Адамова Смерть

«И всё это время я не могу избавиться от чувства, что это не ты».

Дата: 1938 год. Весна, середина апреля.       Весна в этом году приходит поздно. Но когда она наконец даёт о себе знать, то врывается в Бруклин стремительно: тонкий аромат влажной земли, едва заметные почки на деревьях, пение птиц, тепло, которое ещё не спешит растапливать утренний холод.       В окно пробиваются первые робкие лучи солнца, освещая комнату Авелины мягким золотистым светом. На подоконнике стоит вазочка с первыми весенними цветами, которые ей собрал Стиви, а рядом лениво потягивается рыжий кот. Его шерсть золотится на свету, а хвост мерно подёргивается. Джинджер живёт здесь уже давно, пришлый, когда-то найденный ею на заднем дворе булочной. Авелина улыбается, когда кот приоткрывает один глаз, зевает и снова сворачивается клубком, будто весна и вся эта суета за окном не имеют к нему никакого отношения.       В воздухе витает лёгкий аромат цветущих деревьев, доносящийся с улицы, смешиваясь с лёгким ароматом пудры и духов. Авелина стоит у окна, наблюдая за этим пробуждением. А ещё нос щипает запахом маминого утреннего кофе и свежей выпечки. Наконец дела налаживаются, и они могут себе позволить купить достаточно сахар, а иногда и сразу несколько мешков муки. В комнате тепло. На радио звучит негромкая музыка — мягкий джаз, который так любит её мама.       — Как тебе? — раздаётся голос за спиной.       Авелина оборачивается. Сара стоит в дверях, сложив руки на груди, и с гордостью смотрит на свою дочь.       — Прекрасно, мама, — она чуть натягивает ткань платья. Оно лёгкое, нежного голубого цвета, с небольшими вышитыми цветами по волнам подола. Её мама подшила его совсем недавно, и теперь оно сидит почти идеально. Почти.       — Все мальчики будут очарованы тобой, дорогая, — с улыбкой замечает Сара, подходя ближе. Авелина закатывает глаза, но в глубине души ей приятно это слышать. Платье сидит прекрасно, но она всё ещё не привыкла к таким вещам.       Долгое время она носила брюки Стива, свободные, удобные, скрывающие фигуру. Затем она заставила себя переодеться в юбки и блузки, сарафаны. И теперь, недавно, перебирая вещи, она обнаружила, что те поноски, которыми она так дорожила, стали ей малы.       Её бёдра стали шире, талия изогнутей, даже грудь обрела очертания. Это ощущается странно. Незнакомо. Словно она уже не может бегать босиком по двору. Не задумываться о том, есть ли на её одежде дырки, грязь или пятна. И это инородно. Эти изменения пугают. Ведь ещё немного, и платье станет ей привычней брюк, а туфли удобней сапогов. И, кажется, тогда от прошлой неё совсем ничего не останется…       — Да, конечно, я очарую всех, особенно пекаря мистера Уилсона, который каждый день даёт мне булочки на пару центов дешевле, — фыркает Авелина.       Она быстрым шагом двигается к туалетному столику. Вспылив, падает на пуфик и недоверчиво смотрит в зеркало. Сара в ответ смеётся, а затем, подойдя сзади, осторожно берёт её за подбородок и приподнимает лицо, чтобы взглянуть в глаза дочери.       — Не прячь улыбку, милая.       Авелина в ответ слабо приподнимает кончики губ, но её взгляд становится грустнее. С первого этажа доносится голос Стива. Он резкий и уверенный, как всегда, немного раздражённый, что-то обсуждая с Баки.

Баки…

      Авелина тихо вздыхает, чувствуя, как в груди ёкает. Баки тоже здесь. Это звучит привычно, будто из всей этой жизни невозможно сбежать. Да и кто знает… Она бы, наверное, и не хотела. Ведь здесь её мама, брат, уют, тепло, а вот присутствие Баки — это уже что-то более сложное.       Она улыбается, подслушивая их разговор, и думает, что когда-то всё изменится. Не сейчас, но пройдёт время, и она научится сбегать не через окно, чтобы не пересекаться с ним, а по лестнице, игнорируя его присутствие. Нечего будет бояться, даже если в доме есть Баки Барнс. И ей станет всё равно. Когда-то…       — Эй, — мама осторожно проводит пальцем по её щеке. — Не уходи в себя. Ты ведь сильная девочка? — она легонько клацает Авелину по кончику носа. — Сильная. Ведь ты моя девочка. Так что переставай сутулиться, расправь свои плечи и выпорхни уже на волю. Хватит тебе всё время грустить.       И с этими словами она протягивает ей вытянутый яркий футляр. Авелина хмурится, но берёт его в руки, чувствуя лёгкое волнение. Открывает. Внутри лежат жемчужные бусы — аккуратно свернутые мягкой спиралью, как будто сами хотят лечь на шею. Нить не слишком длинная, а чуть ниже ключиц, «по-взрослому», как она видела у актрис на фото в журналах золотого Голливуда.       Жемчужины, конечно, не настоящие. Сара не может позволить себе дорогостоящий подарок, но они отполированы до нежного молочного блеска, и под лучами солнца отдают лёгким перламутровым сиянием. Не белые, скорее, с кремовым оттенком, как тёплое молоко с мёдом. Застёжка маленькая, золотистая, с крохотной гравировкой, почти незаметной.       — Мама… — поражённо выдыхает Авелина.       — Я знаю, что все девочки в школе мечтают о таких. И я знаю, что моя девочка тоже мечтает, — Сара улыбается.       — О, спасибо! — вскрикивает Авелина, вскакивая с места и бросаясь к ней в объятия. Смех звенит в комнате, переливаясь, как первый весенний ручей. Авелина надеется, что Баки это слышит. Слышит, как она счастлива без него.       — Ну-ну, милая, — приговаривает Сара. В её голосе звучит радость. Она гладит дочку по спине, чуть покачивая головой.       Авелина улыбается и возвращается к столику, разглядывая бусы и в восхищении уже мысленно примеряя их себе. Раньше она никогда не думает, что будет мечтать о таких. Раньше ей казалось, что все эти «девичьи штучки» не для неё. Но как можно такую красоту не желать? Кем бы она была, не радуясь такому великолепному подарку?       — Ну что, сейчас мы тебе сделаем причёску получше, чем у всех кинозвёзд, — с усмешкой произносит она. Сара берёт в руки щётку для волос и принимается нежно расчёсывать светлые локоны дочери.       На мгновение в комнате повисает лёгкая спокойная тишина. Сара любуется Авелиной, ощущая, как та, наконец, снова становится более счастливой и открытой, как раньше. Ведь весна всегда приносит умиротворение, и даже если её девочка не подходит ни под один стандарт в это время года, кажется, что и об этом можно забыть. Пусть она даже однажды наденет брюки с бусами, разве это так важно?       С улицы доносятся приглушённые голоса соседей, пронзительный свист мальчишек, играющих с палками на потрескавшемся асфальте, представляя, что это оружие. Где-то дальше гудит автомобиль, лязгает мусорный бак — это обычные утренние звуки их квартала.       Сара продолжает ловко шевелить руками, но её мысли витают далеко. Иногда дети бывают жестоки. Особенно, когда кто-то не вписывается в привычные рамки. Её дорогая Авелина всегда была другой. И слишком похожей на своего отца.       Слишком упрямая, слишком громкая, слишком резкая для этого мира, где от девушки требуется сдержанность, грация, лёгкий смех и умение казаться послушной. И слишком ранимая потому что часто привязывается к людям. Сара не раз замечала, как сверстники шептались у неё за спиной, как учителя вздыхали с неодобрением, как матери других девочек смотрели на неё слишком презренным взглядом.       Но Сара любит Авелину такой, какая она есть. Всей душой. Без оговорок, без «если» или «но». Даже если Авелина не вписывается в чьи-то представления. Даже если Сару считают из-за этого плохой матерью. Даже если мечты Авелины и идеи расходятся с чужими взглядами и суждениями. Даже если порой она бывает для окружающих чем-то пугающе свободным.       Сара замечает, как Авелина склоняет голову, как её пальцы медленно тянутся к шее, поглаживают тонкую цепочку с медальоном. Маленькая бабочка из золота блистает в свете лампы. По глазам дочери Сара видит: она снова мыслями там, в той снежной ночи. Той ночи, после которой многое изменилось, оставив след на её юном ранимом сердце.       Сара аккуратно закалывает несколько прядок. Она просто находится рядом, как тогда, когда Авелина вбежала в дом, вся в слезах и замёрзшая. Сара не спросила тогда, не спросит и сейчас. Она и так всё понимает, она ведь мама.       Авелина смаргивает и смотрит на неё в отражении зеркала. Её глаза на мгновение становятся влажными, но она быстро это прячет. Сара знает: её девочка сильная. Она справится. Но в этот момент ей просто хочется, чтобы у неё была возможность никогда не познать той боли, что преследует их обеих.       — Кстати, — с игривостью в голосе начинает миссис Роджерс. — А что насчёт того рыжего мальчика? Как его звали… Итан?       Авелина смущённо передёргивает плечами, избегая прямого взгляда. Её глаза скользят к зеркалу, останавливаются на медальоне, что висит у неё на шее. Её губы трогает лёгкая улыбка.       — Ну он… он хороший, — тихо отвечает она, проводя пальцами по нагревшемуся о кожу металлу. Сара приподнимает кончики губ, продолжая бережно перебирать её волосы, осторожно цепляя заколку с бусинками.       — Хороший, значит? — шутливо вторит она с нежностью и заботой в голосе. — Главное, чтобы он знал, как обращаться с тобой.       Авелина кивает, шумно вдыхая весенний воздух полной грудью. Ей легче. Впервые за долгое время. С улицы снова доносятся выкрики и смех детей, затеявших драку. Радио щёлкает, сменяя волну, и теперь из динамика раздаётся голос диктора, читающего последние новости.       Здесь, в этой комнате царит тепло — сотканное из запаха уюта, мягкой музыки и маминого прикосновения. Но вдруг молчание разрывает хриплый кашель. Сара быстро прикрывает рот платком, сжимает пальцы в кулак, пытаясь унять спазм. Но он не отступает сразу. Авелина хмурится, но ничего не говорит, лишь скользит по дрожащей спине матери внимательным взволнованным взглядом. А Сара, тут же выдохнув, с лёгким замешательством смотрит на платок, но тут же отмахивается и прячет его в фартук.       — Всё хорошо, просто немного пересохло в горле, — её голос остаётся тёплым, но в нём мелькает что-то… странное. И хотя весна всё ещё витает в воздухе, на мгновение Авелина чувствует, как сквозь её тепло прокрадывается едва ощутимый озноб…

***

Запись 2018 года:       Снег сыпется медленно, без ветра. Сухой и колючий, как пепел. Он ложится на плечи, застревает в волосах, хрустит под сапогами. Воздух густой, стылый. От него першит в горле, и кажется, что лёгкие покрываются инеем изнутри.       По ступеням старой церкви ползёт изморозь. Потемневшие доски, куски кирпича, один глазок выбитого витража, в который когда-то били лучи. Теперь только серый свет, тусклый, как мутная вода. Камень под ногами шершавый, будто кто-то когда-то пытался счистить с него чужую вину, да не дочистил.       Дверь приоткрыта. Заходишь — тишина, но не пустота. Всё, кажется, будто застыло. Иконы покрыты копотью, будто в них кто-то вдыхал злость годами. Потолок треснут, в углу засохшие остатки воска. Пахнет гарью, пылью, чем-то сыроватым — как от старого подвала, в котором прятались люди, но выбраться забыли.       Люди называют такие места святыми. Но если здесь и были молитвы, они давно погибли. Только сквозняк да треск дерева под ногами. Это не храм — это каркас. Тело, которое никто не похоронил.       Иногда кажется, что такие места помнят людей лучше. У них нет выбора — они не могут забыть. Они стоят и молчат. И если долго прислушиваться, можно услышать, как они дышат.       Над куполом церкви висит изогнувшийся крест, а рядом колокол, который когда-то поднимал всю деревню на воскресенье. Он заржавел. Но всё ещё висит. И в этом есть что-то пугающее — как в теле, которое не дышит, но не разлагается.       Ты не веришь в Рай. В Ад тоже нет. Но ты в нём был. И он был не под землёй. Ад — не пламя и не жертвы. Это когда ты просыпаешься и не помнишь, кто ты. Когда знаешь, что убивал, но не знаешь зачем. Когда чужие руки кажутся тебе родными, а свои как будто не твои. Когда живёшь как будто за чужой кожей и видишь не своими глазами. Ад — это память, которая возвращается вразнобой. Обрывками. И каждый раз больно как в первый. И ты не знаешь, за что так больно.       Люди боятся демонов, потому что им хочется верить, что зло приходит извне. Но ты видел людей. И если в этом мире и есть Ад, то его построили они. Мы. Не Бог и не Дьявол. Быть может, приспешники Гидры. Или просто человек. Его страх. Его выбор. Его жажда власти.       Проводишь пальцами по стене, и краска сыпется. Под ногами трещит пыль. Всё это — как кости. Хрупкие, сухие. Здесь давно не молятся. Здесь боятся. Да и людей поблизости живых больше нет.       Тебе не нужно чистилище. Ты и так здесь. Живёшь среди призраков, которых сам не помнишь. И среди тех, кого не спас. У каждого Ад свой. У кого-то — война. У кого-то — одиночество. У тебя — память, которая возвращается по кускам. И ты бы, наверное, всё отдал, чтобы забыть. Но ещё больше боишься забыть насовсем.       Выходишь обратно на холод, в этот бледный замёрзший мир, где снег склеивает звук и всё вокруг гасит дыхание. На колоколе сидит ворон. Он не каркает. Просто смотрит. Как будто знает, кто она и он. Кто ты. Как будто ждал их и тебя. Ведь здесь даже шаги звучат так, будто кто-то идёт за тобой.       И знай: если вернёшься сюда через год, твои шаги всё ещё будут слышны.       Так и с памятью. Она не в голове. Она в следах. В местах, куда возвращаешься даже тогда, когда не помнишь зачем. Где всё вроде бы чужое, но сердце начинает стучать быстрее.       Он выходит из церкви следом, держа в руках автомат.       Тебе страшно не забыть. Страшно вспомнить, но не узнать себя.       Ветер поднимает снежную пыль. Они смотрят на старую дорогу, ведущую к покосившимся строениям. Здесь нет людей. И всё же они кого-то ждут.       И дело даже не в ней и не в нём, а в тебе.       Просто мир не забывает. Всегда только делает вид.

***

Дата: 1938 год.       Жара за день отступает неохотно, словно не желает покидать потрескавшийся асфальт бруклинских улочек. Воздух остается густым, с привкусом пыли, расплавленного железа и чего-то сладковато-прогорклого, что всегда тянется от пекарни через дорогу.       Над крышами медленно оседает закат — лиловый, липкий, с отблесками меди. Вдоль двора Роджерсов тянется запах жареной курицы, кислой капусты и свежевыпеченного хлеба. Алкогольных напитков, разлитых кем-то неуклюжим из соседей.       Лето вступает в свои последние дни, и даже звуки кажутся в теперь мягче: глухой гул голосов, смех, скрип качелей, сдавленные ноты старого радиоприёмника из гостиной что то и дело крутят, меняя громкость.       В доме Роджерсов тесно, жарко и шумно. Как в улье. Миссис Шедл празднует свои восемьдесят лет. Старушка сидит, гордо выпрямившись, в кресле у окна, обмахивая лицо кружевным платочком и постукивая по полу тростью.       Вокруг разговоры, сплетни, гулкая возня детей, звон посуды. Соседи приходят целыми семьями. Кто-то приносит пирог с ревенем, кто-то — что-то не совсем съедобное, кто-то гордо выставляет бутылку дешёвого виски.       Миссис Шедл, конечно, вызывается опробовать напиток первой.       Сара, сияющая от усталости и довольства, то и дело поправляет скатерть, благодарит всех и пытается усадить за стол даже тех, кто явно предпочитает стоять у окна.       Сегодня всё по-особенному.       Миссис Шедл, хотя и является старой сварливой соседкой, она единственная кто, несмотря на вечные причитания, не отвернулся от Сары, когда та осмелилась обзавестись округлым животом и неприличным в статусе вдовства положением: беременность.       И ради этого можно простить ей всё, даже вечные нравоучения. Ведь именно её сухой, как щепка, голос шикал на перешёптывающихся соседок: «Хватит трепаться, у самих грехов по горло».       Она же потом приносила скромную, но сытную еду, отдавая поношенную, но чистую одежду для новорождённой дочки Сары.       Благодарность — тяжёлое бремя, и Сара расплачивается теперь шумным праздником в собственном доме.       Столы ломятся от простой, но вкусной еды, и в этом году, несмотря на всё, пахнет если не богатством, то хотя бы временной сытостью.       Баки стоит в углу гостиной рядом со Стивом. В одной руке держит тарелку с остывшим кусочком индейки, в другой — стакан, пахнущий пивом.       Он слушает Роджерса вполуха, не особенно вникая в его рассказы о соседях, которые, оказывается, с утра спорили, можно ли сушить бельё на общем дворе, и по итогу одна из женщин бегала с ночной сорочкой за другой.       Стив смеется, жестикулирует, что-то добавляет, а Баки кивает, отвечает что-то рассеянно, его взгляд скользит по комнате, выхватывая знакомые лица соседей. Их улыбки кажутся ему сегодня удивительно натянутыми и громкими.       Он откусывает кусочек мяса, не чувствуя вкуса. В груди зудит какое-то странное, непонятное напряжениею. Как будто вечер слишком уж тихий, спокойный, и это само по себе вызывает тревогу.       За окном кто-то кричит детям, чтобы те не лезли на забор. Барнс слегка поворачивается в сторону, и тут же мимо вихрем проносятся двое мальчишек лет восьми, затеявшие догонялки, и один из них, поскользнувшись на половице, едва не шлёпается ему на сапоги.       Баки инстинктивно отпрянывает, и в эту секунду в висках тупо стягивает не от досады, а от резкого, невыносимо чёткого воспоминания, как Авелина лет пять назад, такая же мелкая и вертлявая, врезалась в него на полном ходу во дворе, рассыпав по грязи только что собранные камушки и стекляшки. После она его пнула, даже пригрозила побить…       Барнс скривляет лёгкую улыбку.       Сейчас между ними всё… не то чтобы плохо. Скорее непонятно. Они не говорят, не общаются, изредка видятся, изредка кивают друг другу. И всё.       Из кухни, затянутой сизым паром и запахом жареного лука, выглядывает Ребекка, его сестра. Машет рукой. Улыбка её широкая и беспечная. Баки в ответ лишь закатывает глаза, уголок его рта дёргается.       Родители где-то тут же помогают миссис Роджерс, и эта картина общей, семейной суеты вызывает в нём ещё более странное беспокойство. Но он качает головой и отстраняется от этого, ползет взглядом в сторону и удивлённо замирает.       — Глянь-ка, — Баки кивает в сторону центра комнаты, где миссис Шедл, опираясь на стул, притоптывает под хриплый голос Гудмана, доносящийся из радио. — Наша именинница пустилась в пляс! Уверен, ещё глоток, и она начнёт снова петь.       Стив тут же шутливо толкает его локтем и фыркает:       — Будь повежливее, Баки. Она этого не заслуживает.       — Да брось, я от тебя другого и не ждал, — он хохочет, запивая. — Ты у неё всегда любимчик был. Тихий, послушный, симпатичный! — он насмехается, толкая Стива в ответ плечом.       — Баки! — буркает Роджерс.       — Всегда знал, что у тебя вкус на женщин… своеобразный.       Стив цокает, но улыбается.       — Миссис Шедл просто добрая, Баки. Не забывай, кто помогал моей маме, когда… ну, тогда.       — Помню, — коротко хмыкает Баки.       Их лёгкую перепалку, ставшую привычным делом, нарушает скрип открывающейся двери. В проёме, залитом последними алыми лучами солнца, появляется Авелина.       Баки почти не сразу понимает, почему воздух в груди вдруг стал тут же тесным.       Авелина входит быстро, чуть запыхавшаяся, с залихватским блеском в глазах и румянцем на скулах. Смеётся звонко, почти неуместно, как глоток прохлады после удушья.       На ней светлое платье с поясом, чуть великоватое, но сидящее мягко, свободно. Волосы, как всегда, чуть растрёпаны, вьются на висках, будто солнце не отпускает их с улицы.       А за ней в дом входит юноша. Высокий, слегка тощий, с небрежным пучком рыжих веснушек на бледной коже. Итан Уолш. Этот чёртов Итан Уолш, который, казалось, появился из ниоткуда и теперь преследует Баки повсюду, как навязчивый запах дешёвого одеколона.       Тощий, длиннорукий, с неестественно аккуратной улыбкой. Рыжие волосы отливают золотом под лампой. В глазах тщеславие, почти вежливое. Он что-то тихо говорит Авелине, и она тихо смеётся. Но это бьёт Баки под дых сильнее, чем любой удар на ринге.       Он чувствует, как что-то неприятное шевелится внутри, словно кто-то ведёт ногтем по внутренней стороне горла.       — Что этот здесь делает? — сквозь зубы буркает он. Только Стив различает слова.       Что-то холодное и тяжёлое сжимается у Баки под рёбрами. Он не знал, что они до сих пор общаются. Итан, мальчишка из двора, тот, что когда-то давным-давно, в коротких штанишках и с грязными коленками, мог играть с Авелиной в салки во дворе, пока не приходил Баки со Стивом и сразу же не забирали всё внимание младшей Роджерс.       Детские игры, ничего серьёзного. Потом Итан исчез. Казалось, навсегда. Мальчишка переехал. По крайней мере, так думал Барнс. Баки замечал его мельком в школе, видел, как они с Авелиной иногда перебрасываются парой слов у шкафчиков.       Но они не были друзьями.       Не тогда.       — Что а ты… Постой, ты не знал? — удивляется Роджерс, моргая. — Итан ведь двоюродный племянник миссис Шедл. Пришёл поздравить, наверное.       Итан подобрался медленно, вежливо, безопасно.       В самый подходящий момент.       И плевать, что только какие-то полгода спустя.       Барнс фыркает:       — Замечательно, вот уж семейка.       Это смешно. Жалко и грубо. Всего пару месяцев назад Авелина бегала за ним по пятам. Её смех звенел где-то рядом. Её голубые глаза, то полные гнева, то восторга, искали его взгляда. Всегда были направлены к нему.       Они спорили, дрались, мирились и в тишине вечеров на крыльце или на старой скамейке во дворе научились говорить честно, по-взрослому, по душам. Казалось, взросление не помешало им.       Так казалось.       Потом было признание и отрицание, слёзы и сожаление.       А теперь?       Теперь Авелина смеётся, но не с ним. Теперь она смотрит, но не на него. И эта простая, неоспоримая истина выводит Баки из себя куда больше, чем он готов признать даже самому себе.       Ему обидно.       Баки смотрит, как они проходят сквозь толпу гостей. Итан — тот, к кому люди тянутся: улыбчивый, мягкий, вежливый. Он говорит пару слов старушке Шедл, и та смеётся старческим, сиплым, но довольным смехом. Он кивает кому-то ещё, пожимает руку, обменивается парой фраз.       Всё идеально.       Слишком идеально.       — Он ей, кажется, нравится, — тихо добавляет Стив.       Словно это что-то безобидное.       — Ещё бы, — отзывается Баки, всё никак не в силах оторвать свой пристальный взгляд от парочки.       — Он хороший парень, — продолжает Стив, чуть нахмурившись. — Умный, спокойный. С ним ей не будет плохо.       Итан приторный.       Слишком сладкий, как невкусная пастила. Но для Авелины идеально подходящий. Подходит куда больше него. И они, стоя сейчас вместе, выглядят отвратительно… гармонично.       Итан стоит рядом с ней ровно настолько, чтобы казаться внимательным, но не навязчивым. Он не хватает её за руку, не нависает над ней. Он просто есть. И окружающие, Баки видит это по их взглядам, по одобрительным кивкам Сары — поощряют его.       Итан ведь милый. Вежливый. Всегда улыбнётся, всегда поможет, не соврёт. Он верный и умный мальчик. Слишком отполированный, без единой шероховатости.       Именно поэтому Баки ему не верит.       Уолш улыбается, что-то тихо говорит Авелине на ухо, и она, кивнув уголком губ, отвечает ему той же улыбкой. Лёгкой, не такой, как раньше, не ослепительной и беззаботной, а сдержанной, почти… взрослой.       — Не будет плохо, — повторяет Баки, чуть глухо. — А хорошо будет?       — Почему нет? — наклоняет голову Стив.       Но поначалу дело было даже не в этом рыжем засранце. Дело в чём-то другом, в чём Баки отказывается себе признаваться, загоняя это чувство в самый тёмный угол, где оно шевелится, живое и колючее.       Он к такому не привык.       Стив не отвечает. Задумчиво отводит взгляд от сестры. Просто пожимает плечами.       — Баки, ты чего? — несколько минут спустя начинает допытываться, заметив, как друг стал угрюмым.       — Они что, вместе? — выпаливает Баки, не в силах сдержаться. Его голос звучит резче, чем он хотел.       Стив снова пожимает плечами. Его лицо выражает лёгкое недоумение:       — Не знаю, вроде они только друзья. — он намеренно уходит от прямого ответа, и эта неопределённость гложит.       Барнс с силой стискивает челюсть, так, что кости болезненно ноют. Он с трудом отрывает взгляд от Авелины и Итана, но успокоиться уже не может.       Завидует, что всё внимание теперь не ему.       — Не нравится он мне, — выдыхает Баки.       Стив пожимает губы:       — Почему? Он ведь вроде…       — Хороший? Вот именно, — грубо перебивает Баки. — Слишком хороший.       — Ты по себе судишь? — поднимает бровь более недовольно Роджерс.       Барнс закатывает глаза. Повисает молчание.       Он отхлебывает пива, чувствуя горечь на языке.       Баки отворачивается к окну, где отражаются силуэты празднующих. За стеклом в густеющем сумраке блестят огоньки фонарей, как блики в бутылке.       Ему вдруг становится неуютно.       Он снова смотрит на Авелину.       Она смеется. Будто между ними нет никаких обид. Будто её это не волнует. Она просто призналась ему в любви, а он отверг, отказал. И это было правильно.       Он никому об этом не рассказал. Даже Стиву.       Соврал, что поругался с ней только немного, но Авелина ведь взрослеет, нашла новых друзей и новые интересы. Соврал, что ей с ним попросту больше не о чём говорить.       Роджерс, конечно, не совсем в это поверил, но принял и такой ответ.       Баки прикусывает внутреннюю сторону щеки.       Авелина всё ещё улыбается. Но больше не ему.       И от этого вечер вдруг становится до невозможности длинным.       Проходит ещё пару часов. Воздух в гостиной сгущается, пропитываясь запахом пота, табачного дыма и сладковатого перегара от нескольких уже изрядно подвыпивших соседей. Гул голосов становится громче, бессвязнее, смех более взрывным и немотивированным.       Баки ощущает слегка головокружение. Он чувствует, как в нём растёт странная нервозность, не та, что требует действия, но и не та что прощает бездействие.       Он отставляет пустой стакан и, сам не замечает, как движется следом за остальными к длинному столу, сдвинутому из нескольких других.       Ноги несут Барнса, будто сами, к месту, прямо напротив Авелины и того рыжего прилипалы.       Стив, поймав его взгляд и что-то в нём прочитав, с лёгким, едва заметным вздохом опускается рядом. Нервно проводит рукой по затылку и украдкой, с беспокойством косится на друга.       Авелина, конечно, замечает их.       Как можно не заметить этот пристальный, тяжёлый взгляд, который будто бы физически ложится ей на плечи, заставляя волосы на затылке шевелиться?       Но она упрямо уставляется в свою тарелку, делая вид, что с огромным интересом изучает узор на потрескавшейся керамике, пока Итан что-то оживлённо рассказывает ей, о чём-то, жестикулируя длинными бледными пальцами.       Парень, однако, чувствует красноречивую грубость взгляда Баки, обжигающую его профиль и не игнорирует. Он слегка вздрагивает, обрывая свою речь на полуслове, и неуверенно поворачивается.       Его лицо расплывается в вежливой улыбке.       — Джеймс! Стив! — голос звучит чуть громче, чем нужно, выдавая нервозность.       Он протягивает руку через стол сначала Стиву, который пожимает её с обычной своей сдержанной учтивостью. Затем ладонь оказывается перед Баки.       Его пальцы смыкаются вокруг руки Итана не в дружеском рукопожатии, а в крепком, почти враждебном приветствии. Костяшки его пальцев белеют.       Барнс сжимает ладонь Итана с такой силой, что у того дрожат уголки губ, и он едва заметно кривится, пытаясь сохранить приветливую гримасу.       — Рад видеть, — выдавливает Итан, поспешно отдергивая руку и незаметно потирая её под столом.       — Всегда рад, — Баки бросает слова слегка в сторону, больше в пространство, чем в ответ. Его тон безразличный и небрежный. — Как твои друзья? — чуть более жёстко интересуется он.       — Они… — чуть запинается Итан, расширяя глаза. — У них всё хорошо.       — Ну и отлично, — хмыкает Баки.       Авелина хмурится. Её светлые брови сдвигаются, образуя тонкую вертикальную складку на переносице.       — Ты в порядке? — спрашивает Итан, наклоняясь к ней. Она поджимает губы.       Авелина тяжело выдыхает, отодвигая пустую тарелку.       — Да просто… место не очень удобное.       — Почему? — вставляет Стив, всегда готовый помочь. — Хочешь, поменяемся?       Баки при этом почти поперхнулся воздухом, мысленно похлопывая друга по плечу. Но Авелина лишь качает головой, её пальцы теребят край салфетки.       Она нечаянно поднимает глаза и снова сталкивается со взглядом Баки. Пристальным, полным какого-то невысказанного упрёка и вопроса одновременно. От этого взгляда по коже бегут мурашки, и она ёрзает на стуле, чувствуя, как жар разливается по шее.       Ей стыдно.       Всё ещё стыдно.       — Еда… слишком далеко, — выдыхает Авелина первую пришедшую в голову нелепость, сама чувствуя, как горит лицо.       Баки, всё так же странно насупившись, с выражением лица, которое Авелина не может расшифровать — то ли злость, то ли досада, то ли что-то третье, совсем непонятное, вдруг резко отодвигает свой стул.       Поднимается и берёт свою пустую тарелку.       — Пойдём, — зовёт он, обращаясь к Авелине, но глядя куда-то поверх её головы. Звучит как приказ, вымученный сквозь стиснутые зубы.       Авелина, будто пойманная на чём-то, моргает:       — Что? — усомнилась в услышанном.       Авелина вскидывает взгляд из-под ресниц, не шевелится.       — Пойдём возьмём чего поесть, — повторяет Баки.       Голос хриплый, низкий. Авелине кажется, что за эти несколько месяцев они впервые говорят личною       И это так… странно. Странно, что теперь не привычно.       Она колеблется секунду, две. Потом решается. Выдыхает, хватает свою тарелку. Она хочет отказаться, хочет остаться в безопасности рядом с Итаном. Но что-то в его тоне, в этой внезапной решимости задевает её за живое.       Почему нет?       Это ведь он ведёт себя странно и подозрительно.       — Итан, ты пойдёшь?       Тот неловко улыбается, качает головой:       — У меня пока всё есть, — вежливо отказывается он, указывая на свою полную тарелку. — И не хочу создавать толпу. Там и так тесно.       Авелина кидает взгляд на кухню, где у стола с едой уже столпилось несколько человек. Слегка вздыхая, словно принимая трудное решение. Всё же берёт свою тарелку и шагает вперёд.       В конце стола они встают в короткую очередь, плечом к плечу с другими гостями. Баки с неожиданной учтивостью слегка пропускает Авелину вперёд жестом руки и встаёт позади так близко, что Авелина, почувствовав его дыхание на макушке, прячет голову в плечи.       Она сосредотачивается на том, чтобы поскорее сбежать отсюда.       Ей так долго удавалось избегать Баки…       Вдруг сквозь шум голосов и музыку его голос звучит прямо у неё над ухом, не громко, так, что слышно только ей:       — У тебя красивое платье, — говорит внезапно Барнс, почти не глядя.       — Что? — едва выдыхает Авелина, не оборачиваясь.       — Платье. Красивое, — повторяет Баки более отстранённо.       Раньше, годами Авелина могла только мечтать услышать от него что-то подобное. Она готова была сделать что угодно, лишь бы он хоть раз взглянул на неё не как на назойливую сестру Стива, а как на девушку. И теперь, когда всё разрушено её же признанием, эти слова звучат как горькая, жестокая насмешка.       Неужели, чтобы услышать эту простую фразу, им пришлось дойти до такого?       Авелина съёживается. Её шея краснеет.       Чувство вины, острое и тошнотворное, подкатывает к горлу. Если бы не тот вечер, если бы она смогла промолчать, запихнуть свои чувства обратно в самый тёмный угол…       Может, сейчас всё было бы иначе?       Они бы смеялись, он бы дразнил её, а она злилась бы понарошку. И всё было бы просто. А сейчас даже простое «спасибо» даётся ей с трудом. Она бормочет его, не оборачиваясь, чувствуя, как горит всё лицо. Но ей досадно, ей обидно.       Ведь если бы не её тот неловкий поцелуй в школьном кабинете…       Может, всё было бы по-другому?       Авелина делает глубокий вдох. Пытаясь разрядить обстановку поворачивается к Баки, заставляя себя встретиться с его взглядом. Ей приходится запрокидывать голову. Он стоит близко.       Неужели им пришлось разрушить всё, чтобы он, наконец, сказал хоть что-то похожее на нежность?       Его рука мельком задевает её локоть, и от этого прикосновения, лёгкого, почти случайного, по коже пробегают мурашки.       — Как ты, Баки? — выдыхает, делая отчаянную попытку вывести их из этого нелепого, напряжённого молчания. Её лицо не хмурое, а растерянное, почти настороженное.       Барнс качает плечами, его взгляд скользит куда-то мимо.       — Нормально, — бурчит он в ответ. Его тембр звучит хрипло, непривычно низко.       Авелина почти забыла, какой у него голос. И хочется сказать «мне жаль», но она лишь опускает глаза в пол искоса и отворачивается.       Нет, внятного разговора не получается.       От этого становится горько и одиноко.       Их очередь подходит.       Авелина, всё ещё растерянная, скользит взглядом по столу, заваленному мисками с салатами, тарелками с мясом, пирогами.       Она механически начинает накладывать себе еду, двигаясь вдоль. Баки идёт с ней плечом к плечу. Его рука иногда касается её руки, его бедро, её бедра. В какой-то момент им приходится прижаться друг к другу совсем близко, чтобы пропустить кого-то, и Авелине кажется, что колени у неё сейчас подкосятся.       Она больше не чувствует себя рядом с ним в комфорте и безопасности.       Баки ей теперь чужой.       Авелина лишь мельком, украдкой бросает взгляд на его профиль — напряжённый, с сжатыми скулами. И тут же отводит глаза, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле.       Она уже собирается отойти, когда замечает на краю стола сливовый пирог. И, точно помня, что Баки его любит, её рука сама тянется к специальному ножу-лопатке, чтобы отрезать ему кусок.       А Барнс, словно поймав этот жест, тут же протягивает свою тарелку, но Авелина, быстро опомнившись, отдергивает руку и просто протягивает ему лопатку, вместо того, чтобы положить кусочек торта самостоятельно.       Баки лишь чуть сильнее угрюмится и тут же тянет руку вперёд. Их пальцы снова встречаются. Её холодные кончики касаются его тёплых разбитых после тренировки костяшек. Он всегда перебарщивает.       Авелина отдёргивает руку, как обожжённая.       И, не дожидаясь Барнса, Авелина почти бежит назад к своему месту, ощущая, как жар заливает её щёки и уши. Баки же возвращается только через минуту, усаживаясь с преувеличенной небрежностью.       Авелина уставляется в свою тарелку, делая вид, что полностью поглощена процессом поедания холодной индейки. А Баки, словно назло, вновь смотрит прямо на неё.       Ей так и хочется спросить:       — «Ну что ты меня так разглядываешь?»       Они со Стивом снова заводят какой-то разговор. А Авелина уходит в себя, в водоворот мыслей и сожалений, пока до неё не доносится голос Итана, который зовёт её уже, наверное, целую минуту:       — Авелина? — его голос звучит мягко, с лёгкой ноткой беспокойства. Она выныривает из своих размышлений, моргая.       Итан смотрит на неё с той самой приторно-сладкой улыбкой, которая сегодня почему-то режет её больше обычного.       — Всё в порядке? Ты как будто за сто миль отсюда.       — Я просто… задумалась, — она пытается улыбнуться в ответ, но улыбка выходит фальшивой.       — Скажи, а можно попробовать твой пирог? — вежливо интересуется Уолш, указывая вилкой на кусок сливового пирога на её тарелке.       Авелина замедляется. Её губы на мгновение распахиваются от лёгкого удивления. Она игнорирует почти неконтролируемое желание тут же взглянуть на Баки, ощущая как напрягается всё её тело. Но всё же кивает, коротко и несловесно.       Итан тут же отрезает маленький кусочек, пробует и слегка морщится:       — На любителя, пожалуй.       — А мне… — её собственный тембр звучит тихо и немного сдавленно. — Мне нравится.       С той стороны стола раздаётся резкий сдавленный кашель Баки. Он отворачивается, делая вид, что поперхнулся крошкой. Его пальцы с силой сжимают ручку ножа.       Авелина не смотрит на него, но сворачивается в клубок. Чувствует этот безмолвный укор.       Тишина, повисшая после кашля Баки, густая и взрывоопасная. Авелина сжимается, чувствуя этот безмолвный укор, и её собственное сердце скручивается в комок горького, непонятного стыда, смешанного с обидой.       Она не смеет поднять на него глаз, но её пальцы с такой силой впиваются в край стола, что костяшки белеют, а под ногтями ноет тупая боль.       Тяжёлая, надушенная пудрой длань миссис Шедл неожиданно ложится Авелине на плечо, заставляя её вздрогнуть всем телом. Старуха, покачиваясь от выпитого виски, проскальзывает между ней и Итаном, похлопывает обоих по плечам с развязной фамильярностью, что прощается лишь очень старым и очень пьяным.       — Ну что, голубчики мои, — чадит старушка. Её голос звучит на удивление громко во внезапно наступившей паузе за их углом стола. — Как я рада, что вы нашли друг друга. Такая прекрасная пара. Умные, красивые.       Она многозначительно подмигивает Авелине, и та чувствует, как по её спине пробегает холодный пот. Она съёживается, словно пытаясь стать меньше, раствориться, исчезнуть от этого публичного нежеланного благословения.       Смех вокруг не стихает, но становится будто отдалённым. Уолш тоже слегка смутившись, только неловко улыбается, шевеля губами что-то вроде «спасибо» не осмеливаясь взглянуть ни на кого из сидящих напротив.       Баки, наблюдающий за сценой, чувствует, как в горле у него встаёт плотный ком. Он сглатывает, но вдохнуть выходит сложно. Когда миссис Шедл, довольная собой, идёт дальше, Барнс заставляет свои губы растянуться в кривую, ничего не выражающую полуулыбку, за которой можно скрыть всё, что клокочет у него внутри.       — А ты Уолш, — его голос звучит нарочито легко. — чем думаешь заняться? Школу-то скоро заканчиваешь, да?       Итан слегка подаётся вперёд, плечи его едва заметно опускаются. На мгновение, всего одно, он будто становится меньше вдвое.       — Ну, да, — бубнит он, запинаясь.       Баки хмыкает коротко, низко.       — Есть планы что дальше делать будешь? Или… ещё не определился?       Итан, пойманный врасплох этим прямым вопросом, вздрагивает, замирает. Он откашливается, его пальцы пробегаются по краю стакана с водой.       — Я… я ещё не совсем уверен, — бормочет он, избегая встретиться взглядом с Баки. — Есть несколько вариантов…       — Ну, если что, — Баки откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди, — тебе ведь друзья помогут. Верно? У тебя их, я видел, много. Разных.       Авелина ведёт подбородком, не сразу понимая. Стив чуть хмурится, переводит взгляд с одного на другого, пытаясь уловить, о чём речь.       Итан, напротив, понимает сразу.       Лицо его бледнеет, губы сжимаются. Он пытается что-то сказать, но язык будто прирастает к нёбу.       — Баки, — осторожно зовёт Стив, — ты о чём?       — Ни о чём, — нервно твердит Уолш.       — Да? Ну, я просто подумал… ты ведь теперь не один, Уолш. Видел недавно тебя за школой. С ребятами. Весёлая компания, правда?       Барнс качает головой, тянет уголок губ.       — Один из них, помнится, мой старый знакомый. Питер МакГроу. Ирландец. Сидел пару раз. Хороший парень, если не считать, что вечно с ножом ходит.       Кто-то за соседним столом чокается стаканами.       Баки усмехается.       — А ведь интересно, — продолжает он, — в Бруклине всегда всё по районам делится, да? У тех свои, у друг. У вас ирландцев, Итан, вроде тоже своя шайка появилась. Вон, в парке теперь каждый вечер шум стоит.       В Бруклине, этом кипящем котле иммигрантов, всё делится по кварталам, по национальностям, по уличным углам, за которые готовы друться. Ирландцы, итальянцы, евреи, латиноамериканцы. У каждого свои правила, свои враги, свои «свои».       А Итан с этими аккуратными манерами смотрится среди них чужим, занозой. Но это обманчивое впечатление.       Баки помнит один из вечеров, когда проходил мимо бара и увидел знакомые лица. Подошёл тогда к компании, поздоровался за руку со своим старым одноклассником, парнем, который к семнадцати уже знал расположение каждого полицейского участка в округе лучше, чем таблицу умножения.       Баки кивнул остальным. А когда очередь дошла до Итана, тот опустил глаза, уставившись на свои потрёпанные ботинки, нервно переступая с ноги на ногу, и вскоре просто сбежал, наврав, что ему пора домой. Но Питер позже довольно подробно расхвалил нового участника их «банды».       А потом, неделю спустя, Баки шёл вечером по парку, провожая девушку после свидания. А на обратном пути среди закрытых лавок он выловил одну, в которой ещё горел свет. Внутри он заметил рыжего Итана. Ещё удивился тогда тому, что он там забыл.       Уолш стоял с двумя взрослыми мужчинами, не школьниками, не приятелями. Они о чём-то говорили с хозяином табачной лавки стариком Абрамовичем. И старик стоял встревоженный, бледный, его руки нервно тряслись.       Итан что-то говорил, указывал, кивал. Один из мужчин, коренастый, с широкой шеей, похлопал Итана по плечу. Жест почти отеческий, от одобрения хорошо выполненной работы.       Два дня спустя Баки узнал от брата, что в том районе орудует новая шайка, «собирающая дань» с мелких лавочников.       Авелина резко подаётся вперёд:       — Что ты несёшь?!       Баки пожимает плечами.       — Ничего особенного. Просто видел, как наш Итан с ними общается. Весело у них там, дружно. Не похоже, чтобы он скучал. — кротко отвечает, не глядя на Авелину.       От слов Баки Итан словно уменьшается в размерах.       — Ты что, издеваешься?! — уже более зло шипит Авелина, не сдержавшись.       Баки сегодня весь вечер ведёт себя странно. Не хватало ещё, чтобы как только всё стало хорошо, он всё испортил.       — Почему же? В наше время каждый зарабатывает так, как может. — отчеканивает Барнс.       — Перестань! — сдавленно выдыхает Авелина. — Ты даже не знаешь Итана! Он… он не такой!       — Не такой? А какой, Лина? — дёргает головой Барнс, кривя едкую усмешку.       Баки вскидывает бровь:       — Добрый, улыбчивый мальчик? Тебе такие нравятся?       — Да что с тобой такое?! — теперь уже восклицает Авелина не сдержавшись.       Итан краснеет, сжимает руки на коленях, нервно оглядывается, всё-таки осмеливается произнести:       — Это неправда. Я просто… Я не…       — Не что? — перебивает Баки. — Не из тех? Или просто не попался?       Стив подаётся вперёд, тихо, почти шёпотом:       — Баки, остынь.       Но уже поздно. Всё уже раскрутилось.       Авелина, побелев, вскакивает. Стул с грохотом отъезжает назад. Кто-то из гостей начинает перешёптываться.       — Да как ты можешь?! — тембр её срывается.       Она метает на него взгляд, полный злости и обиды.       Презрения.       Авелина хватает Итана за руку, её пальцы впиваются в его рукав и тянет его за собой. Прочь от стола, прочь от этого унизительного разговора.       Баки ничуть не изменился, стал только хуже.       — Защищаешь его?! — Баки тоже поднимается, его голос звучит громче и настойчивее. — А он сам-то что, языка проглотил? Не может за себя постоять, да?!       Авелина тут же останавливается, её спина напрягается. Она сжимает кулаки так, что короткие ногти впиваются в ладонь Уолша. Затем, не оборачиваясь, лишь слегка повернув голову через плечо, она шипит сквозь стиснутые зубы:       — Тебе-то какое дело?       И, не дожидаясь ответа, рвёт Итана к выходу в прохладу наступающего вечера, оставляя за собой недоуменный гам гостей. Но, кажется, большинство слишком пьяны, чтобы обратить внимание на шум и возню молодых.       — Оставь её… — начинает Стив.

Что можно ещё сказать?

      Взаимоотношения Баки и Авелины его всегда удивляют и заставляют сбиваться с толку. Отчасти это не его дело. С другой же стороны, это его сестра и лучший друг.       Барнс не отвечает.       Он резко отодвигает стул с таким грохотом, что несколько человек вздрагивают. Его лицо хмурое, губы плотно сжаты, а в глазах стоит мутная опасная буря.       Он не смотрит ни на кого, его взгляд прикован к двери. Весь его гнев, вся злость, которая клокочет в нём с момента появления Итана, теперь находит выход. Но этот выход слепой, безрассудный, направленный в глупость.       С Авелиной он всегда глупый, сколько бы лет им ни было.       — Баки, постой! — Стив встаёт, пытаясь преградить ему дорогу. — Не надо! Вы ведь… Она тебя не простит за это!       — Отстань, Стив! — Баки отмахивается от друга.       Он шагает вперёд, расталкивая гостей, не извиняясь. Его плечо задевает кого-то, слышится возмущённое ворчание, но он не обращает внимания.       Весь мир сужается до одной цели — догнать её.       Догнать и… что?       Кричать?       Объяснять?       Устроить ещё более жалкую сцену на глазах у всех?       Гнев внутри него начинает оседать, оставляя после себя едкий осадок стыда и опустошения. Баки проводит рукой по лицу, ощущая, как дрожат пальцы.

Что он наделал?

      Зачем он это сказал?       Не ради правды, уж точно.       А затем, чтобы ранить.       Чтобы увидеть, как она отшатнётся от этого рыжего прилипалы.       Чтобы доказать… что?       Что он лучше?       Что он её достоин?       Смехотворно.

Она ему не нужна.

      Воздух на улице врезается в лёгкие лезвием — холодным, влажным, с привкусом угольной гари из бесчисленных труб, фабрик и далёкого удушливого запаха Ист-Ривер.       У подножия лестницы, в пятне тусклого света стоят Авелина и Итан. В луже жёлтого света, отбрасываемого окном гостиной Роджерсов.       Слишком близко.       Неприлично близко.       Свет выхватывает из полумрака её напряжённую руку на тёмном рукаве его пальто, его склонённую голову, почти касающуюся её лба.       Уолш что-то говорит, его губы шевелятся, издавая неразличимый шепот, который, кажется Баки оглушительнее любого крика.       Пальцы Итана, длинные и бледные, поднимаются и касаются её щеки. Авелина не отстраняется, но сжимается. Она замирает, слегка неловко, но стойко.       Они не видят его.       Они видят только друг друга.       И это молчаливое, это самоуверенное поглощение друг другом становится той последней каплей, что переполняет чашу того, что Баки ещё мог бы сдержать.       Мыслей нет.       Нет ни «постой», ни «подожди», ни даже её имени.       Есть только злость.       Резкая, выжигающая всё на своём пути.       Ярость. Чистая, неразбавленная.       Она поднимается не из головы, где копошились бы слова и доводы, а из самой груди, из того самого места, где давно уже ноет тупая необъяснимая пустота, а теперь поселилось кислотное отвращение.       Баки не бежит, не кричит. Два шага, отмеренные свинцовой тяжестью в мышцах, и он уже рядом. Руки будто сами по себе вскидываются вперёд. Он не сжимает кулаки для удара, а толкает.       Всем весом, со всей силы.       Руки, привыкшие к работе и боксёрской груше, врезаются в скрюченные плечи Уолша. Тот не успевает даже вскрикнуть. Только короткий перехваченный вздох, и его фигура, такая уверенная секунду назад, отлетает назад, нелепо и по-надломленному вертится и катится по лестнице с крыльца.       Он рушится на спину, ударяясь боком об острый край, и воздух вырывается из его лёгких с сдавленным стоном, больше похожим на детский всхлип.       Вскрик Авелины, короткий, обрывистый, вырванный из горла чистым испугом. Уже через секунду она рвётся вперёд, к распластанной фигуре на земле. Но Баки быстрее.       Его ладонь будто впивается в её предплечье, дёргает на себя, оттаскивая в сторону. Движение почти небрежное, лишённое всякой осторожности, каким оттаскивают ребёнка с пути несущегося автомобиля.       Сначала действие, потом осмысление.       — Назад, — отрезает Барнс.       В ушах стоит звон.       Авелина вздрагивает.       Её глаза широко распахнуты, мечутся к его лицу. Она не вырывается, не кричит. Замирает, с испуганным взглядом.       — Какого чёрта, Барнс?! — голос Итана охрипший и сиплый. Уолш звучит болезненно, но в нём уже нет той подобострастной робости, что была за столом.       Он начинает подниматься.       В глазах Итана, раньше мягких, теперь пляшут злые жёлтые искры. Он вытирает тыльной стороной ладони губу, на которой проступает капелька крови, и делает шаг вперёд. Неуверенный, но больше это не отчаяние затравленного зверька.       — Тот же вопрос и к тебе, — Баки говорит сквозь сжатую челюсть.       У него в груди пульсирует бешенство.       Он дышит тяжело, неровно, каждый вдох царапает горло. Это уже не ярость. Это ненависть. Густая, удушающая, скручивающая внутренности в тугой болезненный узел.       Нет слов, чтобы описать это чувство.       Есть лишь одно всепоглощающее желание: остановить.       Всё.       Немедленно.       Авелина стоит как вкопанная. Её лицо в отсветах уличной мглы становится фарфорово-бледным. Плечи напряжены под его пальцами. Её руки безвольно висят вдоль тела. Только глаза, широко раскрытые, смотрят на Баки с немым укором и непониманием.       — Отпусти меня, — выдавливает, выдёргивая руку из его хватки. — Ты в своём уме? Что ты творишь?! — её шипение обжигающий, как удар плёткой.       Баки сам не знает, что делает.       Итан принимается отряхивать с брюк прилипшие комья грязи. Он вытирает лицо тыльной стороной ладони, оставляя на щеке грязную полосу, и делает шаг вперёд.       Авелина на мгновение застывает, удивлённая этой резкой переменой. Исчезает испуганный заискивающий мальчик, и на его месте стоит кто-то другой с лихим взглядом и сжатыми кулаками.       Баки не отступает.       Наоборот, он инстинктивно шагает вперёд, заслоняя собой Авелину. Его взгляд прилипает к лицу Итана, и единственное, чего он хочет в этот миг — это стереть с его лица это новообретённое, наглое самоуважение. Навсегда.       Кем он себя возомнил, этот рыжий щенок?       — Ты в порядке? — всё же протороторивает Авелина.       А Баки тут же чувствует, как костяшки его пальцев, всё ещё сжатых в кулаки, ноют от напряжения. Он поворачивается к ней из-за плеча, смотрит ей в глаза. Вот только Авелина смотрит на Итана. Делает маленький, почти неуловимый шаг в сторону.       Словно она делает выбор.       Словно она выбирает его.       А не Баки.       — Он не должен быть рядом с тобой, — утверждает Барнс сквозь стиснутые зубы. Беспомощны. — Ты не знаешь его.       Он смотрит на Авелину, пытаясь найти в её лице, в этих знакомых до каждой родинки чертах ту девочку, что когда-то смотрела на него с безграничным доверием. Но находит лишь чужака.       Её глаза обычно такие ясные, теперь тёмные и непроницаемые.       — Тронешь его ещё раз, и я тебя сама прибью, — шипит она, и голос её хриплый, твёрдый, не её голос. — Понял?       Баки не отвечает.       Он не может отвести взгляд от её лица.       Она готова драться с ним.       За него.       За этого…       — Слышал, Барнс? — Итан звучит громче, с новой, незнакомой ноткой.       Раньше он всегда съёживался под взглядом Баки, становился тише, незаметнее. Теперь же в его тоне смелость, почти торжествующая.       Он выпрямляется, поглаживает ладонью помятую рубашку, и его улыбка, обращённа к Авелине.       — Всё в порядке, Лин. Не переживай.       Баки фыркает, но не весело.       — Заткнись, — хрипит он, обращаясь к Уолшу, но глядя на Авелину. — Просто заткнись и убирайся.       — Авелина решит, когда мне уходить, — парирует Итан. — Правда?       Авелина не отвечает.       Она смотрит на Баки, и в её взгляде идёт своя, безмолвная борьба. Это колебание даёт ему призрачную надежду.       — Давай ты, — тембр почти умоляющий.       Барнс делает шаг, и его рука сама тянется к Авелине, забыв про гнев, про ярость, помня только то, как она смеялась над всеми его шутками, всегда улыбалась ему ярче остальных, всегда была рядом, всегда на его стороне.       — Послушай меня. Ты не знаешь его. Я видел…       — Что ты видел? — резко обрывает Авелина. — Что ты вообще видел, Баки? Почему ты вдруг решил, что имеешь право меня защищать? От кого? От человека, который близок мне?       В её взгляде нет ничего — ни прежней нежности, ни даже привычной упрямой дерзости, только плоская безразличная стена, за которой он не может ничего разглядеть.       — Ну? — ее голос как поверхность пруда в безветренный день. В нем не дрогнуло ни единой нотки. — Ты добился своего? Испортил вечер. Устроил драку. Выставил нас всех дураками.       Баки хочет запротестовать, что ему плевать на этот вечер, на этих людей, на все на свете.       Он хочет трясти ее за плечи, кричать, что дело не в этом жалком рыжем придурке, не в его дешевых ухаживаниях и не в его лживых признаниях.       Дело в том, что когда он видит его руку на ее талии, его губы на ее щеке, в его груди что-то болит. Нещадно скручивается и болит, перехватывая дыхание.       Дело в том, что мысль о ее улыбке, обращенной к другому, о ее секретах, доверенных кому-то еще, о ее жизни, где ему нет больше места, сводит его с ума, застилает глаза красной пеленой, перед которой меркнут все доводы рассудка.       Но он молчит.       — Он тебе не пара, — сипит Барнс, голос кажется ему капризным. — Ты не знаешь его, Авелина. Ты не видишь того, что…       — Что я не вижу? — она перебивает, в глазах какая-то изможденная досада. — Что он не идеален? Что у него есть недостатки? Боже, Баки, а ты кто такой? Ты ведь сам зарабатываешь на жизнь драками! Разве этого мало?!       — Я не строю из себя святого, — бормочет Барнс, словно провинившись, отводя глаза. — Я просто…       — Так чем ты лучше?       Разница есть. Но Баки объяснить её не может…       Итан рядом хмыкает, сунув руки в карманы брюк.       — Авелина, давай ты пойдёшь в дом? — снова пытается Барнс. — Мы всё потом обсудим и…       — Не пойду, — отрезает Авелина, и в её тоне нет места для споров. Она стоит на своём до конца. Рядом с ним. С Итаном.       — Может, тебе стоит перестать решать за других? — Итан фыркает, и в этом звуке столько пренебрежения, что у Баки в висках снова стучит. — Авелина тебя слушаться не будет.       — А может, тебе стоит заткнуться, пока я не…       — Что не? — насмехается.       Рывок.       Больше нет сил слушать этот ядовитый голос. Пальцы Баки впиваются в воротник рубашки Уолш, смыкаются на складках ткани. Он дёргает его на себя, и их лица оказываются в сантиметрах друг от друга. Груди сталкиваются.       Барнс видит каждую веснушку на его бледной коже. Расширенные зрачки, в которых отражается его собственное, искажённое гримасой ярости лицо. Он чувствует прерывистое, горячее дыхание Итана на своей коже.       Ещё секунда и его кулак встретится с этими слишком правильными чертами.       — Баки, нет! — Авелина бросается между ними, упирается ладонями в его грудь. — Отпусти его! — она требует, а не просит. — Итан, уходи!       Авелина смотрит на Баки, и в её глазах он, наконец, встречает не холод, а боль. Настоящую, глубокую обиду, которую причинил он. И это увиденное обезоруживает его. Вся его ярость, всё его бешенство разбиваются об это молчаливое отчаяние.       Баки отступает.       Его руки бессильно опускаются по швам.       — Ладно, — шепчет он. — Ладно, я понял…       Но Авелина не верит.       — Итан. Пожалуйста. Иди домой!       Авелина смотрит на Барнса, как на неудобное препятствие.       — «Что она делает?» — проносится в его голове. — «Почему она смотрит на меня так? Разве я не тот, кто всегда был рядом? Разве не тот, кому она доверяет? Разве не тот, кого она…»       Авелина его больше не выбирает.       Она смотрит на него прямо, без колебаний. В её глазах нет и тени того тепла, той безрассудной преданности, что он помнит.       Она отшатывается, и её сведенные брови, губы, сжатые в тонкую бледную ниточку, говорят красноречивее любых слов.       Авелинабольше не на его стороне.       Не здесь.       Не сейчас.       Баки тяжело вдыхает, пытаясь скрыть накатившую волну чего-то, похожего на панику.       — Мы встретимся завтра, — Авелина поворачивается к Итану, и её голос становится чуть мягче, чуть легче. — На нашем месте. Ладно?       Баки, недоумевая, мысленно повторяет эти слова: «На нашем месте».       Как это «наше»?       У них есть своё место?       Почему?       Для чего?       Когда оно успело появиться?       Почему он слышит об этом впервые?       Это жалит в его висках, как назойливая муха, которую невозможно отогнать.       Какое место?       Скамейка в парке, где они в детстве делились мороженым?       Задний двор за пекарней, где она впервые попробовала украдкой затянуться сигаретой и закашлялась, а он, смеясь, хлопал её по спине, а потом Стив отругал его?       Или что-то новое, что он уже никогда не узнает?       Эта мысль была подобна тупому гвоздю, медленно входящему в подошву.       Баки всегда считал, что знает каждый её уголок. Оказывается, за эти месяцы молчаливой войны между ними выросли целые преграды, через которые ему не было хода.       И самое невыносимое то, что виноват в этом он сам.       — Постой… — Итан бросает короткий неуверенный взгляд сначала на неё, потом на Барнса. — Я не хочу тебя тут оставлять одну.       — Пожалуйста, иди домой, — более настойчиво, давя на каждую букву, повторяет Авелина. — Всё будет в порядке. Я сама разберусь с этим.       С ним.       Когда он стал «этим»?       Проблемой?       Неудобством?       — Ладно, — Итан сдаётся, но неискренне. — Только будь осторожнее.       Уолш наклоняется чуть ближе, и в его голосе появляется снова липкий, показной оттенок заботы, от которого у Баки по коже пробегают мурашки раздражения.       — Ты ведь знаешь, я просто хочу, чтобы ты была в порядке.       Он касается её руки.       — Я люблю тебя, — добавляет Итан, и улыбка его быстрая, почти испуганная.       Он наклоняется и касается губами её щеки. Движение его торопливое, опасливое, будто он боится, что в следующую секунду кулак Барнса всё же встретится с его челюстью, но всё же решается прикоснуться к Авелине.       Трус. Настоящий, жалкий трус.       И всё же Авелина кивает, принимая эти слова, этот поцелуй, как нечто само собой разумеющееся.       У Баки остаётся только тревога.       Мысли не двигаются, тело будто замыкает. Он стоит, не в силах пошевелиться, наблюдая, как Итан выпрямляется.       Тот бросает на него последний взгляд, осторожный, но полный неприкрытой неприязни. Баки слегка сильнее сводит брови, сжимает зубы.       Чёртов трус.       — До завтра, — бросает Уолш напоследок, уже отступая.       Он поворачивается и начинает идти прочь, но не быстро, не бежит. Он идёт, стараясь держать подбородок высоко, пытаясь сохранить остатки достоинства.       Ветер, словно незваный свидетель, треплет подол платья Авелины, заставляет ёжиться, но она не двигается, впиваясь в Баки взглядом, в котором смешиваются усталая ярость, детское упрямство и что-то третье, неуловимое.       — Ты правда думаешь, что он тебе подходит? — выдыхает Барнс, и фырканье вырывается само собой, прикрывая ту пропасть, что развернулась у него внутри.       — Кажется, что так, — кивает Авелина.       Но её глаза, этот предательски, ясные глаза, на миг соскальзывает куда-то в сторону, к тёмному пятну соседского забора, к потёртым перилам, куда угодно, лишь бы не к Баки, прежде чем она с усилием возвращает его обратно, заставляя себя смотреть прямо.       Барнс хочет отвергнуть это, сказать, что это неправда, что она не может, что он видел, как её пальцы сжимались в кулаки, когда Итан говорил о любви, как её плечи напрягались от его прикосновения.       Но вместо этого из его груди вырывается другое, низкое, сиплое:       — Ты… ты его любишь?       Тишина звенящая, наполненная гулом из приоткрытого окна и далёким свистом. Она кажется вечностью. Баки слышит, как Авелина сглатывает, видит, как шевелятся её светлые ресницы когда она прикрывает глаза делая длинный вдох.       — Думаю, что да, — выдыхает Авелина. — Я люблю его.       Она поднимает подбородок, выпрямляет спину. Жест гордый, неуступчивый. Но её глаза мечутся, не могут удержаться на нём, скользят по тёмным уголкам, по облупившейся краске на двери.       Куда угодно, лишь бы не встречаться с его взглядом.       Звук её голоса чужд ему. Она не убеждает его, она убеждает себя. И чем твёрже Авелина говорит, тем меньше в это верит.       Баки медленно вскидывает брови. Повторяет за ней: «Я люблю его». От Авелины. Другому.       Он моргает, пытаясь прочитать в её чертах, в дрожи губ, в биении жилки на шее хоть крупицу правды, но находит лишь отчаянную, упрямую решимость.       — Ладно, — выдыхает он.       Он должен был быть готов.       Видел же, как они вместе.       Слышал её смех, такой лёгкий и свободный, но не для него. Но знать — одно дело. Слышать это вслух, эти три коротких слова вновь — это другое.       Разумом он понимает: всё возможно. Люди влюбляются, чувства проходят, она свободна. Но… это треклятое «но»…       — Ты сейчас серьёзно?       Авелина отшатывается, её плечи вздрагивают.       — Серьёзно, — отрезает она. — И ты не имеешь права в это лезть.       Баки отвечает хриплым коротким смешком, в котором нет ни капли веселья. Он чуть прищуривается, изучая её лицо с пристрастием следователя.       — Не имею? — вторит он с нажимом. — И с чего это вдруг?       — С того, что это не твоё дело, — её голос крепнет. Губы поджаты, подбородок вздёрнут. Взгляд отчуждён. — А моё.       — Да он же…       Баки обрывает сам себя, потому что все слова, все аргументы кажутся теперь мелкими, ничтожными, бессмысленными перед этим простым, страшным: «я люблю его».       Руки его поднимаются, но гнев, что кипел в нём ещё минуту назад, куда-то уходит, сменяясь… усталостью.       Он молчит, потому что знает что любое его слово теперь будет звучать как оправдание, как жалоба.       А Авелина… она уже уходит.       Просто разворачивается и отворачивается. Её лицо становится пустым, бесстрастным. Она больше не видит его.       Он даже не знает, зачем ему всё это.       — Эй, подожди! Ты куда?!       Баки настигает её в два шага. Его пальцы впиваются в её локоть сквозь тонкую ткань платья. Грубо, почти больно.       Авелина не оборачивается, не отвечает, будто он стал для неё пустым местом. Она пытается вырваться, но Баки тянет её к себе.       — Да что тебе от меня нужно?! — вспыхивает Авелина.       Она дёргает рукой, но он не отпускает. Его хватка становится только крепче. И тогда ей приходится посмотреть на него, встретиться с его глазами.       — Ответь мне. Зачем ты это делаешь?!       Он ловит её взгляд, сокращая расстояние, заставляя смотреть на себя.       — Делаю что?! — шипит Авелина в ответ, отпрянув.       Это его недопонимание. Не её.       — Это! — он разводит руками, охватывая невидимый круг, в котором заключены они оба и Итан, весь этот вечер, вся эта нелепая, глупая ситуация. — Что ты творишь, Авелина? Это же… это же чёртов идиотизм!       Его взгляд на мгновение теряет фокус.       Баки нервно, почти истерично смеётся, проводя рукой по затылку, словно пытаясь вбить обратно рвущиеся наружу вину. Смех выходит сухим, глухим, пугающим в ночной тишине.       Она ненавидит его.       Теперь уж точно.       Баки знает это и всё равно не останавливается.       Авелина поражённо распахивает губы, но не может издать ни звука. Она вырывается и отшагнув, скрещивает руки на груди. Её плечи мелко, предательски дрожат, и дело тут вовсе не в вечерней прохладе.       В свете, падающем из окна гостиной, её лицо кажется бледным. Баки делает шаг вперёд, и последняя, самая глупая, отчаянная ошибка срывается с его губ:       — Ты что, совсем глупая?!       — Я? — поражённый вдох. — Ну уж извини, что я дура! Опять тебе что-то не так!       — Ты не дура! — неожиданно исправляется Баки. — Это я… дурак, — уже более смиренно.       — Ты дурак? — вторит озадаченно Авелина.       — Я.       Авелина растерянно вжимает голову в плечи.       — Я… я не понимаю, — её голос снова становится рваным, тихим.       — Я и сам себя не понимаю, — выдыхает Баки, кладя ладони на лицо. — Мне жаль, Авелина…       Ещё несколько секунд они стоят напротив друг друга и просто молчат.       — Ты доволен этим? — она слегка приподнимает уголки губ в печальной полуулыбке. — Почему ты всё рушишь?

Что это? Страх.

      Она знала, что этот день, этот момент, этот разговор когда-то, но наступит. Теперь Авелина готова отпустить его. Готова оттолкнуть Баки окончательно, чтобы сердце не болело так, чтобы душа не разрывалась от одного его присутствия.       Баки делает ещё шаг вперёд.       — Он тебе не пара, — ему правда жаль. — Ты беспричинно сблизилась с этим… с ним слишком сильно, — голос Барнса уже более мирный, пытающийся примирится. — Я знаю, что ты делаешь это, потому что я отверг тебя, но…       — Что? Погоди, — с истеричным смешком перебивает Авелина.       Баки запинается.       Тишина натягивается, как струна, а затем рвётся. Смех. Колющий, почти пугающий. Авелина смеётся, как если бы кто-то уронил стекло, а осколки метались, впиваясь в кожу. Она не пытается скрыть насмешку. Глаза сверкают, губы растягиваются в улыбку. Острую, холодную, существенную.       Баки растерянно замирает.       — Джеймс Бьюкенен Барнс, ты что, совсем рехнулся?! — в её голосе не так много злости, сколько насмешки.       Авелина его презирает.       — Это была не любовь, а лишь детская мимолётная зацикленность. Ты был единственным юношей, помимо моего брата, который был рядом со мной почти всю мою жизнь. Это была глупость! И мне стыдно, что я наговорила тебе тогда столько чуши.       Баки тихо ворчит, но его попытки скрыть беспокойство глупы. Паника накатывает волной, от которой не спрятаться.       — «Мои чувства серьёзны!» — зимним вечером кричала Авелина, а теперь эти слова ничто.       Он ведь не любит её.       Он ведь не испытывает к ней чувств…       — Но ведь… я… я тебе не верю, — звучит натянуто.

Почему же тогда так больно?

      Это неправильно.       Он судорожно всматривается в её колкую ухмылку, в равнодушие, ища хоть проблеск фальши, но не находит. И от этого подступает дрожь.       А что, если она не простит?       Не вернётся?       Эти мысли жалят неожиданно сбивает с толку. Как спирт, вылитый на свежую рану.

Почему мысль о том, что она будет с другим — так нестерпимо саднит?

      — Баки, ты нравишься уйме девушек… — она говорит его словами, может, даже издевается. — Но ты слишком самоуверен и слишком зациклен на себе.       Авелина посмеивается звучно, звонко. Но улыбка едва держится, готовая растрескаться. И всё же она звучит слишком правдоподобно.       — Что, по-твоему, я должна была делать, Баки? Ты ведь понимаешь, что мир не вращается вокруг тебя, да? Или мне следовало сидеть у окна и ждать, пока ты соизволишь заметить, что я выросла? Ждать, пока ты решишь, что я уже достаточно взрослая, чтобы удостоиться твоего внимания? Или, может, мне стоило просто смириться с тем, что я — «назойливая сестрёнка Стива», и навсегда остаться с этим?       Баки отступает.       Он отступал все эти месяцы, думая, что даёт ей пространство, что она остынет, что всё вернётся на круги своя. А Авелина… она просто ушла. Сделала шаг в сторону, где её ждал кто-то другой, кто был готов дать ей то, в чём он ей отказал.       — Это не так, — бормочет Барнс, чувствуя, как горит лицо. — Я просто… Я пытался…       Внутри что-то кричит, протестует, отказывается принимать. Потому что мира, в котором Авелина Роджерс больше его не любит, для него не может быть. Он убедил себя, что она всегда будет рядом. Даже если это будет безответно.       Он думал, что так будет всегда. Что у Авелины переболит, и она останется рядом. С ним и Стивом. Просто поблизости. Он и не думал, что может быть другой вариант.       Это казалось слишком неестественным.       — Что ты пытался, Баки? — она перебивает. — Защитить меня? От кого? От самой себя? От моих «глупых» чувств? Ты оттолкнул меня. Ты сказал, что я ребёнок, что я ничего не понимаю. Что все мои чувства — это просто блажь. Ну что ж…       Авелина разводит руками, и жест этот полон горького торжества.       — Посмотри на меня теперь. Я выросла. И я больше не нуждаюсь в твоём одобрении, — она стихает на секунду. — Или в твоей защите.       Баки видит, как дрожит её подбородок, как она с усилием сглатывает комок в горле, отказываясь позволить себе заплакать.       Это глупо ведь прошло всего полгода, это глупо, потому что Авелина всё ещё его любит. Это глупо, потому что чтобы они не сказали — это бесполезно.       И в этот момент Баки понимает, что проиграл.       Проиграл всё.       Его гордость, его уверенность, его право стоять здесь и что-то требовать. Осталась только щемящая физическая боль где-то в районе солнечного сплетения и осознание того, что он потерял что-то бесконечно важное, что-то, что даже не успел по-настоящему осознать и назвать.       — Лина…       Но он ведь её не любит?       Это правда.       А отпустить всё равно не может.       Авелина отталкивается.       — Не надо, — шепчет она. — Не трогай меня. Всё уже сказано. Всё уже кончено. Я не хочу возиться с тобой, Джеймс.       Возиться с ним?

Раньше она всегда называла его Баки.

      — И прошу больше не лезь в мою жизнь. Она тебя не касается.       Авелина отворачивается и, не оглядываясь, идёт к двери. А та скрипит, впуская её в тёплый, наполненный жизнью дом, и захлопывается с финальным бесповоротным щелчком.       Баки остаётся стоять один в холодной безразличной темноте.       Где-то вдали воет сирена и совсем немного слышен смех. Он стоит, вглядываясь в тёмное стекло окна её комнаты, пытаясь разглядеть хоть тень, хоть намёк. Но её спальня остаётся тёмной и пустой.       И только горький привкус собственной глупости и невысказанных слов оставался с ним.       Это единственный спутник в наступающей бесконечно длинной ночи.       Он проиграл.       И самое ужасное то, что побеждать ему было нечего и некому.       Но Баки не видит, как Авелина, исчезнув в доме, быстро взбегает по лестнице и хлопает дверью, надеясь, что никто за ней не последует…       Не видит, как Авелина оседает на пол, сползая по стене. Как её плечи начинают дрожать при всхлипах. Как она плачет. Тихо, беззвучно, но без остановки.       Слёзы льются так, что самой себе трудно поверить.       Не прекращаются даже тогда, когда кажется, что их больше нет.       Сил больше нет.       А она остаётся на полу до рассвета, свернувшись калачиком, крепко прижимая к груди старого плюшевого зайчика. Того самого, которого ей подарил Баки.       Тогда он стер её слёзы.       Тогда он сказал, что больше не даст её в обиду.       И сам её не обидит.       Но он не виноват, что её не любит.       Вот только Авелина так не может.       В груди, будто сердце превратилось в крошечные осколки. Баки не виноват, но винить она его продолжит и завтра. Потому что должна. А иначе возненавидеть себя, и любовь не пройдёт.       Так будет лучше.       Так должно быть.       Но она не может его ненавидеть, как бы ей этого не хотелось.

Но так будет лучше.

***

Дата: 1991 год. Сибирь.       Снегопад идёт стеной, плотной тяжёлой завесой, размывая границы зрения. Воздух настолько густой от морозной пыли, что кажется вязким, словно его можно разорвать руками.       Мороз впивается ледяными иглами в открытые участки кожи, колет щёки, пробирается в лёгкие при каждом вдохе, будто обдирая изнутри. Холод здесь проникает в кости. Он хищный, разъедающий, готовый вползти в самый центр существа и остаться там жить.       Зимний Солдат идёт вперёд, вгрызаясь шагами в мёрзлую землю. Снег скрипит под тяжёлыми ботинками, оседает на плечах, тает, превращаясь в тёмные пятна на ткани. Ветер, резкий, кусачий, проносится сквозняком по открытой взлётной полосе, поднимает вихри колючего снега. Но ему это не важно.       Ему всё не важно.       Актив оставляет за собой глубокие следы, которые скоро затянет метель. Он знает — косой снег быстро всё скроет. Под ногами скрипит лёд. Каждый шаг звучит глухо, отрывисто. Мёрзлый снег ноет, выдавая присутствие, но это не имеет значения. Здесь — закрытая территория, чужаков быть не может.       Рядом, тяжело ступая, идут вооружённые солдаты. Их лица спрятаны под капюшонами, винтовки висят на ремнях, пальцы сжимаются в перчатках от холода. Они кутаются в бушлаты, но Солдат не нуждается в защите. Холод не касается его. Его тело не реагирует, не дрожит, не напрягается. Оно запрограммировано выдерживать любую температуру. Он адаптирован. Актив исправен.       Но он чувствует.       Металлические суставы левой руки ноют на морозе. Он опускает взгляд — блестящий серебристый металл вспыхивает в свете прожекторов, покрывается тончайшим слоем инея. На секунду он задерживает взгляд на пальцах, которые привычно сжимаются в кулак, а затем отпускает.

Ледяные.

Безжизненные.

Как и он сам.

      Лес вокруг стоит — голые стволы, застывшие в вечной мерзлоте. Тишина режет слух, нарушаемая лишь его равномерным дыханием. Где-то вдалеке начинает гудеть мотор, но звук хрипит за снегопадом.       Военные выходят на открытую взлётную полосу. Запах керосина смешивается с морозным воздухом, оседает на языке привкусом жжёного металла. Перед ними стоит самолёт. Ан-12 — массивный, серый, покрытый тонкой коркой льда. Его винты замерли, но внутри уже кипит работа. Технический персонал проверяет оборудование, пилоты готовятся к вылету.

Актив знает этот самолёт.

      Знает приборную панель, знает, как вести его в турбулентности, как сажать в условиях ограниченной видимости. Он не помнит, откуда знает, но знание просто есть. Оно встроено в него — как неизменная часть сущности. Актив умеет пилотировать.

Откуда он знает, как ним управлять?

      Актив помнит приборную панель, руль, рычаги. И всё же за штурвал сядет не он. Пилот уже внутри. Актив лишь груз. Оружие. Кто-то касается его плеча дулом автомата. Солдат резко оборачивается. Военный, что идёт рядом, застывает на секунду, инстинктивно вжимает голову в плечи. Актив поворачивается обратно. Выдох из горла, мгновенно кристаллизуется, оседая инеем на воротнике.       — Быстрее, — требует голос куратора.       Пальцы инстинктивно пробегают по ремням оружия на груди. Пистолет — на месте. Нож — в тактическом чехле. Лёгкое движение металлических пальцев — они сжимают ремень автомата, проверяют, надёжно ли закреплён. Холодный металл его левой руки блестит под тусклым светом прожекторов. Его взгляд задерживается на бионике на секунду.       Актив поднимает ладонь и надевает на половину лица маску, надавливает на защёлки у шеи. Маска чёрная, плотная. Только глаза остаются открытыми.       Где-то неподалёку слышатся ещё голоса.       — Загружен? — звучит негромкий, но уверенный тембр. Все военные говорят на русском между собой. Но он их понимает.       Зимний Солдат поворачивает голову. Александр Пирс стоит неподалёку, облачённый в длинное тёмное пальто. Меховой воротник поднят, руки спрятаны в кожаных перчатках. Миссия столь важна, что он сам прибыл на Базу? Куратор не привык к такому холоду, но не показывает неудобства. Его взгляд скользит по Солдату быстро, оценивающе, будто проверяя работу машины перед использованием.       Актив не отвечает. Он не должен.       Куратор кивает кому-то за спиной.       — Вперёд.       Солдат шагает с ледяной полосы прямо в зев грузового отсека. Открытая рампа зияет тьмой. Изнутри тянет тяжёлым воздухом — смесью горючего, машинного масла и сырой пыли. Здесь пахнет замкнутым пространством, чем-то ещё, еле уловимым — давно въевшимся потом и смертью.       В сумраке поблёскивают крепёжные ремни. Стены усеяны техническими панелями. Актив заходит бесшумно, снег осыпается с его одежды, тает, оставляя на ткани мокрые разводы. Солдат проходит мимо ящиков, вбитых в пол ремнями. Он не знает, что в них. Ему не нужно знать.       Актив опускается на жёсткое металлическое сиденье у борта, кладёт ладони на колени. Оружие плотно прилегает к его груди. Ремень автомата слегка натянут, но не давит.       Массивная створка начинает подниматься. Скрежет. Глухой удар. Метель остаётся там, снаружи. Куратор проходит дальше, в часть, оборудованную для комфортного перелёта. Там кресла мягкие, там тепло, там можно налить себе виски и не думать. У него свой маршрут. У Зимнего Солдата — свой.       Актив откидывает голову назад. Взгляд скользит по потолку. Мысли не рассеиваются. Они выстроены чётко, ровными рядами, как строки кода:

Объект.

Говард Старк.

Уничтожить.

Забрать образцы.

Без свидетелей.

      Эти слова простые, как сам воздух, который он вдыхает. Они не вызывают эмоций. Это не месть, не ярость. Это задача. Это вынужденая мера. Это привычно.

Актив выполнит миссию безупречно.

      Снаружи метель завывает громче, скрывая всё, что остаётся позади. Скоро моторы взревут, самолёт дёрнется, пронесётся по заснеженной полосе, взмоет в небо…

Скоро он будет в пути.

***

Дата: 1938 год. Ноябрь.       Госпиталь воняет. Смесь лекарств, гнили и запёкшейся крови забивается в ноздри, оседает в лёгких, отзывается тошнотой в животе. В этих стенах всё пропитано смертью — она гнездится в заплесневелых углах, шепчется в темноте коридоров, цепляется к постельному белью иссохшими пальцами.       Авелин сидит в скрипучем кресле у койки. Кожа матери — пергаментная, желтовато-серая, испещрённая тонкими, едва живыми венами.       Её пальцы — холодные, ломкие, как будто они уже не принадлежат живому человеку. Дыхание — рваное, сиплое. В каждом вдохе слышен скрежет разъеденных лёгких.       Её прежде яркие синие глаза мутные, безжизненные, но на её губах, потрескавшихся, иссохших, проскальзывает слабая улыбка. Такая же, как и всегда. Та самая улыбка, которой она пыталась успокоить свою дочку в детстве, когда та разбивала колени, бегая за Стивом во дворе. Но теперь это не утешение…       Это прощание.       В конце палаты в полумраке сидит Стив. Он низко склонил голову, плечи подрагивают от судорожных всхлипов. Его пальцы впиваются в колени, ногти оставляют красные следы на коже, но боль не может заглушить ужас. Он должен быть сильным. Обязан быть сильным. Он единственный мужчина в семье. Единственный, кто останется у Авелины. Но как можно быть сильным, когда смерть хрипит рядом, пожирая плоть матери с каждым днём всё алчнее и прожорливее?       За дверями тянется нескончаемый хор умирающих. Кто-то кашляет — влажно, глухо, как будто лёгкие рвутся изнутри. Чьи-то стоны — жалобные, животные. А хуже всего — детский плач. Тонкий, надломленный, загнанный в угол, как затравленный зверёк. Авелина слышит шаги — тяжёлые, ленивые, уставшие. Это санитары. Они идут за очередным телом.       — Мам… — голос Авелины ломкий, почти детский.       Она никогда не думала, что увидит свою мать такой: безжизненной, серой, с пустыми глазами, в которых медленно затухает пламя. Мать всегда была её опорой, её силой, её поддержкой. Той, кто всегда рядом, никогда её не бросит… Она работала здесь, в этом проклятом месте, вытирала чужие лбы, меняла бинты, давала надежду. Но теперь надежды не осталось. Только расплата за доброту и распад. Только пустота, отчуждение.       Туберкулёз забирает её слишком быстро, слишком жадно пожирает её плоть. Сара поднимает руку — дрожащую, слабую, почти призрачную — и касается щеки Авелин. Её прикосновение ледяное. Как у мертвеца.       — Ты сильная… — шёпот прорывается сквозь хрипение. Глаза её едва фокусируются, но Сара находит в полумраке ссутулившуюся фигуру сына. По её щеке ползёт одинокая слеза, замедленная как ртуть. — Вы справитесь, моя милая… Вы оба справитесь, пообещай мне…       — Мам… мамочка… пожалуйста… не говори так, — голос Авелин ломается, рвётся в клочья. — Я люблю тебя! — слёзы скатываются по её лицу, обжигают кожу, капают на стиснутые в отчаянии руки. — Мамочка… мамочка прошу… умоляю, только не оставляй нас!       Только не умирай, прошу… только не умирай…       В это же мгновение Сара закашливается. Долго. Надрывно. Кровь, тёмная, густая, льётся у неё изо рта, пятнает губы, подбородок, стекая на простыню. В ноздри бьёт вязкий железный запах, тошнотворный, чужеродный. Авелина чувствует, как слабая ладонь её матери медленно соскальзывает из её пальцев.

Нет. Нет, нельзя!

      Она вцепляется в неё обеими руками, вжимает к своей груди, но знает — уже поздно.       — Заботьтесь друг о друге… — дыхание матери превращается в судорожный шёпот. — Будьте сильными… не ссорьтесь…       Её губы дрожат. Последняя улыбка. Последний осколок света в этом мраке. Она поднимает ладонь, с трудом вытирает слёзы с лица дочери. Смотрит на неё с таким больным, отчаянным теплом, что грудь ноет до вопля, до рёва, до слепой бесконечной боли.       Глаза Сары наполняются слезами, но она моргает, не позволяя им упасть. Вдруг — резкий рваный вдох. Тело Сары сотрясается в судороге. Глаза Авелины расширяются от ужаса. Стив вскидывает голову, издавая хриплый, застрявший в горле звук:       — Мама…       Пальцы Сары впиваются в простыню, выгибаются, словно она кричит, вопит в невыносимой агонии боли, словно в отчаянной попытке не ускользнуть, задержаться подольше, не отпустить. Где-то вдалеке снова раздаётся детский крик. Пронзительный. Пугающий. Но он стихает, и за ним раздаётся пронзительный женский отчаянный вопль…       А затем кашель — долгий, тянущийся, срывающийся на хриплый выдох. Последний.       И после наступает тишина.       Мгновенная и молчаливая. Глухая. И Сара больше не двигается.       Тогда с губ Авелины срывается рыдание — болезненное, беспомощное. Она трясёт мать за плечи, зовёт, будто её ещё можно разбудить. Она умоляет, словно можно заставить её снова дышать, снова улыбнуться, снова быть рядом. Она всё кричит и кричит, и Стив, сжав кулаки, не выдерживает. Он глотает всхлипы, но слёзы сдержать уже не может. Он обнимает Авелину со спины, прижимает к мёртвому телу матери, дрожащими ладонями сжимая тонкие кисти сестры со всей силы, чтобы та отпустила обмякшее тело.       А в дверях появляются санитары. Их лица пустые, серые, равнодушные. Они видели это тысячу раз. Они ничего не чувствуют. Больше совсем ничего. Они лишь пришли за телом. Чтобы плоть не загнила, чтобы тело не начало разлагаться слишком рано…       — Нет… Нет! — кричит Авелина, вжимаясь в ещё не оледеневший труп, защищая его от чужих рук. — Не забирайте её! Ещё немного… Мама!.. Мамочка! Ещё немного… ну пожалуйста!       Но санитары молчат. Просто ждут. Но им есть торопиться. Смерть в этом месте не бывает одинокой. Она всегда найдёт кого-нибудь ещё…

***

      Сегодня всё ещё 1938 год. Солнце, тёплое и яркое в иное время, застыло за низкими чёрными тучами, скрытое, словно стыдится глядеть на этот мир. С неба срываются ледяные капли дождя, жалящие кожу, словно иглы. Авелина дрожит. Мокрые, выбившиеся из-под чёрного платка волосы липнут к вискам, словно грязные нити. Она глотает ком слёз, застрявший в горле, и сильнее сжимает ладонь Стива. Он ссутулившийся, держащий фуражку у груди, сдерживает слёзы. Взгляд его впивается в сырую землю, перекопанную свежей могилой.       Они стоят вдвоём перед шатким белым крестом из камня, у подножья которого стоит выцветшая фотография с чёрной лентой. Вырезанные в камне буквы плохо различимы, надпись неряшливо растёрта и гласит:

Имя, фамилию, дату рождения — дату… смерти.

      Авелина дёргает подбородком. Слёзы стекают по впалым щекам, смешиваясь с дождём. Губы искусаны до крови. В её глазах нет ничего. А там, под рёбрами, что-то разломалось, рассыпалось, сгнило. Её разорвали. Её выпотрошили.       Она беззвучно открывает рот, но воздух, пропитанный сыростью, не даёт выдавить ни слова. Внутри — пустота и разорванное сердце. Что-то сломалось в ней нестерпимо и окончательно. Как будто кто-то вырвал кусок её души, оставив лишь пустой безжизненный сосуд.       Сара Роджерс была сильной женщиной, любящей матерью и добрым, чудесным человеком. Она была честной, смелой, отважной и бескорыстной. Работала за гроши медсестрой, ухаживала за больными туберкулёзом в госпитале. Но это её не спасло, лишь погубило.       Болезнь сожрала её лёгкие, высосала плоть, оставила лишь серый измождённый призрак, обтянутый кожей. Ведь туберкулёз не ждёт. Туберкулёз убивает. Кто богат — лечится. Кто беден — гниёт заживо.       Несколько дней назад Авелина сидела у её ржавой больничной койки, сжимая холодеющую руку. Гнилой кашель разрывал грудь умирающей, превращая её в жалкую оболочку того человека, что когда-то обнимая дочь, шептал ей сказки, учил любить этот мир. Этот мир, который отнял её у Авелины, выжег дотла. И теперь…       Теперь земля пожирает тело матери Роджерсов.       Гул церковного колокола разрывает воздух, бьёт прямо в мозг. Авелина зажмуривается, но звук проходит сквозь веки, сквозь кожу, сквозь кости. Её качает. Её рвёт изнутри. Сердце вот-вот остановится. Она давится дыханием. Кажется, вот-вот, и она рухнет бездыханной в холодную сырую землю. Её похоронят рядом с матерью. Гроб к гробу родителя с почившим детям. Заколотят крышку гроба, закопают и оставят гнить рядом.       Небо плачет. Но не за Сару Роджерс. Здесь, в этом городе, в этой стране не скорбят о мёртвых бедняках. Их закапывают в землю, забывают, вытирают их имена, как пыль с подоконников, покрытых сажей с заводов.       Баки Барнс стоит чуть поодаль. Лишь несколько стариков из соседей приходят проводить Сару. Родственников у Роджерсов больше нет. Только Авелина. Только Стив. Только они. Двое против этого бесчеловечного, жестокого мира.       Барнс пытался помочь. Протянуть зонт. Укрыть их хотя бы от дождя. Но ему велели отойти. Их горе не нуждается в свидетелях. И теперь он просто стоит и смотрит, как жизнь уходит из глаз Стива, как Авелина становится мраморной статуей среди живых.       Сара была хорошей женщиной, лучшей из матерей и прекрасной из людей. Но теперь её нет. Шесть футов под землёй, гниющее мясо, пустые глазницы, которые уже никогда не увидят солнца, неба, лица дочери и сына. Это невыносимо. Слишком невыносимо.       Земля жадно приняла новый гроб. Бедняки не живут долго. Они тонут в нищете, чахнут от болезней, исчезают без следа. Сара не стала исключением.       Авелина слышит, как Стив шумно втягивает воздух сквозь зубы. Он захлёбывается болью. Авелина кусает губы, вновь пробивая тонкую кожу. Солоноватая жидкость травит горло. Внутри что-то ломается снова, начинает ныть и превращается в пепел.       А чужой взгляд прожигает её лицо. Медленный, липкий, но не злой, не желающий зла. Странный. Авелина едва поднимает голову, вскидывает взгляд исподлобья. И сердце гулко ударяется о рёбра.       Вдали, среди мрачных деревьев, куда уходят сотни могильных плит, стоит незнакомец. Фигура расплывается в дождливой дымке, но его неподвижность пугает. Высокий, в длинном плаще, скрывающем тело. Его шляпа затеняет лицо, но под ней виднеются влажные пряди светлых волос. Дождь барабанит по его плечам, но он не двигается, не отряхивается, не пытается спрятаться. Просто стоит и смотрит. И эмоции и чувства его неразличимы.       Авелина чувствует, как её пальцы вонзаются в ладонь Стива, но тот не реагирует. Он не видит. Только она. Только она одна.       Сквозь рубашку Авелина ощущает холодное дуновение на груди. Сквозь мокрую ткань пальцы находят подвеску-бабочку, тёплую, будто её греют чьи-то невидимые ладони. Её мать говорила, что у Авелины его улыбка. Его глаза. Добрые, не умеющие ненавидеть.       В этот миг незнакомец слегка склоняет голову, как в немом признании. Она не видит губ, не видит глаз, но знает — он улыбается. Ни зло, ни ехидно, а как-то… печально…       Незнакомец поднимает руку — медленно, нарочито. Касается полей шляпы, будто приветствует её, и неспешно снимает головной убор. Светлый вихор волос колышется на ветру. Его лица не разглядеть, но что-то в этой позе, в этом жесте… что-то давящее, что-то странно близкое сердцу. Он скорбит.       Он… это Томми, Том Уайлдер. Её отец. Точно…       Авелина хочет сделать шаг вперёд. Хочет подойти ближе, но что-то останавливает её. А может быть, что-то останавливает его. Он здесь, он действительно стоит там, где умирает дождь. Почему не двигается? Почему не подходит?       А может, у него есть причины? Может, он тоже всегда любил её мать… Может, даже сейчас, даже после её смерти любовь не угасла? Тогда почему он бросил её? Ушёл, ничего не объяснив?

— «Иногда любовь не ждёт объяснений и не ищет оправданий. Она погибает в тишине.»

      Авелин распахивает губы, но не издаёт ни звука. Гулкий звон церковного колокола прорезает воздух, ударяет в виски, в грудь. Сердце сжимается, дыхание сбивается. Когда она снова смотрит в сторону деревьев, её отца там уже нет.       И только церковный звон повторяется, Авелина резко поворачивается и идёт прочь. Нет слёз. Нет всхлипов. Лишь грозовое небо нависает над головой, давит, сжимает. Баки обеспокоенно смотрит на Стива, а тот — на сестру. На её бледное лицо. Мёртвое. Словно она уже перешагнула грань, но ещё не упала в яму.       Когда кладбище остаётся позади, не становится легче. Давит, душит, сгущается в груди глухим ужасом. Авелина больше не плачет. Её шаги — как у куклы, с которой содрали кожу, выжгли глаза и заставили двигаться дальше. Стив и Джеймс часто переглядываются, но молчат. Что они могут сказать? Смерть забрала ещё одного, а остальные просто продолжают идти и ждать…       Квартал, улица. Старый деревянный дом, прогнивший, скрипящий на ветру. Стив дрожащими руками копается в карманах, не может найти ключи. Барнс помогает без лишних слов, быстро нагибается к припрятанному запасному ключу под вазоном засохшего цветка. А Авелина всё так же стоит перед дверью, как привидение. Она ничего не видит, ничего не слышит, ничего не говорит.       В ушах шумит, звенит, будто тысячи гвоздей вбивают ей прямо в череп. Осколки реальности доносятся приглушённым разговором Стива и Баки: «Я буду… до конца…»       Когда старший Роджерс заходит в дом, Барнс тихо зовёт Авелину, застывшую у порога. Лёгкое, почти невесомое прикосновение к её предплечью — и она вздрагивает всем телом. Её кожа ледяная.       — Ты в порядке? — Барнс едва слышно выдыхает. Он и так знает ответ. Нет. Она, конечно, не в порядке.       Молчание. Плечи трясутся. Глаза, тёмные, бесконечно пустые, поднимаются на него. Её губы дрожат, но она ничего не говорит. Слёзы на её глазах молвят вместо неё…       — Мне жаль, — бормочет Джеймс и тут же осекается, понимая, насколько жалко звучат эти слова.       А Авелин делает резкий шаг вперёд. Лёгкий толчок в грудь. Джеймс не успевает понять, что происходит, но его руки уже инстинктивно ложатся ей на спину. Хрупкие кости под пальто. Он слышит её дыхание — рваное, тяжёлое. Она дрожит. Она ломается. Он ощущает её боль кожей, каждым нервом. И ничего не может сделать.       — Мне так жаль… — шепчет Баки, беспомощно опуская голову, касаясь виском её мокрых волос. Авелина всхлипывает снова, сжимает пальцы в ткани его рубашки. Он закрывает глаза, слушая её тихие рыдания. Дождь стекает за воротник, в районе груди рубашка намокает от слёз. Ледяные руки Авелины почти смыкаются вокруг его талии, и он ничего не чувствует, кроме неё.       Лишь её. Только Авелину Роджерс.       Джеймсу кажется, что он должен сказать что-то, но быстро к нему приходит осознание, что лучше — молчать. Это единственное, что он может для неё сделать. Единственное, как может её утешить.       Баки закрывает глаза. Есть только она. Только Авелина. Только её боль. Только её безмолвный крик, срывающийся в гулкой тишине холодного осеннего вечера 1938 года, после похорон её матери, когда она становится сиротой…