы. Все, кроме Гарри и Рона, уставились на Гермиону с открытыми ртами, забыв даже о еде.       — Объясним потом, честно! — бросила она, хватая Рона за руку. — Гарри, где Ремус?       Гарри, под взглядом разъярённой Джинни, только коротко кивнул:       — Он с Биллом, следят за Ноттом и Эйвери.       К тому времени, как они добрались до её комнаты, Малфой уже был там. Всё ещё мокрый, злой и дрожащий от холода.       — Ну? — Гермиона захлопнула дверь и дважды наложила чары тишины и блокировки, на всякий случай.       Он повернулся к ней, и от его взгляда у неё перехватило дыхание.       — Я слышал, как они разговаривали, — выдохнул он. — Беллатриса сказала моей матери, что Лорд велел ей проверить одну вещь в Гринготтсе.       Рон и Гарри подались вперёд, едва не падая от нетерпения. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок — от самого упоминания о Беллатрисе, от того, что Малфой был рядом с ней.       — Моя мать… — он запнулся. — Она спросила, что Белла имела в виду. А та просто рассмеялась и сказала, что это слишком важно, чтобы её посвящать. — Его передёрнуло. — Она выглядела… больной. Но я… — Малфой побледнел ещё сильнее. — Они были в саду, под верандой — шёл дождь. Я прятался рядом, использовал одно из твоих подслушивающих заклятий. У неё не было ментальной защиты, и я… я заглянул — всего на секунду. Не думаю, что она почувствовала. Не могла. Я был быстр.       Он будто пытается убедить в этом самого себя. Гермиона непроизвольно делает шаг к нему, едва удержавшись, чтобы не коснуться его руки.       — Я видел, — сказал он глухо, тоном, не допускающим сомнений. — Это кубок. Такой же, как ты описывала. Он в Гринготтсе, в сейфе Лестрейнджей. Иначе он был бы в нашем — или в сейфе Блэков, но у Поттера теперь есть доступ к тому, и он бы знал.       Гарри уже меряет шагами комнату, сжимая палочку в правой руке, а левой машинально потирая шрам. Гермиону пронзает боль от этого знакомого жеста, но разум цепляется за невозможное, что только что сказал Малфой.       — Ты сможешь туда попасть? — спросил Гарри.       Но Малфой смотрит только на Гермиону — и ей вдруг нечем дышать.       — Нет. Но этот сейф — на том же уровне, что и наш, — отвечает он тихо.

✧──────────✧

      Кикимер раздавал тарелки с томатным супом и поджаренными сэндвичами, когда Гермиона услышала голос в соседней комнате. Она всё ещё краем уха слушала Пэнси и Блейза, обсуждавших (с какой-то мрачной радостью) вероятность того, что Пэнси сможет «одолжить» винодельню Блейза для медового месяца, и не обернулась сразу.       — Осталось? — спросил знакомый голос Малфоя.       От тембра его голоса она застыла.       Он говорил с Кикимером, рассеянно оглядывая стол, но по левой стороне лица у него запёклась кровь.       Гермиона резко втянула воздух — Пэнси и Блейз тут же повернулись.       — Драко! — выкрикнула Пэнси. — Что это у тебя?       Малфой уже снимал плащ, вешая его на крючок у двери, и бросил на них озадаченный взгляд:       — Что?       — Лицо, — сказала Гермиона. Голос дрожал сильнее, чем ей хотелось.       Он машинально коснулся лба, нахмурился, потом усмехнулся с кривой гримасой:       — Глупость. Я был на дежурстве в Косом переулке с Томасом. Он активировал какой-то, блять, спотыкающий артефакт, представляешь? Видимо, дополнительное охранное заклинание вместе с антиаппарированием. В общем, он снес меня с ног, и я, кажется, врезался головой в камень или типа того.       Его беспечное пожатие плечами только усилило растущее беспокойство Гермионы.       — Он подлечил, но, видимо, мы забыли очистить рану перед тем, как воспользоваться портключом.       Блейз что-то ответил, но Гермиона уже не слышала. Всё звучало как будто издалека. Она не могла отвести глаз от крови.       — Сядь, — резко сказала она, вскакивая.       Малфой нахмурился, уже протягивая руку, чтобы взять у Кикимера тарелку супа.       — Грейнджер...       — Сядь. — Её голос был тихим, но режущим, и он, слегка опешив, всё же послушался, неловко опускаясь на стул.       Её палочка уже была направлена на него, к его лбу. И на этот раз он даже не вздрогнул.       — Tergeo.       Ничего.       — Грейнджер… — начал он, но она повторила:       — Tergeo!       Если уж на то пошло, засохшая кровь словно ещё плотнее въелась в кожу, будто издеваясь над ней.       — Всё нормально, Грейнджер, оставь это, — сказал Малфой растерянно, следя за ней, пока она металась по кухне.       Она выхватила из шкафа старую выцветшую тряпку, смочила её тёплой водой заклинанием. Кикимер неуклюже пытался помочь, но Гермиона не обращала внимания.       Что-то в её лице заставило Малфоя замолчать. Он перестал возражать, когда она подошла ближе и осторожно коснулась его подбородка, прижимая влажную ткань ко лбу, сосредоточенно стирая алые следы.       — Я даже не знала, что ты ушёл, — прошептала она. Голос дрожал, но руки оставались устойчивыми.       Ткань зацепилась за запёкшуюся кровь у его брови. Она аккуратно провела пальцем, очищая кожу.       — Это была замена в последний момент, — тихо объяснил он. — Тео должен был идти, но мы варили зелье в подвале, он обжёг руку. Нужно было несколько часов, чтобы зажило. Я пошёл вместо него.       — Я не знала, — повторила она.       Малфой нахмурился. Кухня была непривычно тихой. Гермиона вдруг осознала, что Блейз и Пэнси давно ушли, оставив их наедине. Может, позже ей станет неловко… но сейчас всё, о чём она могла думать, — это смыть последнюю каплю крови с его лица.       Это ведь была не первая его рана. И даже не серьёзная. В ту ночь, когда погибли родители Пэнси, Гермиона проснулась и застала Малфоя в гостиной, залитого кровью Блейза — тогда она знала.       Сейчас же — нет.       Её ладонь всё ещё лежала на его щеке. Кожа была горячей, почти пульсирующей под пальцами. Это странным образом возвращало её к реальности… и одновременно делало безнадёжно грустной.       Гермиона отступила на шаг.       Малфой следил за ней настороженно, как будто она — дикое животное, и он не был уверен, что она сделает дальше. В целом — верная оценка.       Она сделала ещё шаг назад и принялась выжимать тряпку в раковину. Могла бы просто очистить её заклинанием, но почему-то хотелось сделать всё вручную, по-маггловски — так было легче дышать.       — Я больше не хочу так, — вырвалось у неё.       Когда слова сорвались с губ, грудь словно опустела. Она не могла понять — стало ли легче или тяжелее.       — Не хочешь… чего? — спросил он тихо.       Гермиона бросила на него взгляд через плечо. Малфой не двигался. Левая половина лица, там, где она только что стерла кровь, всё ещё розовела. Он выглядел уязвимым.       — Этого, — сказала она. Тряпка с глухим звуком упала в раковину. Она обернулась, опершись спиной о столешницу, и слабо махнула рукой между ними. — Не хочу больше… узнавать, что ты где-то был, что с тобой могло…       Стул скрипнул по полу — он поднялся. И вдруг оказался слишком близко.       — Я не хотел тебя расстроить, — сказал Малфой спокойно.       — Ну, у тебя получилось, — огрызнулась она, не зная почему.       — Вижу, — тихо ответил он.       Гермиона упрямо уставилась на его левое плечо, решив не смотреть в глаза. Если посмотрит — наверняка скажет какую-нибудь глупость. Паника, которая сковывала её, когда он вошёл в кухню в крови, отступала, уступая место чему-то другому — пустоте, теплу и жгучему стыду.       — Грейнджер.       — Что? — Она резко выпрямилась, оттолкнувшись от стойки, и, не зная куда деть руки, заправила прядь волос за ухо.       — Грейнджер.       — Что?! — взвилась Гермиона. Но тут случилось нечто странное: Малфой сделал шаг к ней. Потом ещё один. Вместо того чтобы дать ей уйти. Его глаза были открыты, без защиты — и это заставило её замереть, забыв, куда собиралась идти.       — Я не понимаю, почему ты могла бы хотеть меня.       Она моргнула.       — Почему я… хотела бы тебя?       Он замялся.       Гермиона снова поймала себя на том, как необычно красив этот оттенок — серебристо-серый его глаз на фоне густых чёрных ресниц. Особенно когда он не прячет взгляд за Окклюменцией. В такие минуты ей казалось, что можно утонуть в этой странной глубине.       Почему бы ей не хотеть его?       Она пыталась вспомнить время, когда не хотела — и поняла, что таких мгновений почти не осталось, хоть разум подсказывал, что большую часть их знакомства именно так всё и было.       Она вспомнила шипение оскорблений в коридорах, вспышки ненависти, мальчишку, стоящего на вершине самой высокой башни, с дрожащей рукой — и тень сожаления в его лице. Её сердце сжалось — за себя, за него, за всех, кто вырос в этой бессмысленной войне, придуманной чужими поколениями ради их убеждений.       Потом — чай. И тот напряжённый миг в Выручай-комнате, когда она наблюдала, как остальные танцуют, стоя слишком близко к нему — но всё же слишком далеко. И пледы, которые он незаметно укрывал вокруг неё, когда она засиживалась допоздна, и тот обжигающий взгляд, когда он сжимал диадему, ожидая, пока она обрушит на неё клык василиска.       Она вспомнила протянутую руку — отчаянную, дрожащую, предлагавшую ему спасение, — и то, как он отказался, выбрав не себя, а других.       Выбор больше не требовался.       — Но я не хочу, чтобы ты неправильно поняла, — произнёс он и сделал ещё один шаг вперёд.       — Я хочу тебя.       Если прежде в ней теплилась надежда, то теперь она вспыхнула, обжигая изнутри. Что-то яростное пронзило грудь так резко, что Гермиона едва удержала дыхание, цепляясь за его взгляд, чтобы остаться в настоящем.       — Я хочу тебя, Гермиона Грейнджер, — произнёс Малфой.       И протянул к ней руку.