Пепел веры

Глава 4

Шрамы, молитвы и ложь

      Несколько дней минуло в маленьком убежище двух девушек. Амели, всё ещё слабая, могла сесть, но каждый вдох отдавался болью в боку, где рваная рана медленно затягивалась под мазью. Цизара уходила ночами, её шаги растворялись в тенях, а на вопросы она отвечала уклончиво — слова лились, но истины не открывали. "Ночью безопаснее" — говорила она, но не объясняла, куда идёт. Её забота — вода, еда, перевязки — вызывала у Амели благодарность, но молчание о прошлом сеяло недоверие. Вера Амели, закалённая в суровых залах Адепта Сороритас, колебалась между долгом бдительности и слабостью израненного тела.       Вечер опустился на убежище, тусклый свет люминосферы дрожал, выхватывая из мрака чистый пол и голые стены. Амели сидела на койке, её сердце сжималось от страха — скоро Цизара принесёт кровавик. Боль была её врагом, которого она избегала всю жизнь. В Ордене прилежность и заученные литании спасали от телесных наказаний, но теперь боль была неизбежна. Она стиснула одеяло, пальцы дрожали, страх душил, словно когти зверя. Паника нарастала, но она начала шептать молитву Императору: "О Светоч Человечества, укрепи дух мой..." Руки перестали дрожать, но страх лишь затаился, как хищник, выжидая. Он всегда возвращался. Как она мечтала уничтожить его — эту слабость, терзавшую её душу.       Цизара вышла из соседней комнаты, в руках баночка мази, скальпель, пинцет, чистые тряпки. Но вместо того чтобы подойти к кровати, она положила всё на столик и опустилась в кресло. На ней были штаны и облегающая майка, едва прикрывавшая грудь, шрамы — тонкие, как паутина — вились по рукам до шеи. Амели, глядя на неё, почувствовала тепло внизу живота, даже зверь страха не мог остановить это чувство, давно забытое, греховное. Цизара была красивой, сильной, гибкой, её мышцы играли под кожей, шрамы притягивали взгляд. Щёки Амели вспыхнули, выдавая её. Она замечала, что Цизара никогда не показывала спину, ловко скрывая её за эти дни.       — Ты спрашивала про шрамы, — начала Цизара, её голос был низким. Она встала, сняла ботинки, затем штаны, открывая ноги, покрытые шрамами — длинными, короткими, переплетёнными, как узоры. Амели затаила дыхание. Цизара стянула майку, обнажив грудь, тоже испещрённую шрамами. Кожа, кроме ладоней и лица, была холстом боли, каждый шрам — как строка литании. Мысли Амели путались, она хотела коснуться, поцеловать каждый шрам, жар внизу живота разгорался, греховный, но неодолимый. «Да что со мной творится» — промелькнула мысль — «Это неправильно!» Цизара повернулась, показав спину, и Амели ахнула. Огромные рубцы, глубокие, старые, покрывали её, как следы когтей огромного зверя. Они были не шрамами, а ранами души, выжженными в плоти. Цизара медленно двигалась, поднимая руки вверх и вниз, расставляя ноги, она позировала для Амели. Её мышцы красиво бугрились под кожей. Она снова повернулась, натянув майку, её глаза поймали румянец Амели, её дрожь. Улыбка Цизары стала шире, она играла, смакуя возбуждение сестры, её смятение.       — Я сирота, Амели, — начала Цизара, садясь в кресло, она не стала одеваться. — Меня воспитывали подле храма. Мой духовный наставник и приёмный отец Юлиан проповедовал, что все грехи — от тела. Он лупил нас плетью с шипами, говоря: «Боль очищает душу, отпуская грехи перед Императором». Он наносил небольшие порезы ножом, приговаривая «Только кровь отчистит нас от  искушений Архиврага» и «Боль даёт прозрение» и всё в таком духе. Некоторые не выдерживали такого и умирали, кто от ран, кто убивал себя сам. Но я выдержала всё. Всю боль и унижения что мне наносили. И в конце концов, я научилась жить с болью, сестра. Я умею её подчинить. Я стойкая. Приняв то, чему учил Юлиан, я прозрела. Боль освобождает. Но иногда, когда мне было плохо, когда сомнения терзали меня, я резала себя, вспоминая уроки. Это помогало сосредоточиться, отпустить грехи. Многие не одобряли этого и не понимали, но — она развела руки в стороны — другого средства я не знаю.       —Это ужасно, Цизара, это очень похоже на Культы Смерти, они тренируют убийц, они славят Его через смерть врагов человечества, но я — сестра поморщилась — не одобряю такого.       —Ни разу не слышала о таком — Цизара покачала головой. — Сестра, но Нас не учили убивать. Нас наказывали. За неверные слова в молитве, за малейшую провинность. Иногда — просто так.       — Соболезную, — тихо сказала Амели. — Даже в монастырях Адепта Сороритас, где нас закаляют аскетизмом, нет такой жестокости.       — Это в прошлом, сестра Грейсфол, — ответила Цизара, медленно натягивая штаны с соблазнительной грацией. — Спасибо за сочувствие. Амели задумалась над словами Цизары, кидая быстрые взгляды на её тренированное тело. Её сила, её стойкость зажгли искру. Мысль о подчинении боли, о жизни без её страха, зародилась в голове Амели. Когда Цизара полностью была одета, мысль о том, что голая она ей нравилась больше, проскользнула в голове Амели. Быстро отогнав эту мысль, она сглотнула. Нельзя показывать слабость, спрашивая, как победить боль, и показывать свой нездоровый интерес к этой женщине, нужно увести разговор, её глаза бегали по шрамам на руках, словно ища в них подсказку, и дрожащим голосом она выпалила:       — А что случилось с отцом Юлианом?       — Его убили, — ответила Ланьер, её голос был холодным, а выражение лица мрачным — Я не знаю подробностей. Он умер через пару лет, как я ушла своей дорогой.       — Убили? Священника Экклезиархии? Кто посмел совершить такое святотатство? — Амели запылала праведным гневом — Грязные еретики!       —Я не знаю подробностей, Амели, как я уже сказала, многие дети, что он воспитал, не любили его. Некоторые даже ненавидели, а может там замешана политика? Я не знаю, сестра. В те годы я была далеко отсюда, а когда вернулась, то уже ничего не смогла узнать.       — Но… ведь…каким бы он ни был человеком, он оставался сановником Церкви Императора, — Амели потеряла дар речи от гнева. — Как они посмели!       — Тише-тише, Сестра, это было уже очень давно. Сейчас это не имеет значения, ведь дожив до сего момента, он бы тоже погиб, ты видела, в каком состоянии храм, где он служил.       —Надеюсь, тот, кто это сделал, понёс наказание, ведь это дело церкви! Но ты права, это уже не изменить. — Сестра сложила руки на груди и погрузилась в свои мысли, полные возмездия и гнева. … «Наказание, ты научил меня, что такое боль». Слова Цизары были пропитаны ненавистью. Старик что сидел на стуле, больше похожем на трон, смотрел на неё с вызовом, кляп во рту мешал ему говорить. Руки привязанные к подлокотникам его стула сжимались в ярости. Но сделать он ничего он не мог. «Знаешь, Юлиан, ой, простите, Отец Юлиан — Продолжила девушка, ухмыляясь. — Ты говорил что боль очищает от искушения Архиврага. Но когда я встретила тех, кто служит ему, то они показали, что это не так. Они научили меня, что боль сладка, а причинять её ещё слаще».       Вытащив из-за пояса кинжал, она помахала им перед глазами проповедника. «Ты думаешь, что наказывав себя плетью и делая небольшие порезы, ты подготовил себя ко всему, что с тобой сейчас случится, но нет. Раньше ты наказывал меня, сейчас я отплачу тебе с троицей. Ты сам выковал себе погибель» Она принесла множество свечей, что всегда были в церквях. Она грела кинжал над их пламенем. «Приступим к «молитве» — прошептала Цизара, её глаза горели жаждой мести. — во славу Тёмного Принца.»        Глаза проповедника расширились от ужаса из-за последних слов, что произнесла девушка. Он пытался кричать и вырываться, но верёвки держали его крепко. На утро тело Отца Юлиана обнаружили в его кабинете, связанного и выпотрошенного, с сотнями порезов и ожогов. На его теле не осталось ни одного живого места, а некоторые части тела отсутствовали. Единственное, что пропало — его медальон в виде золотой аквиллы…       Цизара вынырнула из воспоминаний, её взгляд упал на Амели, задумчиво смотревшую в потолок. Возможно, сестра оттягивала момент боли, или её мысли были далеко. Цизара поднялась, скрылась в соседней комнате и вернулась с амулетом в форме аквиллы. — Сестра, ты спасла меня в храме, — сказала она, протягивая амулет. — Это не реликвия и не освящённое оружие, но он прошёл со мной через многие испытания. Он был якорем моей веры. Прими его.       Амели замерла, её взгляд метался между амулетом и Цизарой. — Я не могу, — прошептала она. — Это якорь твоей веры. А как же ты?       — Моя вера здесь, — Цизара коснулась груди, затем сложила руки в знак аквиллы. — Это лишь символ, сестра. Я настаиваю.       — Кто кого спас, Цизара? — Амели слабо улыбнулась. — Без тебя я была бы мертва.       — А без тебя — я, — парировала Цизара, её улыбка стала теплее. — Если не хочешь брать как благодарность, возьми просто так.       Амели посмотрела на аквиллу — символ Империума. Её чётки остались в обломках корабля, и этот медальон мог их заменить. Она взяла его, ощутив тепло металла, словно он хранил жар рук Цизары. Надев амулет на шею, она кивнула.       — Спасибо, — прошептала она.       Цизара улыбнулась и повернулась к столику с инструментами. — Пора, сестра, — сказала она, откидывая одеяло. Рана Амели, стянутая коркой мази, открылась взгляду. Сестра сжалась, страх вновь сдавил её грудь.       — Пожалуйста... помедленнее, — выдохнула Амели, её голос дрожал.       — Боль — это лишь боль, — ответила Цизара, её пальцы коснулись тряпок. — Я подчинила её, и ты сможешь. Дыши.       Процедура была мучительной: снятие старой мази, очистка, обработка, новая порция кровавика. Амели пыталась шептать молитву, но сбилась, её стоны перешли в рычание, а затем в крик. Цизара работала быстро, но аккуратно. — Всё, Амели, — сказала она, убирая инструменты. — Ты сильнее, чем думаешь. Сегодня лучше — и рана, и ты.       Амели рухнула на подушку, задыхаясь. Бок всё ещё ныл, но мысль о подчинении боли, о жизни без страха, горела в её разуме, как факел в ночи. Она сжала аквиллу на шее, и впервые за долгое время почувствовала, что зверь страха отступил. Хоть и ненадолго.