Пепел веры

Глава 3

Там, где боль становится привычкой

      Наступило утро, но ничего в этой квартире не говорило об этом — квартирка была убежищем, скрытым от чужих глаз: полностью автономное, вода для технических нужд, генератор спрятанный в подвале, скрытый вход. Идеальное место для того, кто не хочет лишних глаз. Амели очнулась, её тело дрожало, боль в боку, где рваная рана была стянута тряпками, пульсировала, как кузнечный молот. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу, горький привкус амасека смешивался с железным запахом крови. Мысли путались, вчерашний день вставал перед глазами — день боли, которую она всегда избегала. Боль потерь: сёстры Ордена Пылающей Клятвы, десятки погибли в крушении шаттла, их крики заглушил рёв металла. Боль ранения: осколок, пробивший керамит, рвавший плоть. Боль позора: священные доспехи, реликвия Императора, снятые в отчаянии. Страх эпитимьи — очищения за слабость — сжал её сердце, как когти хищной птицы. Она сглотнула, горло горело.       Она повернула голову, боль пронзила шею. В углу, аккуратно сложенные, лежали её доспехи — керамит, потемневший от копоти и грязи, но спасённый. Цизара занесла их, как обещала. Лёгкое облегчение укололо душу, но страх не ушёл — техножрецы и канонисса спросят, почему реликвия покинула её. Она осмотрела укрытие. Чистота поражала: пол блестел, стены сияли, воздух пах лавандой, тонко и успокаивающе. Это место было слишком совершенным для руин, как часовня в море ереси. Мысли Амели, тяжёлые, как керамит, поплыли. Опять она лежит раненая, немощная, слабая. Почему она стала Сестрой Битвы? Она, такая обычная, без даров. Даже в монастыре её могли распределить на другие направления — к Диалогус, хранить литании, или Госпитальер, исцелять раны, — но её путь был огнём и мечом. Почему? Усердие — её единственная сила. Литании, заученные до мозолей на языке, спасали от сомнений. Тренировки? Средние, без рекордов. Она не была ни сильнейшей, ни быстрейшей. Обычная. Только вера, тонкая нить, связывала её с Императором. Он выбрал её — так она твердила себе, — чтобы она доказала свою ценность. Что она зачем-то нужна именно тут, в боевом крыле сестринства. Эта мысль, хрупкая, как стекло, держала её от пропасти неверия.       Амели посмотрела на Цизару, спящую в кресле у кровати. Рыжие волосы упали на её лицо, скрывая черты, она тихо посапывала, стакан с остатками амасека стоял рядом. Цизара была странной — спасительница, вылечившая её раны, но в ней было нечто притягательное, манящее. Амели всматривалась, взгляд скользил по её фигуре. Красивое лицо, точёное, едва видное под локонами, тёмные глаза, закрытые, но таящие глубину. Руки, открытые выше запястий, лежали на подлокотниках. Тонкие шрамы, старые, переплетались, как паутина, тянулись к локтям, крупные, как от ножа. Ритуалы? Раны? Амели нахмурилась, но голова закружилась, боль в боку вспыхнула, мысли смешались. Она рухнула на подушку, дыхание сбилось, но образ Цизары, загадочный и притягательный, горел в её глазах.       Видимо, услышав, как гостья двигается, хозяйка этого места подняла голову и улыбнулась.       — О, ты проснулась, — пропела Цизара. — Как твоя рана? А, точно, сейчас!       Не дожидаясь ответа, она вскочила, не дослушав слабый хрип Амели, и скрылась в соседней комнате, её шаги были лёгкими и бесшумными. Сестра моргнула, пытаясь собрать мысли, но пересохшее горло горело, боль мешала думать. Цизара вернулась, держа бурдюк воды, его кожа была потёртой, но чистой.       — Сестра, ты потеряла много крови, — сказала Цизара, присаживаясь на край кровати. — Пей, тебе нужна вода.       Она поднесла бурдюк к губам Амели, её пальцы, мягкие, но уверенные, придерживали голову сестры. Вода, прохладная, чистая, коснулась языка, и для Амели это было божественно — как благословение Императора, смывающее боль, страх, позор. Она пила жадно, капли текли по подбородку, каждый глоток возвращал жизнь, смягчая сухость, что терзала горло.       — Хорошо, — Цизара убрала бурдюк, её голос был успокаивающим. — Сейчас я приготовлю поесть, но сначала проверю твои перевязки. Она откинула одеяло, и Амели вздрогнула, жар стыда охватил её. На ней были лишь простые тканевые бриджи — грубое бельё, стандартное для Сестёр Битвы под поддоспешником, теперь её единственная защита. Кожа, покрытая шрамами и синяками, казалась голой перед взглядом Цизары. Амели слабо потянула одеяло, её голос дрожал:       — Не надо… я…       Цизара удивлённо посмотрела и рассмеялась.       — Сейчас я твоя сестра госпитальер, — сказала она, её тон был тёплым, но властным. — Я же женщина, что тебе стесняться? Дай проверить. Амели, слишком слабая, чтобы спорить, опустила руки, её щёки горели. Цизара склонилась, её пальцы, лёгкие, как перья, развязали тряпки на боку. Рана, стянутая коркой от травяной мази, выглядела лучше, но всё ещё пугала — рваная, с багровыми краями. Цизара кивнула, её лицо было серьёзным.       — Корка держится, — сказала она. — Позже откроем, заменим мазь. И тебя надо помыть, сестра.       Амели молчала, её разум путался, стыд боролся с облегчением. Цизара накрыла её одеялом, оставив в замешательстве, и направилась к столу. Она достала жестяные консервы — серая паста, стандартный рацион Империума, — и пару питательных батончиков, твёрдых, как керамит, но полных калорий. Разлив воду в две кружки, Цизара вернулась, поставив еду на край кровати. — Тебе нужно поесть, сестра, — сказала она, её голос был твёрдым, но заботливым. — Ты чудом выжила. Император хранил тебя.       Помогая Амели сесть, Цизара подала ей консервы и батончик, её движения были мягкими, но точными. Сестра ела медленно, каждый кусок давался с трудом, но еда возвращала силы. Усталость накрыла её, веки отяжелели. Цизара опустилась в кресло, где спала ночью, её рыжие волосы качнулись, тёмные глаза блестели. Она жевала питательный батончик — твёрдый, как керамит, — запивая водой из кружки.       — Амели, я покину тебя ненадолго, — сказала она, вставая. — Ты в безопасности, отдыхай. Найду воды, надо обновить запасы. Здесь есть вода, но её лучше не пить. Я позабочусь о тебе.       Амели кивнула, её разум путался. Цизара, приведя себя в порядок — волосы собраны, плащ чист — взяла пустые бурдюки. Помедлив, она подошла к доспехам, отодвинула нагрудник, взяла оттуда болтер и положила рядом с кроватью. — Чтобы тебе было спокойнее, сестра, — добавила она, её улыбка была нежной. Цизара ушла, дверь тихо скрипнула. Амели, едва проглотив еду, рухнула в забытьё, её тело жаждало покоя. Сны были мутными — крушение шаттла, крики сестёр, боль ранения, страх эпитимьи. Она не знала, сколько прошло, но скрип двери разбудил её. Цизара вернулась, бурдюки, полные воды, висели на её плече. Амели, всё ещё бледная, но чуть живее, моргнула, встретив тёмные глаза Цизары. Хотелось пить. — Как ты, сестра? — спросила Цизара, её голос был заботливым. Она присела, поднося бурдюк к губам Амели. Вода, прохладная, чистая, оживила её, смягчая сухость во рту. — Пора заняться тобой.       Цизара ушла в другую комнату и вернулась с губкой и миской. Амели покраснела, её щёки вспыхнули, как красно-оранжевый доспех Ордена Пылающей Клятвы.       — Я сама, — простонала она, она стыдилась своей беспомощности и наготы.       — Нет, сестра, — отрезала та, её тон был твёрдым, но глаза сияли. — Ты слишком слаба. Плюс, мне нужно поменять мазь. Это будет больно, береги силы. Очень больно. Ужас отразился на лице Амели — страх боли, её вечный враг, сжал сердце. Она сжала одеяло, но Цизара мягко, но властно откинула его. Амели попыталась прикрыться, бормоча:       — Я… сама… пожалуйста…       — Прекрати, сестра. Повторю, ты получила страшную рану, у тебя мало сил, а смена мази потребует от тебя всех крупиц, что ты успела накопить. Расслабься.  — Цизара говорила это таким тоном, как будто объясняла маленькому ребёнку, что нужно слушаться маму.       Она стянула бриджи, её пальцы скользили по коже Амели медленно, почти ласкающе.             Амели задрожала, её протесты утонули в стыде. Цизара, наслаждаясь её неловкостью, окунула губку в воду и начала омывать сестру. Её движения были аккуратными, но чувственными — губка скользила по плечам, груди, животу, оставляя влажные дорожки. Цизара наклонялась ближе, её дыхание грело кожу Амели, глаза сияли, смакуя каждое движение, каждый румянец. Она омыла ноги, бёдра, не пропуская ни дюйма, её пальцы задерживались чуть дольше, чем нужно, вызывая дрожь. Цизара  улыбалась, её забавляло стеснение Амели. Закончив, она укрыла Амели полотном, оставив ту в смятении, и взяла инструменты — скальпель, пузырёк мази, пинцет. — Пора заняться раной, — сказала Цизара, её тон стал серьёзным. Амели сжалась, страх боли вспыхнул в её груди, чтобы заглушить страх она начал читать литанию: «О Император, чей свет пронзает тьму, крепи мой дух, что трепещет пред ересью, Дай сердцу сталь, дабы страх стал пеплом…» Цизара сняла тряпки, открыв рану — рваную, но уже лучше, с коркой от травяной мази. Она взяла скальпель, аккуратно поддевая корку. Грейсфол вскрикнула, боль была адской, как раскалённый клинок, но сознание держалось. Цизара работала точно, её пальцы танцевали, счищая старую мазь, кровь сочилась, каждый вскрик Амели питал её, как нектар. Она шептала: — Терпи, сестра, Император с тобой. Рана, очищенная, выглядела лучше, но всё ещё грозила смертью без ухода. Цизара нанесла новую мазь, её запах — мята и железо — заполнил воздух. Мазь жгла, как адское пламя, Амели зарычала и перестала читать молитву, её кулаки сжали полотно, слёзы выступили, но она держала сознание. Цизара, втирая мазь, наслаждалась — боль Амели, её страх, её слабость были пиром для её садисткой души. Закончив, она перевязала рану чистыми тряпками, её движения были точнымы.       — Всё, сестра, — сказала Цизара, убирая инструменты. — Ты сильная. Но рана серьёзная, удивительно, что никакие органы не пострадали. И рёбра целы. Император хранит тебя, сестра.       Амели, задыхаясь, кивнула, её разум путался, боль и забота Цизары сплетались в странный узел.       Боль в боку, где рваная рана была стянута свежей мазью, всё ещё ныла, но острые когти агонии отступали. Цизара, закончив перевязку, убрала инструменты — скальпель, пузырёк мази, пинцет — и села в кресло у кровати. Она вытерла пот с лица Амели сухой тряпкой, её пальцы были мягкими, но Амели вздрогнула, стыд и слабость всё ещё жгли её. — Отдыхай, сестра, — сказала Цизара. — Ты держалась молодцом сегодня. Потрясающая штука, правда? Местная трава, мы зовём её кровавик. Редкая, но лечит такие раны на раз-два. И у тебя даже шрама большого не останется. — Она помедлила, улыбка стала шире. — Только не оставляй её в ране долго, а то прорастёт внутрь и сожрёт тебя заживо. Механикус, я слышала, пытался её культивировать, но не вышло. Наверное, ей нужны какие-то особые условия роста, её собирают на болотах. Так что не убегай, сестра, а то станешь кустиком.       Цизара мелодично рассмеялась, но Амели замерла, не понимая, шутка это или правда. Мысль о траве, прорастающей в плоти, вызвала дрожь, но проверять не хотелось. Она сглотнула, горло всё ещё саднило, и уставилась на Цизару, пытаясь собрать мысли. Когда Цизара обрабатывала рану, она сняла верхнюю тунику, оставшись в облегающей майке, едва прикрывавшей грудь. Амели, несмотря на стыд, не могла отвести взгляд. Тело Цизары, открытое, было покрыто шрамами — тонкими, как нити, длинными и короткими, они переплетались, как паутина, от запястий до шеи, не оставляя ни дюйма чистой кожи. Некоторые вились узорами, другие казались хаотичными, но их было слишком много, чтобы быть случайными. Амели нахмурилась, её разум, затуманенный болью, цеплялся за вопросы. Кто эта женщина?       — Цизара… — голос Амели был слабым, но твёрдым. — Кто ты такая? Откуда эти шрамы? И… что это за ошейник?       Цизара замерла, её пальцы, что чистили инструмент, остановились. Она подняла взгляд, тёмные глаза вспыхнули, но улыбка осталась — мягкая, но уклончивая. — Любопытная сестра, — пропела она. — Это всё моё прошлое, Амели. Я расскажу… позже. Скажем так, шрамы — расплата за грехи юности. Уроки моего духовного наставника Юлиана были… суровыми, но они сделали меня той, кто я есть. Она коснулась ошейника, её пальцы задержались на камне, и Амели заметила, как её лицо омрачилось — на миг, но достаточно, чтобы уловить.       — А это, — продолжила Цизара, её голос стал тише, — подарок. От человека, который был мне дорог. Очень давно. Амели хмурилась, её вера требовала бдительности. Ответы Цизары были скользкими, как ересь, но доказательств не было. Цизара спасла её, вылечила, занесла доспехи, оружие — ни единого греха, кроме странности, что витала вокруг неё, как дым. Амели стиснула одеяло, её разум боролся. Быть бдительной — долг Сестры Битвы, но слабость тела и забота Цизары сплетали сети доверия. Она отвернулась, боль в боку напомнила о её уязвимости, и вопросы утонули в усталости. Цизара встала, её грудь качнулась, шрамы мелькнули в свете. Она убрала инструменты, её движения были плавными, как ритуал.       — Отдыхай, сестра, — сказала она. — Я позабочусь о тебе. Амели закрыла глаза, страх боли и сомнения боролись с верой, но образ Цизары — её шрамы и её притягательность — остался в её мыслях, как тень ереси.