Пепел веры

Глава 2

Жажда

      Всё ещё ощущая вкус крови Амели на языке, её страх и боль, охотница вышла в ночь, оставив её новую подругу отдыхать. Страдания сестры разожгли в Цизаре безумную жажду, огонь Слаанеша, сжигающий разум. Она скользнула к выходу, пальцы сорвали ошейник — кожаный ошейник с аквилой в центре которой был тусклый пурпурный камень, скрывавший её истинную природу. Мутации, дары Госпожи Наслаждений, проступили: глаза стали чёрными провалами, зубы — рядами острых, как у акулы, пальцы увенчались когтями, руки до предплечий покрыл хитин, блестящий как обсидиан. Человек, но уже едва — Цизара была мутантом, её душа пела варпу, она была словно демонесса. Нож остался на поясе — она жаждала рвать плоть руками.       Ночь окутала руины, холодный воздух пах гарью и кислым запахом разложения. Цизара замерла у храма, вслушиваясь в тишину. Её чувства, обострённые её Богиней, ловили каждый шорох, каждый запах. Она вдыхала. Мысли об Амели — её криках, её теле — Цизара отгоняла. Она не умрёт. Она станет моей игрушкой, триумфом над Империумом.       Ведь она знала что не существовало ни одной сестры, что предала Императора. Но сейчас нужна была кровь, крики и страдания.       Она отходила всё дальше от своего убежища, вслушиваясь в тишину. Ступая тихо, не издавая ни звука. Шорох раздался в переулке — слабый, неровный, шаги. Цизара втянула воздух, уловив запах пота, голода, ужаса. Жертва была там. Она зарычала низким звериным звуком, и рванула в ночь, её фигура слилась с тенями. В переулке, за грудой обломков, бродяга — худая женщина в рваном плаще — копалась в мусоре, её пальцы дрожали, ища еду. Лицо, измождённое, покрытое грязью, отражало годы выживания в аду Империума, и месяцами войны, что пришла на этот мир. Она не слышала, как Цизара подкралась, пока тень не накрыла её. Бродяга обернулась, глаза расширились, крик застрял в горле. Цизара прыгнула, хитиновые руки повалили её на землю, когти впились в плечи.       Женщина закричала, увидев что из себя представляет та что на неё напала, её глаза стали полны ужаса. — Нет! Пожалуйста, не надо! — взмолилась женщина, её голос дрожал, слёзы катились по щекам. Когти полоснули по груди бродяги, медленно разрывая одежду и кожу, как бумагу. Кровь хлынула, крик разорвал ночь, и Цизара задрожала от удовольствия. — Да, вот так… — прорычала она, впиваясь когтями глубже, вспарывая мышцы. — Пой для меня! Женщина билась, её руки пытались отбить когти Цизары, но Цизара прижала её сильнее, зубы впились в плечо, ряды острых клыков рвали плоть. Вкус крови — горячий, солёный — наполнил рот, и Цизара застонала, её тело дрожало. Бродяга вопила от боли и страха — Не надо, нет… Цизара рассмеялась. — Твоя боль такая вкусная, — прошептала она, когти вспороли живот, нарочно избегая сердца.       Она терзала жертву, полосы крови текли по рукам, каждый крик был симфонией. Цизара впилась зубами в предплечье, отрывая кусок плоти с хрустом. Она жевала, смакуя вкус страдания, её глаза закатились, чёрные, как ночь. Бродяга хрипела, изо рта и всех ран хлестала кровь, её слёзы смешивались с пылью, но Цизара не останавливалась. Когти рвали бёдра, грудь, лицо, вырезая узоры агонии. Крики слабели, бродяга задыхалась, её тело — кровавый холст, рваный и мокрый. Цизара, чувствуя приближение смерти, вонзила когти в грудь, разрывая рёбра, и замерла, её тело сотрясалось, как от оргазма. Она выдохнула, стон эхом отразился в переулке, чёрные глаза сияли, зубы блестели алым. Жертва затихла, мёртвая, её страдания утолили жажду Цизары. Она встала над телом жертвы, её грудь тяжело вздымалась, хитин на руках сверкал алой кровью, отражая тусклый свет руин улья. Пир боли был божественным — крики бродяги, её рваная плоть, её сломленный разум наполнили Цизару экстазом Богини. Она медленно слизнула кровь с когтей, смакуя последние ноты страха, что дрожали на её языке, сладкие, как нектар. Никогда прежде простое убийство не приносило такого наслаждения, и она знала причину: кровь Амели, святоши, Сестры Битвы, что она чуяла и попробовала, разожгла её голод до лихорадки.       Цизара подняла голову и вдохнула полной грудью. Она была пьяна от крови, от криков, от власти над душой, что теперь принадлежала Слаанешу. Кровь жертвы липла к её рукам, лицу, ещё больше пачкая плащ, но Цизара покачивалась, словно выпив бутылку лучшего амасека, её чёрные глаза блестели безумным счастьем.       Надев ошейник, мутации растворились в иллюзии. Садистка и убийца, всё ещё опьянённая кровью бродяги, чьи страдания питали её экстаз, скользнула в тени улья. Жажда утихла, но Цизара знала — ненадолго. Слаанеш, Тёмный Принц Удовольствий, требовал больше — всегда больше. Его бесконечная погоня за наслаждением была платой за её мутации, за жизнь на грани демонессы, хоть она оставалась человеком. Сейчас она насладилась, но голод скоро вернётся, требуя новых страданий, новых душ. Бредя медленно, опьянённой, не замечая мира. Мысли об Амели — её боли, страхе слабости — грели душу, но Цизара не слышала тяжёлых шагов за спиной, не уловила запаха ржавчины и гниющей кожи. Лишь рёв пилотопора — визжащий — разорвал ночь. Цизара пригнулась инстинктивно, лезвие рубануло воздух, выбив искры из стены здания. Она изящно отскочила, срывая ошейник на ходу. Кто бы не напал на неё, его ждала смерть. Всё её опьянение ушло, адреналин заполнил всё её естество. Она подняла взгляд на напавшего. Противник — культист Кхорна, громила в рваных доспехах, маска в форме черепа скрывала лицо, глаза горели безумием. Пилотопор, покрытый кровью, дрожал в его руках. Крики бродяги привели его, и он жаждал черепа для Бога Крови. Увидев мутации Цизары, он взревел: — Кровь богу Крови! Черепа для трона Черепов! — Ничего нового, твой бог — ничтожество, как и ты, — пропела она, уклоняясь от удара, её тело текло, как вода. — Умри! Культист бросился вперёд, топор рассёк воздух, Цизара увернулась, но зубья топора задели её. Царапина, неважная. Кровь брызнула, и Цизара застонала — гнев, боль и удовольствие смешались в её голосе. — Ты посмел тронуть меня? — прошипела она. — Я вырву твоё сердце и сожру его! Она рванула, когти полоснули его грудь, хитин сверкнул, но культист был крепок. Он рубанул, Цизара отскочила, топор врезался в землю. — Танцуй, шлюха! — прорычал он. — Я получу твой череп! — Попробуй — Цизара хихикнула, её когти впились в его бедро, кровь потекла. — Ты слишком слаб для трона своего господина!       Культист был достоин: быстрый, сильный, но недостаточно. Его топор задевал Цизару, оставляя царапины на хитине. Один удар оцарапал её бок, и Цизара застонала, её тело дрожало от боли и наслаждения. Она играла, унижая слугу Кхорна. Когти рвали его доспехи, плечи, лицо, но не глубоко — она растягивала муку. Культист споткнулся, его рёв стал хрипом. — Тварь… я убью тебя! — выдохнул он, но страх проступил в голосе. — О, я слышу страх? — Цизара слизнула его кровь с когтей. — Твой бог слаб, как и ты. Сдохни. Она танцевала вокруг, когти вспарывали кожу, хитин блестел алым. Культист рубанул, задев её руку, кровь Цизары смешалась с его, и она рассмеялась, стон боли стал стоном экстаза. — Ну же, пёс! — шептала она. — Или можешь только со спины нападать?!       Он упал на колени, топор выпал, из множества ран кровь текла рекой. Цизара склонилась, зубы впились в его шею, ряды клыков рвали плоть, вкус ярости и отчаяния наполнил её. Она рвала когтями его грудь, унижая Кхорна, пока сердце не затихло. Победа была сладкой — слуга бога-соперника сломлен и унижен. Она вырвала его сердце из разрезанной грудины и стала его пожирать, напитывая свою извращённое чувство прекрасного.       Цизара встала, покачиваясь, кровь — её и его — капала с лица, хитиновых предплечий. Она надела ошейник, мутации скрылись, и Цизара побрела к укрытию. Эта ночь была вихрем — Амели, свалившаяся как дар Госпожи, её крики и кровь, разжёгшие жажду; бродяга, чья плоть и вопли стали пиром; и жалкий кхорнит, подонок, напавший со спины, чья смерть унизила его бога. Вау, — подумала Цизара, её губы растянулись в улыбке, чёрные глаза, скрытые ошейником, блестели. Жажда, что пробуждалась, когда ты служил Слаанеш, была бесконечная, как вселенная, была утолена — но лишь на миг. Принц Удовольствий уже шептал, требуя больше.       Она остановилась у входа в подвал, взглянув на себя. Кровь — бродяги и кхорнита, смешанная с её собственной — покрывала её с ног до головы, липкая, блестящая на коже, волосах, одежде, на лице. Раньше это не беспокоило, но теперь в укрытии лежала Амели, праведная сестра, чья вера ещё не сломлена. Цизара нахмурилась, её чистота — маска для Амели — не должна треснуть. Плащ, сшитый из синткожи, что не впитывала кровь, был спасением. Цизара должна была помыть себя, она ушла от входа в свою квартиру, нашла огромную воронку полную воды, помыла себя, смыв основную грязь и кровь. И вернулась обратно ко входу.       Возле входа лежали доспехи Сестры Битвы, они привлекали слишком много внимания, нужно их занести. Ланьер устала и хотела спать. Она зарычала от неудовольствия и начала заносить их в дом. Они были довольно тяжелы, но Цизара справилась. Выйдя последний раз проверить что ничего не упустила, развернувшись, она тихо толкнула дверь, скользнув в стерильное убежище.       Внутри Цизара скинула плащ, она хоть и смыла основную часть чужой и своей крови но все ещё была грязной. Кожа, волосы, руки — всё требовало чистоты. Цизара умылась в раковине, вода окрасилась алым, но вскоре стекала прозрачной. Она вытерлась тряпками. Теперь она была готова — спасительница, а не чудовище.       Цизара подошла к кровати где спала Амели, погружённая в забвение. Её грудь слабо вздымалась, бледное лицо казалось мраморным. Рана на боку, перевязанная чистыми тряпками, больше не кровоточила. Цизара склонилась, её лицо оказалось у шеи Амели, и она вдохнула сладкий запах пота, крови и страха, тонкий, как нектар. Её губы дрогнули, но она сдержалась, лишь глаза вспыхнули, предвкушая будущее. Ты станешь моей… Цизара отошла, опустилась в кресло у кровати, по дороге взяв бутыль амасека. Она налила мутную жидкость в стакан, её пальцы дрожали от усталости. Плоть бродяги и сердце еретика, вкус её страданий наполнили Цизару — еда пока не нужна. Она пила, смакуя жжение, её мысли плыли. Амели, сломленная, станет слугой, верной спутницей, её вера падёт, как стены храма где она её нашла. Цизара видела её — коленопреклонённую, преданную, пылающую не клятвой, а страстью. Улыбка тронула губы Цизары, стакан замер в руке. Усталость, смешанная с амасеком, накрыла её, как волна. Она не заметила, как веки сомкнулись, и уснула, погружённая в мечты о триумфе.       Убежище молчало, только дыхание двух женщин — праведной и падшей — нарушало тишину.