Пепел веры

Глава 11

Шесть добродетелей

Амели стояла в главном зале храма своего ордена на родной планете, но он был не суровым и аскетичным, как привыкла видеть, а утопал в роскоши. Шёлковые подушки устилали пол, мягкие пуфы манили уютом, а сёстры, облачённые в тонкие, почти невесомые платья, сотканные словно из дыма, лежали в объятиях друг друга. Они не молились, не оттачивали боевые навыки — они наслаждались, их взгляды, полные жара и тайного обещания, были прикованы к ней. Среди этой толпы Амели узнала лишь одну — Сильвию, свою давнюю подругу, чьи глаза сияли знакомым теплом, но с оттенком чего-то нового, манящего. Амели возвышалась на помосте, где обычно канонисса супериор читала проповеди. Её волосы струились длинными прядями, наполовину белыми, наполовину чёрными, как в юности. Она говорила, её голос пылал яростью и вдохновением, но слова ускользали, растворяясь в воздухе, как дым. Лица сестёр в зале были размыты, неуловимы, их черты ускользали от памяти. Оранжево-красные гобелены с символом Ордена исчезли, уступив место пурпурно-золотым полотнам с незнакомым знаком, — Амели пыталась вглядеться, но он ускользал, словно мираж. По бокам от неё, на коленях, стояли обнажённые сёстры — самые верные Императору, их тела покрывали следы жестоких пыток, лица были знакомы, но искажены болью и отчаянием. Закончив речь, Амели повернулась к трону в тени за спиной. Там восседала Цизара, её фигура излучала властную грацию, а у её ног лежали две фигуры, расслабленные и преданные. Амели не могла разглядеть их лиц, но знала: это её союзники, и она любит их, особенно Цизару. Лёгкий кивок любимой — и Амели вытащила кинжал, украшенный золотом и драгоценными камнями. Кровь хлынула из горла ближайшей сестры. «ЗА *******!» — выкрикнула Амели, второе слово утонуло в эхе. Толпа взревела в восторге, а она смеялась, упиваясь смертью. Она переходила от одной пленницы к другой, их проклятия отдавались эхом в зале, но Амели было всё равно. Ничто не имело значения кроме приказа её Госпожи. Она вздрогнула, открыв глаза. Сердце колотилось. Что за ересь? Но сон оставил тёплое послевкусие, словно она хотела вернуться туда. Она пошевелилась, мышцы заныли, каждая напоминала о Цизаре — её руках, губах, укусах. Император, что я наделала? Но стыд тонул в удовольствии, её тело требовало ещё. Повернув голову, она посмотрела на Цизару, лежащую рядом. Рыжие волосы скрывали лицо, разметавшись по подушке, как пламя. Она была красива — сильная и грациозная. Взгляд Амели скользнул по её телу, по изгибу бедра, по единственной одежде — ошейнику. Почему она не снимает его? Любопытство кольнуло. Она хотела коснуться его, снять, узнать тайну. Рука потянулась, пальцы дрожали, почти касаясь кожи ошейника, но чужая рука перехватила её запястье. Амели ахнула, сердце подпрыгнуло. — Сестра, дорогая, — голос Цизары, хриплый ото сна, скользнул из-под рыжих прядей, — не трогай его, пожалуйста. В тоне мелькнуло раздражение, но без злобы. Амели замерла, укол ревности пронзил её. Подарок от дорогого человека… Она вспомнила слова Цизары, и боль сжала грудь. Разве я не дорога ей после вчерашнего? Она открыла рот, чтобы возмутиться, но сжала губы, взяв себя в руки. — Извини, — прошептала она, опуская взгляд. Цизара повернулась на бок, откинув волосы. Её глаза, тёмные, как ночь, смотрели мягко. Она отпустила руку Амели и положила свою на её живот, пальцы медленно гладили кожу, оставляя мурашки. — Я понимаю, сестра, тебе любопытно, почему я его не снимаю, — сказала она тёплым голосом. — Но придёт время, и ты узнаешь. А сейчас прошу не трогать его и не спрашивать. Договорились? — Хорошо, — ответила Амели. Цизара улыбнулась, её пальцы задержались на животе, вызывая тепло. — Вот и отлично. Как тебе вчерашняя ночь? Амели покраснела, жар разлился по телу, от щёк до кончиков пальцев. Она вспомнила всё — поцелуи, укусы, руки Цизары, её вкус. Император, прости… Но стыд был слабым, удовольствие сильнее. — Это было… прекрасно, — прошептала она, её глаза блестели. — Я твоя первая? — спросила Цизара, продолжая рисовать узоры пальцами на её животе. Амели покраснела ещё сильнее. Она вспомнила обеты, данные ордену. Чистота. Долг. Бдительность. Связь с другими, особенно с сёстрами, была запрещена — привязанность ослабляет. Многие нарушали обеты, их ждали плети, изгнание. Но Амели была прилежной, подавляла желания, что вспыхивали при взгляде на сестёр. Они были красивы… но я была сильной. До Цизары. Её глаза, её голос, её тело сломали всё. — Я нарушила обет, — сказала она, голос дрожал. — Нам запрещены… отношения. Привязанность мешает долгу. Но некоторые сёстры нарушали, их наказывали. Я была правильной. Хотя… многие мне нравились. Я подавляла это. Пока не встретила тебя, Цизара. — Она посмотрела ей в глаза. — Да, ты моя первая. И я… рада. — Как ты смогла сопротивляться такому искушению? — Рука Ланьер скользнула ниже, нежно гладя бёдра Амели, вызывая у той мурашки по всему телу. — Не смогла. Точнее, смогла. Мы с Сильвией очень друг другу нравились, — она сглотнула, — но мы не заходили дальше поцелуев, ведь узнай о нас кто-то из руководства, случилась бы беда. — Мне жаль, Амели, но мы можем наверстать упущенное в монастыре, — Цизара улыбнулась, её глаза сверкнули. Она плавно села на Амели, её вес был тёплым, манящим. Их тела соприкоснулись, и Амели почувствовала, как жар разливается по венам. Цизара взяла руку Амели и направила её к своему лону. «Внутрь, сестра», — томно прошептала она шёлковым голосом. Амели подчинилась, её пальцы скользнули в тёплое, влажное, ощущая пульс Цизары. «Двигай ими», — подсказала Цизара, её стоны становились громче, тело извивалось в ритме. Амели двигала пальцами, видя, как Цизара приближается к пику, её глаза затуманились, она вскрикнула, содрогнувшись, и обмякла, тяжело дыша. Цизара наклонилась, её губы нашли низ живота Амели, язык и зубы дразнили кожу, вызывая резкие вздохи. Она спустилась ниже, её движения были грубыми, но точными, губы и язык работали с властной уверенностью. Амели выгнулась, её руки вцепились в простыни, стон сорвался с губ, и волна наслаждения накрыла её, заставляя кричать имя Цизары. Она обмякла, её дыхание было рваным, тело дрожало. — Отлично, Сестра, продолжим позже, —  прошептала Цизара, поцеловав её в щёку, её голос был хриплым, но тёплым. Они лежали, наслаждаясь близостью, воздух был пропитан их жаром. Амели вздохнула, смешав разочарование и облегчение. Её тело ныло, требуя Цизары, но голод и усталость брали своё. Я ещё не оправилась… но хочу её. Она кивнула, её глаза блестели. Цизара легко встала, её движения были грациозными, как у хищника. — Пойду приведу себя в порядок, сестра, — бросила она, исчезая за дверью. Амели осталась лежать, её тело гудело, мысли кружились. Она смотрела на потолок, пытаясь помолиться, но псалмы не шли на ум. Они вдвоём решили остаться в убежище на какое-то время, им пока хватило вылазок. Подсчёт припасов показал, что их хватит на какое-то время. Благодаря припасам, что они забрали у шайки предателей, большую часть времени Амели и Цизара провели как молодожёны в медовый месяц, наслаждаясь друг другом. Чем чаще они сближались, тем яснее Цизара понимала: Амели любит боль, когда с ней обращаются грубо, когда ею владеют. Она кричала от удовольствия, когда Цизара сжимала её грудь в тисках своих рук, когда хватала за волосы. Охотница жалела, что инструменты для таких игр остались в другом месте. Хотя чаще вела Цизара, Амели тоже брала на себя ведущую роль, отвечая той же грубостью и жестокостью. Спустя несколько дней Цизара сидела на кухне убежища и точила свой любимый кинжал, медленно проводя им по точильному камню. За этим занятием её застала Амели. Подняв глаза, охотница увидела, что лицо Амели омрачено тревогой. — Что такое, Сестра? Ты чем-то обеспокоена? — нарушила тишину Цизара. Сев напротив, Амели несколько раз вздохнула, прежде чем заговорить. — Я подумала над твоими словами, Цизара, о том, чтобы не рассказывать всё о пленении и прочем. Я нарушила слишком много обетов. — Она начала загибать пальцы. — Пленение, потеря доспеха, поддалась наваждению варпа, не спасла тех бедных беженцев, месть этому подонку, а не возмездие, близость с тобой. Я готова принять наказание за свои грехи, но прежде чем мы отправимся к моим сёстрам, где я приму всё, что мне уготовано, мне бы хотелось очистить душу перед Его ликом. Ибо не сёстрам судить меня, какими бы праведными они ни были, только перед Его ликом моя душа будет осуждена. — Она замолчала на мгновение. — У меня есть просьба: сходи со мной в храм, где мы встретились, соверши обряд, как тот, что Юлиан проводил с тобой. Я заслужила только наказание. — Она посмотрела на плеть с шипами, лежавшую перед иконой Императора в углу кухни. — Ты сделаешь это для меня? — спросила она с надеждой. Цизара медленно отложила точильный камень с ножом на стол и внимательно слушала Амели. — Конечно, Сестра, для тебя всё что угодно, Юлиан хорошо научил меня проводить ритуал. Хочешь прямо сейчас? — Цизара подошла и взяла её за лицо, смотря в зелёные глаза. Та только кивнула. — Хорошо, собираемся и выдвигаемся. Они быстро собрались, взяв своё оружие, Цизара захватила баночку кровавика, чтобы потом обработать рану. Через десяток минут они были в том же храме, где они когда-то встретились. В нём ничего не изменилось. Всё такая же разруха и запустение. Три трупа еретиков, что когда-то убила Амели, лежали на своём месте. Единственное, что изменилось за всё то прошедшее время — погода: осень всё больше вступала в свои права, сильные туманы и бесконечные дожди полностью захватили весь Ксавир, наполняя воздух сыростью. Остановившись возле огромной поврежденной статуи Императора, за которой когда-то пряталась Цизара, они повернулись друг к другу. Первая заговорила Цизара. — Сколько времени прошло, ты тогда была ранена и умирала. Спасла меня. — Да, как будто в другой жизни. Спасла? Зная сейчас, кто ты, тебе не нужно было спасение, сама бы справилась. Ты тогда обманула меня, — с небольшой обидой сказала Амели. — Здравствуй, Сестра Грейсфол, Я Цизара, убийца, охотница за головами, Ночная Охотница. Приятно познакомиться, — ухмыльнулась Цизара. — Представилась бы я так, поверила бы ты мне? Или это были бы последние мои слова? — Твоя правда, но мы здесь не для этого, — Амели вздохнула. — Начнём?             — Да, пожалуй. Сними одежду до пояса. Оголи Спину. — Амели подчинилась, аккуратно сложив одежду и меч рядом. Холод храма или страх перед плетью заставили её дрожать, но она не остановилась ни на миг. — А теперь возьми, — Цизара протянула ей плеть с шипами, её голос был спокойным, но твёрдым. Амели вопросительно посмотрела на неё. — Чтобы понять, чем тебя будут наказывать. — Это не страшнее нейрохлыста Старшей Репентии, — сказала Амели, беря плеть в руку. Её пальцы сомкнулись на грубой коже, холодной и тяжёлой. Шипы угрожающе блестели в тусклом свете, проникавшем сквозь разбитые окна. Она сжала рукоять, вспоминая Старшую Репентию, её нейрохлыст, что жёг кожу и разум. Власть. Бить. Причинять боль. Перед глазами вспыхнул образ Игнатия, его крики, как плеть срывает куски плоти с его тела. Я бы хлестала его, пока он не умолк. Он заслужил. Мысль о власти над ним, о его страдании была… сладкой. Жар вспыхнул в груди, пальцы сжали плеть сильнее, шипы впились в кожу, но она не заметила порезов, что проступили на ладонях. Амели протянула обратно плеть, встала и осталась стоять, ожидая команды Цизары. — Юлиан говорил, — начала Цизара, её голос стал ниже, торжественным, словно она цитировала священный текст, — «Существует шесть добродетелей: первая — смирение, вторая — усердие, третья — целомудрие, четвёртая — благородство, пятая — щедрость, шестая — умеренность». Шесть ударов, по одному за каждую. Повтори, Амели. — Смирение, усердие, целомудрие, благородность, щедрость, умеренность, — чётко повторила Амели. — Хорошо, вставай на колени, моя дорогая сестра, повернись к Императору, удар — и ты говоришь благодетель, говори от сердца, не думай. И ты очистишься. Всё просто. Амели кивнула и опустилась на колени перед статуей, сложив руки в аквиле. Холодный пол храма леденил кожу, но она не замечала этого, её разум был полон ожиданием. «Я готова», — прошептала она. — Начнём же, — сказала Цизара и ударила плетью. Плеть, со свистом разрезая воздух, ударила по спине Амели, разрезая её, кровь потекла из открытой раны. Сестра вздрогнула, но не отшатнулась. — Смирение — чётко произнесла она, её голос был полон боли, но твёрд. Второй удар плетью, и Амели задрожала, боль пронизывала её полностью, плеть наносила страшные раны, голова гудела, на глаза навернулись слёзы. — Усердие, —  дрожащим голосом сказала она, с трудом сдерживая свои слёзы и крик боли. Третий удар был ещё яростнее. Плеть вгрызлась в плоть, и Амели не выдержала, закричала, её тело рухнуло вперёд, опираясь на руки. Боль была всепоглощающей, она чувствовала, как зверь страха, её старый противник, сжимает сердце. Хотелось бежать, умолять, покончить с собой, только бы остановить эту муку. Слёзы текли по щекам, оставляя влажные дорожки в пыли. — Благородность, — еле слышно прошептала Сестра, даже не заметив, как она перепутала порядок. Почувствовав руку на своём плече, она повернула голову и увидела родное лицо Цизары, пристально смотревшей на Сестру. — Не сопротивляйся боли, Амели, очисти разум, говори от сердца, почувствуй, как боль уходит после каждого удара. И тогда не будет так больно. Амели судорожно кивнула, её грудь вздымалась от рваного дыхания. Она закрыла глаза, пытаясь унять бурю в разуме. Зверь страха рычал, но она заставила его замолчать, сосредоточившись на ощущениях. Боль от ран была чудовищной, но в ней проступало что-то ещё — странное, тёмное наслаждение, как эхо их страсти. Её разум опустел, оставив только тело, только чувства. Словно почувствовав готовность Сестры, на неё опустился четвёртый удар, боль пронзила все нервы её тела, но, вернувшись обратно, возвращая удовольствие. Амели выгнулась, её дыхание сбилось. — Похоть, — произнесла она, не осознавая, что сказала грех вместо добродетели. Слово вырвалось само, рождённое из глубин её души. Пятый удар был почти освобождающим. Боль слилась с наслаждением, электрический разряд пробежал по телу, заставляя её дрожать не от страха, а от чего-то иного, дикого и живого. — Гордыня, — выдохнула Амели, её голос был полон странной уверенности, словно она гордилась своей способностью вынести это. Финальный удар был как буря. Плеть вгрызлась в плоть, и Амели закричала — от боли или эйфории она уже не понимала. Её тело содрогнулось, она рухнула на руки, смеясь безумным, освобождающим смехом. — Чревоугодие! — выкрикнула она, тяжело дыша. Смех оборвался, и она замерла, осознавая произнесённые слова. Похоть? Гордыня? Чревоугодие? Это были не добродетели, а грехи — те, что она приняла с момента встречи с Цизарой. Ужасная мысль пронзила её: Цизара — еретичка, её цель — соблазнить, утащить душу к Архиврагу. И я, глупая, поддалась. Её размышления прервала рука, опустившаяся на плечо. Ужас, сковавший её сердце, отступил — всё можно исправить, убив еретика. Меч рядом — надо оттолкнуть её и схватить меч. Она же говорила, Амели лучше сражается на мечах, у еретички нет шанса. Амели быстро скинула руку и оттолкнула Цизару, под рукой она ощутила кожаный ошейник, ревность охватила её, схватив и отбросив его. Она ринулась за мечом, не обращая внимания на Цизару. Быстро вытащив меч из ножен, она повернулась к своей сопернице и остановилась, открыв рот в изумлении. Перед ней стояла Цизара, но уже не та, что она знала. Её глаза были чёрными, как ночь, улыбка обнажала острые резцы. Её руки, теперь пурпурные, покрытые хитиновой бронёй, заканчивались острыми когтями, поблёскивающими в тусклом свете храма. Трансформация была ужасающей, но в ней была пугающая красота, манящая и смертельная. Амели сжала меч, её сердце разрывалось между страхом, отвращением и странным тёмным влечением. — Ах, сестра, что же ты наделала? — цокая языком, произнесла с разочарованием. — Нет бы принять себя, какая ты есть, решила цепляться за клятвы. — Ты демон! — приходя в себя от шока, произнесла Амели. — Искусительница! Ты не должна жить!             — Ох, Амели, умерь свою праведность, какие грехи твои любимые? Похоть, гордыня и чревоугодие? Мне они тоже нравятся, — произнесла Цизара, дразня Сестру. Охотница сняла плащ, обнажив своё тело и показав броню, что покрывала её руки до плеч. — Но хватит игр, ты будешь моей, все, кто пытался у меня тебя забрать, мертвы. Ты — моя!             — Ты умрёшь, у тебя нет шансов, поцелуи не помогут тебе в этот раз! — Она встала в стойку для удара.             — Раз тебе так кажется, нападай, — улыбнулась Цизара ещё шире, обнажая больше резцов.             Амели бросилась в атаку, вспоминая всё, чему её учили в монастыре. Битва была не просто за жизнь, но за душу. «Во имя Императора!» — выкрикнула она, нанося первый удар. Цизара уклонилась, её движения были текучими, как у тени, но она не просто уклонялась — её когти мелькнули, оставив тонкий порез на предплечье Амели. Кровь выступила, горячая и липкая, но боль только разожгла её ярость. Амели крутанулась, её меч описал дугу, целясь в бок Цизары. Охотница отшатнулась, но кончик клинка задел её предплечье, разрезав кожу там, где не было брони. Цизара зашипела, её глаза вспыхнули, но улыбка не исчезла. — Неплохо, сестра, но этого мало. Их бой стал танцем смерти, напряжённым и яростным. Каждый удар Амели был точным, выверенным годами тренировок, но Цизара была быстрее, её когти мелькали, как молнии, оставляя мелкие порезы на руках, плечах, бёдрах Амели. Каждый укол жёг, но Амели отвечала, её меч находил цель, царапая хитин Цизары, оставляя тонкие кровоточащие линии на её руках и груди. Пот стекал по лбу Амели, смешиваясь с кровью из ран, её дыхание было рваным, но она не сдавалась. Цизара играла с ней, её движения были дразнящими, но глаза холодными, расчётливыми. Храм наполнился звоном металла о хитин, прерывистыми вздохами и редкими вскриками боли. Амели заметила брешь — Цизара чуть замедлилась, её левая рука опустилась. Идеальный момент. Она нанесла удар, вложив всю силу, но Цизара поймала клинок когтями, звон металла разнёсся по храму. Амели попыталась вырвать меч, но когти держали крепко. В тот же миг когтистая рука Цизары мелькнула, ударив кулаком в лицо. Кровь хлынула из носа, заливая лицо, и она на миг потеряла равновесие. Цизара воспользовалась моментом, ударив её кулаком в живот. Амели задохнулась, рухнув на колени, но успела наотмашь ударить мечом, попав по бедру Цизары, оставив длинный, но неглубокий разрез. — Ты упряма, сестра, — прорычала Цизара, её голос дрожал от боли и возбуждения. — Но это делает тебя ещё желаннее. Амели попыталась встать, но Цизара была быстрее. Тяжёлый ботинок ударил ей в лицо, и мир помутился. Меч вырвали из рук. Зрение возвращалось медленно, раны от плети и порезы от когтей горели, нос, кажется, был сломан. Амели лежала на спине, тяжело дыша, кровь стекала по лицу. Подняв голову, она увидела Цизару в метре от неё, держащую меч за лезвие. Она разглядывала его с интересом, особенно камень в рукояти, мерцающий зловещим светом.             — Амели, Амели, — она покачала головой, перехватывая меч за рукоять — Думала, раз я сказала, что владею мечом хуже тебя, ты одолеешь меня?             — Очередная ложь, искусительница! Что из всего тобою сказанного вообще правда? — Амели с вызовом посмотрела на Цизару.             — Большая часть на самом деле. Может, где-то я не договаривала или утаивала, но лгала я редко.             — Даже сейчас из твоих уст льётся ложь, ты легко одолела меня!             — Да, руки, нож и скрытность — вот моё оружие.             — Неважно! — перебила её Амели. — Убей меня, я никчёмная Сестра Битвы, только со смертью я смою свой позор!             — Нет, — тихо ответила Цизара, она откинула меч подальше, шагнув ближе к сестре. — Ты моя, маленькая Сестра Битвы, присягни мне. Получишь настоящее освобождение, а не мнимое, приходящее со смертью.             — Никогда, я не отдам свою душу Архиврагу! — выкрикнула Амели, её голос дрожал от ярости и страха. Она чувствовала, как её душа балансирует на краю, готовая сорваться в бездну, что звала её глазами Цизары.             —  Смелое заявление для уже отдавшей, перестань сопротивляться и прими истину, взгляни на медальон, подаренный мной. — Цизара наклонилась, смотря на неё с ухмылкой. — Ты даже не заметила этого. Как он стал частью тебя.             Амели опустила взгляд. Медальон в форме аквилы, подаренный Цизарой, врос в её кожу. Он был весь в трещинах, кусочки отваливались, обнажая кровоточащую плоть. Она попыталась вырвать его, но он держался крепко, лишь несколько осколков упали под её натиском. Ужас сжал её сердце — это был знак её падения, её предательства. Цизара наблюдала за попытками девушки, её улыбка стала шире, обнажая резцы, испачканные кровью. — Или меч, — продолжила она, пародируя священников. — Тебе не говорили, что брать оружие у еретиков нельзя? Заражённое скверной варпа оно изменит вас. Адам любил этот клинок, говорил, как он шепчет ему, как они хороши вместе. Я не верила, но теперь вижу.             — Адам? — Амели прекратила свои попытки вытащить медальон из своего тела — Это тот мужчина в шикарных одеждах? Ты его знала?             — Конечно знала. Адам и Ева — брат и сестра, близнецы, любовники, убийцы и верные служители Тёмной Госпожи. Члены Совета Шести. Убить его было приятно, его удивление от предательства было изыскано. Тебе же понравилось убивать Еву?             — Нет! — Ещё кусочек медальона отвалился, упав на пол с глухим стуком. — Не лги себе, сестра, — Цизара наклонилась ближе, её глаза, как обсидиан, втягивали разум. — Я видела, как ты упивалась её смертью. Твои глаза горели, как у меня, когда я пронзила грудь Адаму. Ты почувствовала это — власть, восторг, свободу. Амели задрожала, её грудь вздымалась, раны от плети и порезы от когтей жгли, кровь стекала по коже, смешиваясь с пылью храма. Она хотела опровергнуть, но слова застряли в горле. Образ Евы, падающей с дымящейся дырой в голове, вспыхнул перед глазами. Гордость, да, она чувствовала её. И… наслаждение. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони, пытаясь заглушить жар в груди, но он не угасал. Сжигая её праведность, оставляя только пепел. Медальон на её груди, теперь треснувший и уродливый, казался живым, пульсирующим в такт её сердцу. — Ты ошибаешься, — выдохнула Амели, её голос дрожал, но в нём не было прежней уверенности. — Я… я служу Императору. Я не такая, как ты. Цизара рассмеялась, присев перед Амели, её когтистая рука коснулась её подбородка, заставляя поднять взгляд. — Не такая? О, сестра, ты уже моя. — Её пальцы скользнули по щеке Амели, оставляя лёгкий след в пыли и крови. — Ты кричала от боли и удовольствия, когда я брала тебя. Ты называла грехи, которые любишь, — похоть, гордыню, чревоугодие. Это не слова Юлиана, это твоя правда. Ты просто боишься её принять. Амели дёрнулась, пытаясь отстраниться, но тело не слушалось. Её взгляд упал на меч, лежавший в стороне. Слишком далеко, чтобы дотянуться. Она чувствовала, как её воля трескается, как медальон на груди становится тяжелее, впиваясь в кожу. Цизара наклонилась ещё ближе, её дыхание коснулось губ Амели, горячее, с лёгким запахом крови. — Ты хочешь бороться, — прошептала Цизара. — Но за что? За Императора, который оставил тебя здесь, на этой Госпожой забытой планете? За сестёр, которые засунут тебя в машину наказаний за твои «грехи»? Или за себя — ту, кем ты стала со мной? Амели сглотнула, её горло пересохло. Она вспомнила монастырь: суровые лица канонисс, холодные стены, бесконечные молитвы, подавляющие любое желание. Она вспомнила Сильвию, её тёплую улыбку, украденные поцелуи в укромных уголках, страх быть пойманной. И Цизару — её руки, укусы, власть, которая разбудила в ней что-то живое, дикое, настоящее. Нет, это ересь. Но почему ересь кажется такой… правильной? — Я… не знаю, — прошептала Амели, её голос был едва слышен. Слёзы жгли глаза, но она не могла отвести взгляд от Цизары. Её чёрные глаза были бездонными, манящими, обещающими освобождение. Цизара медленно поднялась, отойдя на пару шагов назад, её когтистые руки скользнули по бокам, подчёркивая её броню, её силу. — Тогда позволь мне показать тебе, сестра, — сказала она. — Встань. Амели колебалась, её тело дрожало от боли и усталости, но что-то в голосе Цизары заставило её подчиниться. Она медленно поднялась, раны на спине пульсировали, кровь капала на пол, но она стояла, глядя на Цизару. Охотница шагнула ближе. Она остановилась в шаге от Амели, её когти слегка коснулись её плеча, вызывая лёгкий укол боли. — Ты боишься, — сказала Цизара, её голос был почти ласковым, но с оттенком насмешки. — Но страх — это цепи. Боль — это свобода. Ты почувствовала это, когда плеть касалась твоей кожи. Когда я касалась тебя. Хочешь ещё? Амели задрожала, её разум кричал, чтобы она отвернулась, схватила меч, сражалась до последнего вздоха во имя Императора. Но её тело, сердце, душа — всё тянулось к Цизаре. Она вспомнила их ночи: грубые прикосновения, укусы, власть Цизары, но также её заботу, тепло, спасение от неминуемой смерти — не раз, не два, а каждый раз, когда Ксавир пытался поглотить её. Где был Император, когда она истекала кровью в том храме? Где были её Сёстры, когда она звала их в отчаянии? Они не пришли. Они бросили её, оставили одну в этом мире, полном боли и хаоса. А Цизара была рядом — всегда, не прося ничего взамен, кроме её доверия, её близости. Осознание предательства Империума, её ордена, самого Императора жгло сильнее, чем раны от плети. Боль в груди разрасталась, но с ней пришло новое чувство — жажда мести. Она хотела, чтобы они заплатили: Сёстры за их холодность, Империум за его ложь, Император за его молчание. Она хотела Цизару — её силу, страсть, обещание свободы. Она больше не будет одна. Она будет с той, кого любит. — Да, — выдохнула Амели, её голос был хриплым, но твёрдым, пропитанным болью и решимостью. Она хотела этого. Хотела её. Цизара улыбнулась шире, её когти скользнули по груди Амели, царапая кожу вокруг медальона, вызывая новый всплеск боли и жара. — Тогда отдайся мне, сестра. Не Императору, не ордену — мне. Они тебя не достойны. — Она наклонилась, её губы почти касались губ Амели, но остановились, дразня. — Скажи это. Амели задохнулась, её разум разрывался. Император, прости меня. Но образ Его на троне, суровый и далёкий, бледнел перед Цизарой — живой, тёплой, настоящей. Она хотела её. Хотела эту боль, эту свободу, эту тьму. — Я… твоя, — прошептала она, её голос дрожал, но в нём была решимость. Медальон на груди треснул ещё сильнее, кусок его упал на пол, обнажая кровоточащую кожу. Цизара зарычала от удовольствия, её когти впились в плечи Амели, притягивая её ближе. Их губы столкнулись в яростном поцелуе, полном крови и желания. Цизара кусала её губы, её язык требовал подчинения, а Амели отвечала, её руки вцепились в бронированные плечи Цизары, ногти скользили по хитину, не в силах оставить след. Боль от ран, укусов и когтей смешивалась с жаром, который захлёстывал её, и она не хотела, чтобы это прекращалось. — На колени, сестра, тебя ждёт лишь удовольствие, — приказала она, её голос был твёрдым, но пропитанным сладким обещанием. Она ждала, пока Амели, дрожа, поднимется с грязного, запылённого пола храма, чтобы вновь опуститься перед ней. Когда та подчинилась, Цизара схватила её за волосы, резко потянула, заставляя выгнуться, обнажая шею и грудь, где пульсировал треснувший медальон. — Поклянись мне. Повторяй за мной. — Она наклонилась ближе, её голос стал ниже, пропитанный силой и соблазном. — Я, Амели Грейсфол, отрекаюсь от ложного Императора и присягаю на верность своей госпоже Цизаре и её госпоже Слаанеш. Амели упала на колени, её тело дрожало, но не от страха — от желания, от огня, что разгорался внутри. Этот огонь превратился в огненную бурю, сжигающую всё, что вливали в неё долгие годы в монастыре — обеты, догмы, веру в далёкого Императора. Остался лишь пепел, и в этом пепле рождалась новая Амели, свободная и живая. Она смотрела на Цизару снизу вверх, её чёрные глаза, острые резцы, хитиновая броня — всё это было не демоническим, а божественным, воплощением её госпожи. Слова Цизары эхом отдавались в её разуме, и она почувствовала, как её душа рвётся прочь от оков Императора, как жар в груди становится невыносимым, но освобождающим. — Я, Амели Грейсфол, — начала она, её голос дрожал, но набирал силу с каждым словом, — отрекаюсь от ложного Императора и присягаю на верность своей госпоже Цизаре и её госпоже Слаанеш. Эйфория захлестнула её, как волна. Её тело задрожало, слёзы текли по щекам, но она улыбалась, её разум пылал, словно освобождённый от цепей. Она чувствовала, как что-то внутри неё ломается, но это было не разрушение — это была свобода. Медальон на её груди треснул с громким хрустом, его осколки посыпались на пол, обнажая кровоточащую кожу. Под ними проступил знак Слаанеш — изящный, изогнутый символ, выжженный в её плоти, пульсирующий пурпурным светом в такт её бешено бьющемуся сердцу. Он был живым, тёплым, как будто часть её самой, и каждый его пульс наполнял её восторгом, смешанным с ужасом. Цизара отстранилась, её чёрные глаза сверкали, как звёзды в пустоте варпа. Она смотрела на Амели, всё ещё стоящую на коленях, её грудь вздымалась, кровь из ран смешивалась с пылью на полу. «Говорят, Сёстры Битвы не предают по своей воле, — подумала Цизара, её губы изогнулись в хищной улыбке. — Очередная ложь Империума». Медальон, что она много лет назад вырвала из рук Юлиана и осквернила в тёмных ритуалах, дал неожиданный эффект. Под его обломками, вросшими в кожу Амели, проступил знак Слаанеш, живой и сияющий, усиливающий её эмоции — похоть, гнев, жажду власти. Он ускорил её падение, как катализатор, превращающий искру в пожар. Цизара знала: Амели уже не принадлежит Императору. — Амели, дорогая, — голос Цизары был мягким, но с властной ноткой, — твои раны… ты можешь умереть. Давай обработаем их. Амели, всё ещё на коленях, пребывала в эйфоричном трансе, её зелёные глаза были затуманены, губы дрожали в блаженной улыбке. Знак Слаанеш на её груди пульсировал ярче, отзываясь на слова Цизары, как на зов. — Да, госпожа, — прошептала она, её голос был хриплым, но полным преданности. Она медленно выходила из транса, но жар в её теле не угасал. Цизара надела свой плащ, а затем закрепила на шее кожаный ошейник.. Из кармана плаща она достала баночку с кровавиком, и резкий запах — мята, смешанная с железом, — наполнил воздух. — Твой любимый кровавик, сестра, Она подошла к Амели со спины, её движения были грациозными, как у пантеры. Пальцы, теперь обманчиво человеческие, окунулись в густую мазь и начали наносить её на кровоточащие раны, оставленные плетью. Кровавик обжигал кожу, как раскалённое железо, и Амели зашипела, её тело напряглось от резкой жгучей боли. Но вскоре шипение сменилось стоном наслаждения — мазь, несмотря на мучительное жжение, быстро останавливала кровотечение, образуя плотную корку. Цизара встала на колени за спиной Амели, её губы коснулись плеч, оставляя лёгкие поцелуи, скользя к шее. Свободной рукой она провела по груди Амели, её пальцы дразнили, сжимая кожу с лёгкой грубостью, добавляя ощущений к смеси боли и удовольствия. — Госпожа… не останавливайся, — простонала Амели, её голос дрожал, тело выгибалось навстречу прикосновениям. Знак Слаанеш на её груди вспыхивал ярче, его пульс ускорялся, сливаясь с её учащённым дыханием. Цизара продолжала наносить кровавик, её движения были медленными, почти ритуальными, каждый поцелуй, каждое касание её пальцев усиливали стоны Амели. Раны затягивались под мазью, но жар в теле Амели только нарастал, подпитываемый знаком Слаанеш, что вёл её глубже в пучину наслаждения. Закончив с ранами, Цизара опустила руку ниже, её пальцы скользнули под ткань штанов Амели, находя её лоно, тёплое и ждущее. Она двигала пальцами с уверенной точностью, быстро доводя Амели до края. Та закричала, её голос эхом разнёсся по храму «Госпожа!», и рухнула вперёд, опираясь на руки, её тело содрогалось от оргазма, а знак Слаанеш сиял, словно маяк, в такт её бьющемуся сердцу. Цизара поднялась, её глаза горели торжеством. Она смотрела на Амели, тяжело дышащую, её лицо было покрыто потом и кровью, но губы всё ещё дрожали в улыбке. Знак Слаанеш на её груди пульсировал, его пурпурный свет отражался в пыльных осколках витражей, как будто сам храм признавал её падение. — Сестра, — произнесла Цизара, её голос был низким, пропитанным обещанием, — это только начало. Я покажу тебе все грани удовольствия, что ждут нас в объятиях Слаанеш. Идём же, моя дорогая. Она протянула руку, её пальцы, скрытые иллюзией, казались мягкими, но в них чувствовалась сила. Амели, всё ещё дрожа, подняла взгляд, её зелёные глаза блестели от эйфории и преданности. Она взяла руку Цизары, её пальцы дрожали, но хватка была крепкой. Амели чувствовала, как её душа всё глубже погружается в тьму — или, быть может, в свет, что обещала ей Цизара.