Адамова Смерть

«Иногда жизнь отбирает так много, что кажется — ничего не осталось. Но в этот момент она протягивает тебе что-то новое. Что-то, ради чего придётся научиться дышать заново».

Дата: 2000 год.       Запах антисептиков и лекарств пропитал воздух, смешавшись с тонкими нотками латекса и пота. Больничные коридоры тянутся длинными стерильными безликими линиями — белые стены, серый плитчатый пол, редкие мигающие лампы, бросающие дрожащий свет на тени людей. За окнами бушует шторм. Порывы ветра раскачивают голые ветки деревьев. Дождь барабанит по стеклу, наполняя пространство тяжёлым гулом.       Вдоль стены в ожидании выстроился ряд жёстких пластиковых стульев. На одном из них сидит мужчина — высокий, с небрежно взъерошенными тёмными волосами, которые, кажется, никогда не знали расчёски.       Он выглядит уставшим.       Его карие глаза — обычно блестящие от игривости, дерзости, озорства или лукавого ума — сейчас кажутся потухшими, отягощёнными грузом, к которому он не был готов. Опущенный изгиб губ, напряжённая линия челюсти, скрип…       Он одет небрежно, но дорого: тёмный пиджак, смятая пурпурная рубашка без галстука, рукава закатаны до локтей. В нервных движениях рук чувствуется напряжение, которое он не может скрыть, каким бы искусным актёром в жизни он ни был. Всё его тело выдаёт беспокойство: пальцы перебирают ткань брюк, ноги мелко подрагивают в такт стука сердца.       Его плечи вздрагивают каждый раз, когда за ближайшими дверями раздаётся звук шагов или голоса врачей. Крики.       Рядом с ним сидит другой мужчина — коренастый, с гладкой лысиной, с квадратной челюстью и холодными твёрдыми глазами. Он что-то говорит — голос низкий, жёсткий. Но первый мужчина, нервный, будто и не слышит его. Он где-то далеко, в том месте, где живут только страх и паника.       Женский крик прорезает коридор, заставляя его дёрнуться. Он сжимает зубы, пальцы впиваются в подлокотник кресла, белея от напряжения. Его сердце колотится, гулко отдаваясь в висках. Крик повторяется, на этот раз отчаянный, резкий — а затем вдруг… затихает.       Мир словно проваливается в пустоту.       Двери операционной распахиваются, и врач привычным жестом, словно в каком-то чёртовом кино, снимает с лица маску. Коренастый мужчина тут же поднимается, делая шаг ему навстречу.       — Что с ребёнком? — спрашивает он. Голос краткий, но глаза напряжённые, требовательные.       Молодой человек на стуле моргает. В ушах свистит. Всё происходит будто сквозь сон. Или несколько бутылок алкоголя — похмелье ещё не прошло. Его губы дрожат, но он не может выдавить ни слова.       — Девочка родилась раньше срока, — произносит врач, — но дышит сама. Показатели стабильные. Однако…       Он делает паузу. Тишина кажется удушающей.       — Мать ребёнка… — врач скрупулёзно поджимает губы, глядя на другого мужчину. — Она не выжила. Травмы после аварии были несопоставимы с жизнью. Мы сделали всё возможное, но увы…       Мужчина, сидящий на стуле, медленно поднимает голову. Его лицо бледное, пустое, но в глазах что-то ломается. Он не знает, что должен чувствовать. Все его близкие рано или поздно погибают. Так всегда.       Каково это — осознавать, что человек, который несколько часов назад был жив, теперь исчез? Это он хорошо знает. Однако услышав известие о смерти Эмили, он ничего не почувствует. Он привык. Да и она была не слишком с ним близка. Случайная встреча. Он был слишком пьян, она тоже. Слишком неосторожны и… Но тот факт, что теперь здесь только он… и этот крошечный ребёнок, который зависит только от него — приводит его в ужас.       За спиной врача появляется медсестра — светловолосая, с мягким, но усталым выражением лица. В руках она держит маленький свёрток. Первый мужчина — коренастый, тот, кого зовут Обадай Стейн — тут же поворачивается ко второму:       — Вставай, парень.       Тот моргает, как будто очнувшись, поднимает голову, смотрит на медсестру и вдруг резко, порывисто встаёт со стула. Его грудь тяжело вздымается. Вдох-выдох. Тело движется само, по инерции, по наитию… Грудь сдавливает так сильно, что на мгновение кажется — он не сможет вдохнуть. Он не готов. Не готов к тому, что сердце забьётся так быстро, что страх сменится чем-то другим, новым, непривычным.       Он протягивает руки, и медсестра, мягко улыбнувшись, вкладывает в них ребёнка.       Девочка маленькая, лёгкая, почти невесомая, столь слабая… Грудь сжимается сильнее. Колени подгибаются, и он оседает обратно на стул. Миниатюрное тельце, завёрнутое в мягкое одеяльце, издаёт едва слышные звуки, но не плачет.       — Она… крохотная… — выдыхает он поражённо. Голос дрожит.       — Мистер Старк, как нам зарегистрировать ребёнка? — вежливо вопрошает медсестра, наблюдая за ним с тёплой улыбкой. Где-то в конце коридора приоткрывается дверь, доносится громкий галдёж журналистов и папарацци. Но охрана сюда их не впустит.       Обадай смотрит на Тони с ожиданием. Старк сглатывает. Глаза лихорадочно бегают по лицу ребёнка, по щурящимся, ещё мутно заплывшим голубым глазкам, по, к его удивлению, светлому пушку на голове, по крохотным пальчикам, сжимающим воздух. Он чувствует себя потерянным, раздавленным, испуганным до боли в сердце. Вся его семья мертва. Нет никого, кто мог бы подсказать ему, что делать дальше. Только он… и она. Его дочь.       — Её будут звать… — голос срывается, и он сжимает ребёнка чуть крепче. Вдруг его захотят отнять у него? — Авелина. Авелина Старк.       Медсестра кивает, записывая имя куда-то в уголок бланков. Врач что-то говорит, но слова сливаются в общий шум.       — Прошу прощения, но мать ребёнка, нам нужно чтобы… — повторяет врач снова, но Обадай перебивает его, отмахиваясь.       — Это неважно.       Тони не слушает. Он смотрит на крошечное личико, едва различимое в полумраке потухшей из-за шторма лампы. Где-то на фоне всё ещё сверкают молнии. Больницу всё так же штурмуют папарацци. А Тони, лишь приподняв кончик губ, поглаживает ладонью одеяльце, ощущая под пальцами тепло маленького тела. Его дыхание сбивается, а всё внутри снова вопит: «Я не готов! Я не могу! Я не умею!»       — Ну что ж, поздравляю, Старк, — бормочет он себе под нос, горько усмехаясь. — Ты официально совершил самый неосторожный поступок в своей жизни… И на этот раз это не вечеринка в Вегасе.       Обадай хмыкает, складывает руки на груди и с лёгким укором качает головой.       — Думаешь, та история с украденным тигром, женитьбой на незнакомке и нанятым детективом для поиска свидетельство о браке — это что-то по сравнению с тем, что ты теперь папаша-одиночка?       — Если бы отец узнал об этом, он бы убил меня, — иронично хмыкает Тони, покачивая дочь. Обадай хохочет, подходит ближе и, глядя на девочку с редкой теплотой, тихо отвечает:       — Узнай Говард, что ты назвал свою дочь в честь сестры. Он бы гордился тобой.       Тони не отрывает взгляда от свёртка. Он чувствует, как что-то внутри медленно, но неотвратимо меняется. Он боится этого. Боится того, с какой силой этот едва родившийся ребёнок сжимает его сердце, даже не осознавая этого. Но Тони ничего не может поделать с собой, когда маленькая ладошка обхватывает его мизинец и младенец, скривившись, выдаёт что-то наподобие улыбки — он обещает себе, что никогда и никому не даст навредить его дочери.

***

Дата: 1938 год. Ноябрь.       Авелина сидит в своей комнате, сжавшись на краю кровати. Лампа чадит, бросает тусклый неровный свет на старый комод, на потрёпанный ковёр, облупленные стены и на тонкую трещину, тянущуюся по обоям.       В руках она сжимает фотографию: мама обнимает её и Стива, рыжий кот сидит на её коленях. Тёплые улыбки, солнечный день, ещё не знающий горя.       Авелина проводит пальцами по выцветшему лицу матери, словно пытается оживить в памяти её черты. Хоть на миг, ещё хотя бы раз… Но время беспощадно. В груди всколыхивается знакомая, но всё такая же невыносимая боль.       Кажется, что она поселилась там навсегда.       Рядом что-то мягко шевелится. Джинджер тычется в её ладонь, обвивается хвостом вокруг её предплечья, мурлычет. Но как бы Авелине ни хотелось, на губах всё равно не появляется улыбка. Лишь глаза снова наполняются горячими слезами. Больно. Ей так больно.       Неожиданнаямелодия дверного звонка пронзает тишину. Авелина вздрагивает. Реальность возвращает её из прошлого в серый, гнетущий осенний день.       С похорон матери прошла всего неделя.       Дождь за окном мерно барабанит по подоконнику. Воздух в доме сыроватый. Авелина поднимается. Медленно, осторожно — будто боится, что её собственные движения разобьют картинку вдребезги и вместе с тем и её заодно.       Медленно приоткрыв дверь из своей комнаты, она выходит в коридор. Здесь стоят потёмки, такие гнетущие, что кажется, мертвы все. Авелина скользит взглядом по полу. К приоткрытой двери маминой спальни.       Её пальцы дрожат.       Ноги наливаются свинцом.       Авелина заставляет себя отвернуться и медленно побрести вниз. Спустившись на первый этаж, она пытается сосредоточить взгляд на большом маятнике часов, но не выходит. Хотя, возможно, секундная стрелка просто остановилась…       Или, может, ей просто кажется всё это?       Возможно, этот кошмар ей просто привиделся?       Может, в гробу не было тела?       Вот только деревянный ящик — уже под землёй.       Авелина проходит дальше, мечтая лишь об одном: не споткнуться.       Если она упадёт, то уже не встанет.       Звонок повторяется настойчивее. Кто-то копошится за дверью. Тень пролегает под шероховатой щелью, что зимой часто пропускает буйный холод в дом.       На секунду Авелина останавливается, поворачивая голову. В гостинной на диване в глубокой тени сидит Баки, склонив голову, опираясь локтями на колени. В руках он вертит нож — привычное движение, выработанное годами. Хотя она уже плохо помнит, когда в последний раз заставала его за тем, как он что-то вырезает из дерева. Кажется, это давно забытое детское воспоминание, когда он дарил ей красивые резные фигурки зверей.       Баки выглядит спокойным, но в этом спокойствии таится тревога. Его взгляд устремлён в одну точку. Он словно ловит тишину, впитывает её, как если бы она могла дать ответы на все его вопросы.       Свет из окна мягко падает на его лицо, очерчивая резкие скулы. В полумраке мерцают холодные глаза. А с повторной мелодией дверного звонка он внезапно, резко поворачивает голову и, заметив Авелину, смягчается во взгляде.       О чём таком он думал, что даже не услышал незваного гостя?       Баки бормочет что-то себе под нос, подаётся вперёд, но Авелина коротко качает головой, призывая его остаться на своём месте.       Она сама откроет.       Всё-таки это её дом. И то, что Барнс ночует здесь и иногда готовит им со Стивом ужин, уже значит достаточно. Хотя бы это. Хотя бы просто открыть дверь она сможет и сама.       Авелина часто просыпается от криков брата, которому снятся кошмары, и она благодарна, что Баки может быть рядом, когда у неё самой нет сил, чтобы помочь брату. Иногда кошмары снятся и ей. Только она никогда не кричит.       Ужас утопает в тишине.       Лишь редкими ночами она всё же спускается к тлеющей печи, завёрнутая в старый мамин кардиган. И у неё уже не текут слёзы.       Ей не хочется плакать.       А даже если и хочется, она больше не может.       Сидя перед оранжевым пламенем, Авелина изредка ловит взгляды Баки со спины, встревоженно сидящего в гостиной по пробуждению из-за её шагов. Но он никогда не начинает говорить с ней первый, никогда не подходит к ней, если она не попросит.       А она не просит.       И Авелина благодарна ему за это. Она нуждается во времени. Ей нужно пережить это, и тогда… возможно, станет легче. Как мама и говорила.       Роджерс быстро отводит взгляд.       В груди шевелится что-то тёплое, но тут же замирает и гибнет. Она продолжает путь к двери, задержав дыхание, когда пальцы касаются ледяной ручки. Щелчок замка. Холодный воздух ударяет в лицо, смешиваясь с запахом мокрой земли.       Перед ней стоит Итан. Его рыжие волосы взлохмачены ветром, а в руках он держит букет жёлтых гвоздик и какую-то обшитую бархатом коробочку. Его пальцы чуть дрожат от холода. Сегодняшний день заставил многих зажечь огнево и греться в плотных одеялах.       Итан выглядит так, словно не уверен, стоит ли ему вообще здесь находиться, но всё же не уходит. Его взгляд тёплый, но растерянный. А Авелину тошнит от его присутствия. Он словно чистый день, сотканный из крайностей. Словно сейчас не траур, а праздник. И это выводит её из себя, даже если он не хочет причинять ей боли.       Но Итан неуместен и в любой другой день.       — Я… — он мнётся, неловко улыбается. — Хотел поддержать тебя.       Спустя неделю он впервые решился прийти к ней.       Это даже смешно.       Авелина ничего не говорит. Только смотрит на цветы, а после снова на него. Долго, медленно, вглядываясь так, словно видит его впервые.       Букет кажется нелепым. Его яркий жёлтый цвет выбивается из мрачного серого дня, как нечто чуждое, неправильное, инородное.       — Это… это для тебя, — Итан неловко протягивает букет, чуть понижая голос.       Он делает короткий шаг вперёд. Она смотрит на него прищурившись, будто всерьёз раздумывает — врезать ему букетом или просто захлопнуть дверь прямо перед его носом. Слова застревают в горле, не потому что нечего сказать, а потому что слишком много — и ни одно не кажется приличным.       — Тебе сейчас тяжело, но я знаю, Авелин… ты справишься. Всё со временем наладится и…       Руки вздрагивают.       Раздражение поднимается в груди, как подступающий шторм. Оно не вспыхивает мгновенно, нет. Оно тлело внутри, копилось день за днём. И вот теперь, в этот самый момент, становится нестерпимым.       Скорбь не делает её мягкой. Наоборот. Она становится колючей.       Итан зовёт по имени замечая, как меняется выражение её лица, как застывают плечи Авелины. Он делает полшага ближе, тревожно всматриваясь ей в глаза. Взгляд режет от того, как он смотрит. С этой теплотой, будто он пришёл её спасти, а ей хочется спросить:       — «Где ты был, когда надо было просто посидеть рядом? Когда она не могла заснуть, потому что мама не дышала уже третий день. Где ты был тогда, Итан?»       Но Авелина молчит, потому что, если заговорит, то не сможет сдержаться. Но, кажется, бархатная коробочка и так ей обо всём говорит. Баки не врал. Ей хочется закричать, оттолкнуть Уолшла, заставить его замолчать.       Авелина протягивает руку медленно, осторожно, словно боится дотронуться до этих глупый цветов. И всё же она берёт букет.       На мгновение наступает пауза.       А потом она резко сжимает стебли так сильно, что зазубренные края впиваются в кожу, оставляя тонкие красные полосы.       Вот-вот покатятся капли крови.       Итан хмурится.       — Ты… — он смущается, подбирая слова. — Я не хочу, чтобы ты замыкалась в себе. Ты не одна, слышишь? Я рядом. Ты можешь говорить со мной. Всё пройдёт, боль утихнет. Всё наладится, я… — сбивается. — Эм, обещаю, — его голос становится всё быстрее, нескладнее.       Словно он пытается её убедить в правильности того что говорит.       Но ни его жалость, ни его сочувствие, ни его поддержка Авелине не нужны. Вежливость умерла вместе с её матерью. Осталась только усталость и этот тонкий слой раздражения под кожей, как ожог что никогда не заживёт.       Она не хотела быть грубой.       Но слова Итана — как наждачка по нервам.       Он пришёл не к ней, а к той, кем она когда-то притворялась.       А той Авелины больше нет.       Итан говорит и говорит, выплёскивая всё, что скопилось в нём. Как будто ищет оправдание за своё долгое отсутствие. Как будто пытается загладить вину за то, что раньше его не было рядом.       Он никогда не был нужен по-настоящему.       А ей надоело.       Ей всё это так осточертело…       Авелина не выдерживает.       — Замолчи, — голос дрожит. — Просто… замолчи!       Уолш замирает, растерянно моргает, но не отступает. Он поднимает руки, словно хочет её обнять, словно пытается донести, что понимает, что принимает её злость, её боль и обиду, тоску. Словно мирится с тем, что она сейчас на взводе после смерти матери.       Смерти её матери.       Она стала сиротой.       — Я принёс тебе подарок…       Словно хоть что-то из этого может ей пригодиться…       — Ты не понимаешь?! — Авелина резко делает шаг вперёд и с силой толкает букет ему в грудь.       Лепестки дрожат, опадают на порог.       — Мне не нужна жалость. Мне не нужны твои слова о том, что всё пройдёт! Всё уже не будет хорошо! Слышишь?! Мне нужно просто… просто… — её голос дрожит, срывается с высокой ноты. — Итан, проваливай! — она почти взвывает. — Я не хочу, не хочу сейчас…       — Я знаю, это сложно… но всё будет хорошо! — Уолш говорит осторожно, боясь спугнуть её. Но он настойчив.       Сам пугается её криков.       Глаза Авелины вспыхивают гневом.       — Хорошо?! — она почти срывается. — Ты говоришь, что всё будет хорошо?! Серьёзно?!       Итан напрягается, но всё равно не отступает.       Он качает головой, сжимает кулаки.       — Почему ты кричишь на меня?! — выпаливает он.       — Где ты был всю эту неделю?! А до этого?! — вопит в ответ Авелина.       — Я… — он сбивается, встряхивает с головой и протягивает коробочку. — На это зарабатывал, хотел сделать тебе сюрприз, но… — голос жёсткий, грубый. Обижено детский.       — Но… но что?! — Авелина замирает, и внутри неё что-то трескается. — Но у меня умерла мать? Или ты хотел сказать, что всё это время грабил и угрожал, чтобы заработать на какие-то серёжки? А, прости, может, это кольцо?! — она шипит сквозь зубы.       — Твоя мать болела туберкулёзом! Чего ты ещё ожидала?! Все знали что так будет! Не нужно теперь срываться на мне!       Итан впервые с ней настолько груб.       В воздухе повисает гробовая тишина. В груди сжимается что-то горячее, ноющее.       Как он смеет?       Авелина смотрит на Уолша так, будто видит впервые.       Как она раньше не замечала этого?       Как раньше позволяла ему говорить с в похожем тоне?       Зачем? Почему?       Она всегда поддавалась его напору, прогибалась, лишь бы угодить ему. Никогда не была собой рядом с ним. А сейчас он, перейдя грань, наконец, даёт ей усомниться в собственном выборе.       — Прекрати! Я говорил тебе что это не правда! И я знаю, что потом будет легче! Всё пройдёт, просто нужно время… Нужно попытаться забыть об этом! — Итан продолжает болтать, словно не понимая, что каждое его слово это нож в её сердце.       Уолш снова шагает вперёд, всё не сдаваясь.       Как же он ей надоел…       — Я люблю тебя.       Авелина качает головой. Пошёл к чёрту.       — А я… — её голос падает вниз. Она сжимает челюсть, чтобы сдержать слёзы и не толкнуть его что есть силы. — Я больше так не могу.       Лицо Уолша искажается, как будто ему дали пощёчину.       Больше стыд, чем боль. Он отводит коробочку.       — Ты чего? — он шагает ближе, хватает её за запястья другой рукой. — Не говори так. Авелин, ты просто злишься. Ты сейчас не в себе и…       — Я не могу больше это терпеть, Итан. Не сейчас. Не с тобой. — Роджерс тянется назад, пытаясь отойти.       Ей мерзко и тошно от его прикосновений.       Он не тот — кого она хочет видеть.       Не тот — кто может ей помочь.       И уж точно не тот — кого она любит.       — Хватит говорить чушь! Мы всё исправим! Слышишь? — не сдаётся рыжеволосый.       — Ты не можешь исправить мою боль! — Авелина выдёргивает руки, отступая назад, прячась в доме.       Она всегда носила то, что ему больше нравилось.       Красилась так, как он того хотел.       Вела себя сдержанно, как он этого желал — хотя не понимала зачем.       Она никогда не была с ним по-настоящему собой.       Всегда пауза перед словами, всегда надо угодить.       А сейчас — хватит.       Плевать, если он подумает, что она стала стервой.       Ей это больше не нужно.       Она устала быть удобной.       И если став такой, как она всегда была, Авелина больше никому не будет нравиться, никто не захочет с ней быть, то пошли они к чёрту. Ей они все тоже не нужны! Лучше уже быть одной, чем с такими новыми друзьями.       Итан не знает её вовсе.       — Это не то, что можно просто залечить словами! Я не вещь, Итан! Я не могу быть такой, как тебе хочется! Я не хочу быть такой! У меня… — всхлип прорывается сквозь бормотание. — У меня не получается…       В горле встаёт ком.       Слёзы горячими потоками хлынут по щекам, но она не пытается их остановить.       У неё ничего не выходит правильно.       А Итан качает головой. Он зол, но ужас захлёстывает, потому что не на себя, а на неё.       Он зол на неё. Но за что?       — Это не конец. Не может быть, — сжимаются кулаки. — Ты не можешь меня бросить.       — Уходи.       — Да что такое?! — рычит Итан, словно не понимая, как трудно ей сейчас говорить.       Может, он просто издевается над ней?       Не может же он серьёзно так себя вести сейчас?       — Уходи! Проваливай! Не хочу тебя видеть и слышать! — тембр Авелины срывается в крик, охрипший от слёз и долгого молчания. — Я больше тебя не люблю! — она хлынет назад. — Да и… наверное, никогда и не любила…       Последнее сходит с её губ едва слышным прерывистым выдохом, растворяется в холодном воздухе. Но слова приносят ей облегчение. Авелина не уверена, правда ли это, но всё равно говорит.       Говорит, потому что так проще.       Итан обескураженно вязнет, уже готовится продолжить спор: возразить, выхватить её из этого заблуждения. Но едва он шагает в дом, намереваясь втолкнуть её назад, как слышит тяжёлые, быстрые шаги.       Баки.       Авелина и сама не замечает, когда он успел встать с дивана и оказаться здесь. Но теперь он рядом.       Барнс выходит из тени. Тихий, спокойный, но с той самой безмолвной угрозой, от которой по коже бегут мурашки. Он встаёт за ней, такой высокий, что его хорошо видно, даже если бы Авелина попыталась его всеми силами загородить.       Баки складывает руки на груди, опирается на косяк.       — Ты слышал её, Итан. — твёрдо настаивает он. А Уолш дёргается, будто ему плюнули в лицо.       Его взгляд вспыхивает злостью.       — Это не твоё дело! — голос его резкий, полный негодования. — И какого чёрта ты вообще здесь делаешь?!       Он ожидал увидеть в дверях Стива, брата Авелины, но его там нет.       Значит, всё это время эти двое были наедине?       Баки молчит, склоняет голову набок, оценивающе смотрит. В уголках его губ мелькает тень насмешки, но глаза остаются холодными. Его челюсть сжимается, но он не торопится отвечать.       Просто ждёт.       — Ты правда хочешь устроить сцену прямо здесь? — тембр почти ленивый, развязный. С едкостью.       Почти точно такие же слова когда-то сказал ему сам Итан, пару месяцев назад.       Баки всё-таки злопамятный. Но что ж поделать…       — Не советую, — он медленно выдвигает одно плечо вперёд, заслоняя Авелину собой. Это не намеренное движение, но оно ставит точку в разговоре.       Роджерс сникает, опускает взгляд, подаётся назад и шагает в глубь дома, обхватив себя руками. Она больше не может смотреть на Итана.       Он ей противен.       Как она вообще могла быть с кем-то… таким?       Вместе были всего пару месяцев, но едва ли это можно назвать отношениями.       Попыткой забыться.       Глупой, жалостливой.       Попыткой увидеть в ком-то другом того, кого Авелина не могла и не может забыть.       Это было бесполезно.       Желание быть такой, как все.       Желание как и остальные любить поцелуи или чужие объятья.       Желание заглушить боль — сделало только хуже.       Итан бранится, сжимает кулаки. Его взгляд на мгновение метается к Авелине, но Баки не сдвигается с места. Он стоит, как стена, не давая ни шанса прорваться к ней.       — Чёрт с вами! — плюёт он.       Уолш резко разворачивается, и жёлтые гвоздики выпадают из его рук, небрежно падая на протёртое крыльцо. Цветы, что ещё минуту назад казались символом просьбы прощения, теперь выглядят брошенными, ненужными, такими же, как и его чувства.       Хотя были ли они вовсе?       Итан уходил громко, сжав в ладони коробочку с украшением. Как всегда.       Всё с ним — слишком.       Слишком слова, слишком обида, слишком «я люблю». Но любви, которая требует тебя снова и снова, даже когда ты больше не можешь — не бывает.       Это не любовь.       Это привычка.       Это страх быть одному.       И Авелине больше не страшно.       И только рыжеволосый парень сбегает по лестнице, только звук его шагов стихает, Баки, шагнув назад, резко захлопывает дверь. Так, что в рамах дрожат стёкла.       Авелина испугано вздрагивает.       Тишина накрывает комнату. Липкая и мрачная.       — Прости, — тихо выдыхает Баки.       Он не объясняет, за что. Просто извиняется за всё остальное…       Барнс, обернувшись к ней, замирает. Авелина стоит ссутулившись, едва дыша. Её фигура кажется хрупкой, эфемерной, словно она может рассыпаться в любую секунду. А он не двигается, не решается подойти, просто смотрит на неё и ни слова не может выговорить.       Авелина прижимает ладонь к груди, сжимая что-то под своей кофтой. Медальон-бабочку. Баки замечал его раньше. Иногда он гадал, от кого он, но спрашивать сам не осмеливался.       А затем она всхлипывает.       Один раз. Потом снова.       А потом слёзы сыплются, даже если кажется, что плакать уже нечем.       Её плечи начиняют трястись, руки сжимаются в кулаки. Авелина делает неловкий шаг назад, будто пытается собраться, но тут же дёргается вперёд и, не думая больше, шагает навстречу Баки.       Её руки сжимаются вокруг его торса снова, пальцы хватаются за ткань его рубашки. Она утыкается лбом в его грудь, и дыхание вырывается горячим, рваным, измученным…       Баки на мгновение замирает, но потом его ладони ложатся ей на спину. Обхватывают осторожно, бережно. Его пальцы цепляются за спутанные светлые волосы. Аккуратно, нежно он разглаживает их.       Баки обнимает её крепко, не требуя слов, не принуждая к молчанию.       Мир снаружи холодный и жестокий. Но здесь Авелина впервые за долгие недели чувствует себя снова дома. Стив ещё на работе, и некому утолить её боль. Но и в лице брата она видит только отчаяние и тоску, такую же сильную, что и в собственном отражении.       Но сейчас рядом Баки.       Столь ненавистный.       Столь любимый.       И в его объятиях ей тихо и спокойно.       И… не так больно.

***

Дата: 1991 год. Владивосток.       Гул в голове не утихает. Он вибрирует внутри черепа, накатывает волнами, смешивается с рёвом океана за бортом, с дребезжащими стальными нервами корабля. Судно чудовищное: ржавые борта, испещрённые коррозией, вонючие ручьи мутной воды стекающие по краям палубы. Деревянные настилы, скользкие от масла, а между ними — металлические плиты, вдавленные сапогами грузчиков. Вонь — горькая, солёная, пропитанная гнилью. Корабль дышит — тяжело, болезненно.       Зимний Солдат идёт по палубе едва раскачиваясь в такт корабельному ходу. Его окружают шестеро. Все — в тёмной одежде, тяжёлых куртках с засаленными капюшонами. У одного — шрам через левую бровь, пересекающий висок, у второго — грязная и неряшливая щетина, у третьего — уродливая татуировка на шее, расплывшееся изображение черепа. Их взгляды пустые, равнодушные. Обычные перевозчики груза. Вот только груз — он.       Актив видел их раньше.       Иногда появляются новые лица, но суть остаётся той же: секретность требует контроля, а информацию легче держать в узком кругу. Если однажды ему прикажут убить всех их за малейшее сомнение в верности — он убьёт. Найдёт, разыщет, достанет из-под земли и ликвидирует.       Александр Пирс летит в самолёте. Уютное кресло, плед, стакан чего-то тёплого, отчёты на коленях. Никакого ветра, никакого холода. А здесь — зима. Мороз пробирается под кожу, забивается в суставы. Ветер бьёт по лицу, забирается в волосы, во все щели корабля. Крики чаек растворяются в завываниях ледяных порывов, в глухих ударах волн о корпус. Близится шторм.       Миссия. Подготовка. Дисциплина. Его тренируют.       Актив не задаёт вопросов. Вопросы в него не закладывали.       Актив должен лишь выполнять. Пока ему не отдадут команду — думать, он не начинает. У него не может быть ни порывов, ни мыслей.       Паром гигантский, многопалубный. Его ведут ржавые лапы кранов, волочат вдоль доков. На палубе контейнеры, ржавые, громоздкие, сложенные рядами, образуют лабиринты. Некоторые старые, с ободранными номерами, другие перекрашенные, но всё равно выглядят потрёпанными. Между ними узкие проходы, в которых прячется ледяной воздух. Судно гудит, из его глубин доносится вой машинного отделения.       Снег падает медленно, плавно, почти лениво. Но холод сжимает челюсти, пронизывает до костей. Ветер хлещет по лицу, забивается в волосы, в металлические щели корабля, поёт завывающую песню. Актив не знает точно времени. Циферблата поблизости нет, но стоит ему лишь задуматься, мозг сам делает просчёт, словно от начала пробуждения каждая клеточка мозга считала секунды — прошло около двенадцати часов. Без задержек. Точно спланировано.       Они останавливаются перед контейнером. Темно-бордовым, с проржавевшими углами. Он маленький — предназначен для скота. Запах старых засохших нечистот въелся в металл. Внутри — ничего, только железные стены, усеянные пятнами, следами затёков, плесенью.       Зачем? Разве корабль будут проверять? Разве это требуется? Для чего? Разве нет других вариантов?       Мозг заглушает паника, словно вот-вот сознание ударит электричеством и в ноздри вобьётся горелый запах. Это ужас. Ужас в чистом его познании. Но Актив шагает внутрь. В груди гудит, кричит, раздирает ногтями. Сердце ударяется о рёбра. Он дышит чаще, резче.       Запах. Грязь, плесень, ржавчина. Тошнота подступает моментально. Он не показывает её. Не может показать.       Дверь закрывается с лязгом. Засов. Щелчок. Заперто.       Тьма. Полная, абсолютная, разъедающая. Глухая, как могильная яма. Ветер ударяет о железо.       Актив вдыхает. Воздух тяжёлый, липкий. Ледяной. Удар в грудь — глухо, словно что-то пробежало внутри него. Паника. Нет. Ему нельзя. Нельзя. Актив должен сохранять спокойствие. Актив должен ничего не чувствовать.       Он не садится, остаётся стоять. Закрывает глаза, чтобы скрыться от густой тьмы. Но разницы нет. Пальцы пробегаются по пистолету в кобуре на бедре.

Вокруг абсолютная тьма.

      Время течёт. Минуты, часы, сутки. Мозг, запертый в чёрную коробку, гудит. Тело изнывает. Он дышит. Думает, что дышит. Мрак растекается по коже, заползает внутрь. Корабль дребезжит, издаёт скрежет, напоминает о своём огромном теле. А вокруг только темнота. Где-то что-то рухнуло, глухо зазвенело…       Он держится. Стискивает зубы. Вцепляется пальцами в металл. Оружие всё ещё при нём. Почему бы не выстрелить себе в голову? Дуло пистолета к виску или в глотку? Нож между рёбер или в горло?

Потом его стошнило.

      Гул в голове становится сильнее. Он закрывает глаза и валится на колени. При следующем ударе кормы о волны, ногти трещат по ржавому металлу контейнера. Его тело дрожит, колени трясутся. Зуд в горле. Тошнота скручивает его, судорогой сводит мышцы живота. Горечь. Темнота насмехается. Кислый привкус. Новая дрожь, новый спазм в животе. Он стискивает зубы, вцепляется металлическими пальцами в пол контейнера, словно пытаясь удержаться.       Но он всё падает и падает, падает и падает…

Его тело сильное.

      Актив нашпигован препаратами, сывороткой супер-солдата, он превосходит человеческий организм. И всё же все чувства, все обострённые эмоции превращают его страх в этой коробке из четырёх стен и тьме — в слабость.       Эта миссия — этого стоит? Требует?       Он может лишиться конечностей — но выжить. Он может пролежать двое суток в ледяной реке при минус сорока — но выжить. Он может при бешеной температуре тела, при нескольких пулевых ранениях, избитый, загнанный — выжить. Но здесь… в этом контейнере для скота, он сражается со своей сутью. С пустотой.       Путь — это тоже часть миссии. Он понимает это. Его готовят, его учат. Страдание — часть подготовки. Если он страдает, значит, Актив делает всё правильно. Он не заслуживает другого. Он не заслуживает большего.

Пустота. Темнота. Безмолвие.

      Он не знает, сколько прошло времени. Часы? Дни? Время растворилось в спазмах, в жёлчи и тошнотворном затхлом запахе и привкусе крови.

Отчуждение. Холод. Одиночество.

      Актив не помнит, как закрыл глаза. Но он точно знал: когда откроет — боли станет больше. А отчаянье станет сильнее.                   

***

Трек: a aem — grimes.

Дата: 1939 год. 31 августа.       Меньше года проходит с момента смерти матери Авелины и Стива. Младшая Роджерс, кажется, чувствует себя легче. Она привыкает к тому, что самого близкого и родного ей человека больше нет рядом.       Этот год даётся им тяжело. Денег со смерти единственного работающего члена семьи становится гораздо меньше, и Стив бросает учёбу в школе искусств Обёрндейла и ищет себе работу чтобы их обеспечить. Когда его выгоняют со стройки, у него получается найти подработку в виде рисунка карикатурных плакатов и помощи по соседям. А Авелина совмещает подготовку к экзаменам с работой на полставки в пекарне рядом с домом, где мистер Уилсон иногда платит ей даже больше, чем получает её брат.       Это становится ещё одной причиной, по которой Стив считает себя никудышным старшим братом. Но сейчас они ничего не могут с этим поделать.       Авелина сидит на старой деревянной скамейке. Её взгляд устремлён на ринг, где во время жёсткого боя сердце сжимается в груди и, ускальзывает куда-то к горлу. Она сжимает потные ладони и невольно прикусывает губу почти до металлического привкуса. Бойцы двигаются умело, манёвренно, настороженно.       Бой идёт грязно, жестоко. Кулаки врезаются в плоть, оставляя на коже тёмно-бордовые отметины. Мясо рвётся на костяшках, даже под перчатками. Кровь стекает по подбородкам на ринг, впитывая в себя крики толпы. Каждый удар — как выстрел, каждый шаг — как судорога перед падением.       Хруст костей, глухие удары по рёбрам, спёртый запах железа и пота…       Авелина особенно сильно впивается ногтями в свои бёдра, когда встречается взглядом с Баки. Он здесь, прямо перед ней. Но это уже не тот Баки, которого она знает. Он боец — холодный и беспощадный. В его взгляде нет той доброты, с которой он когда-то носил её на спине, когда она была ребёнком.       Он выглядит пугающе — не сумев вовремя упрятать оскала.       Когда они были младше, он всегда поддавался ей в мелких драках, позволяя Авелине победить. Сейчас же он больше похож на зверя, безжалостно вбивающего удар за ударом в лицо противника.       Толпа ревёт, разогретая чужой болью. Люди жаждут больше крови, больше боли, больше зрелища. И они его получают, поднимая ставки у подпольных букмекеров. Авелина вздрагивает, когда кулак Баки с мясным хлюпком врезается в лицо противника. Голова того дёргается, слюна смешивается с алой жидкостью, брызгая на ринг.       Слишком жестоко.       А затем Барнсу прописывают в скулу, почти попав в висок. Он качается, но у него получается устоять. Сгорбившись, он прижимает боксёрские перчатки к голове.       Стив и Баки предупреждали её — не приходи. Это не для тебя. Но Авелина не послушалась. Зря.       Всё это сдавливает её изнутри, будто тугая петля на горле. Она видела драки и раньше — ещё ребёнком, сама валялась в грязи, вцепляясь в мальчишек, разрывая на них одежду и кожу. Но здесь всё иначе. Здесь всё по-настоящему.       Бойцы двигаются по кругу, как звери в клетке. Потные, взвинченные, с загнанными взглядами, они неотрывно следят друг за другом, высчитывая мгновение, для того чтобы напасть. Противник Баки — коренастый, с разбитой бровью — делает резкий шаг вперёд, выбрасывая левый хук в висок. Баки дёргается в сторону, едва избегая удара, и в ту же секунду его кулак со всей силой врезается тому в нос.       Раздаётся влажный хруст.       Мужик отшатывается. Его лицо уже заплывает. Он мотает головой, стряхивая кровь, и снова идёт в атаку. Они кружат по рингу. Каждый шаг — резкий, выверенный, без лишних движений. Баки не спешит. Его дыхание остаётся ровным. Вдох-выдох. Слюна вперемешку с кровью скатывается по губам. Он поднимает руки выше, защищая лицо. Сердце в груди колотится так, будто его вот-вот вывернет наизнанку.       Свет слепит глаза. Крик толпы отходит на задний план. Он резко, сипло вдыхает и сквозь прищуренные глаза видит — шанс.       Резкий выпад вперёд, и вот уже противник прижат к канатам. Баки всаживает кулак ему в корпус, вложив в удар весь вес. По залу прокатывается хриплый стон. Кто-то визжит. Соперник рефлекторно пригибается, но не падает. Ещё удар — теперь в скулу. Кожа трескается, брызгает алая слюна.       Авелину передёргивает. Ладони становятся липкими от напряжения.       Противник ещё в игре, он ещё стоит. Мужик ревёт, как раненый зверь, стиснув зубы, бросается вперёд, вкладывая всю оставшуюся силу. Баки перехватывает движение, но удар всё же скользит по его рёбрам. Он шатается, отступает на шаг, но тут же возвращается.       Соперник не отступает. Ставки слишком высоки. Он бьёт снова — прямой в челюсть, но едва задевает. Голова Баки дёргается. Он морщится, рычит что-то сквозь зубы и сплёвывает кровь. Оскалившись в ответ, перескакивает в сторону.       Он двигается резче, быстрее. Проворнее.       Резкий уклон влево — мужик бросается на него, выкрикивая что-то, и пропускает сокрушительный апперкот снизу. Толпа оглушительно вздыхает. Кулак влетает в подбородок противника, как в мрамор. Хлопок мяса о кость. Хруст, будто трескается челюсть. Тот оседает на колени, хватается за лицо. Из носа толчками хлещет густая тёмная кровь.       Баки не отступает. Стоит, чуть покачиваясь, собирая себя воедино, пока взгляд расплывается, а свет резкими бликами бьёт в зрачки. В ушах гудит. Мир движется, будто сквозь мутное стекло. Он втягивает воздух через нос — хрипло, с болью в рёбрах. Каждое движение отзывается тупой, выматывающей агонией. Время тянется. Секунда превращается в бесконечность.       Он опускает руки, расслабляет плечи, отказывается от защитной стойки. Его лицо каменеет, взгляд отчуждённый. Он чувствует боль, но ему плевать. Не наклоняя голову, Баки опускает взгляд вниз. Там на коленях стонет его соперник.       Он не сразу понимает, что бой окончен.       Кто победил?       Толпа тут же взрывается возгласами его имени.       Крики пронзают воздух, и к ним тут же бросается рефери. Кто-то крепко хватает Барнса под плечо, удерживает его на ногах. Он не сразу соображает, что происходит, но когда рефери рывком поднимает его руку вверх, усталая, почти измождённая, кривая улыбка трогает его губы. Он поднимает кулак выше — и зал вспыхивает новым ревом.       Перед глазами темнеет. Бабочка судьи плывёт в сторону. Голова кружится. В висках пульсирует кровь, тяжёлая, гулкая. Баки моргает, пытается сфокусировать взгляд. Он поднимает голову, силясь разглядеть трибуны, найти их — две светлые макушки среди толпы. Но едва различает стены и потолок.       Резкий шлепок по щеке.       — Барнс! — голос будто доносится из-под воды. — Парень, держись! Мать твою!       Он смаргивает тьму, выдыхает, и только тогда различает лицо тренера — того самого, что удерживает его на ногах, сводя с ринга, пока мир всё ещё качается под ногами.       Авелина, до этого крепко зажмурившая глаза, косится в сторону брата. Стив улыбается, сжимает кулаки, будто сам чувствует этот бой каждым нервом, каждым выбитым зубом. Он с детства лезет во все драки, пусть и чаще всего получает сам. И вот теперь он смотрит, как Баки бьёт, как ломает, и, кажется, представляет себя на его месте.       Авелин осторожно скользит взглядом обратно к рингу. Но при виде лица поверженного противника тут же отворачивается, жмурится, пытаясь заглушить тревожный, мучительный шум в голове.       Она не выдерживает. Глаза жжёт. Авелина вскакивает на ноги, как пробитая стрела влетает в толпу, стиснув зубы, скользит через спины людей, желая вырваться прочь из затхлого подвального помещения.       Она рвётся к открытым железным дверям, а те с треском скрипят на ржавых петлях, когда она выбегает на улицу через запасной выход. Вцепившись в перила, вдыхает полной грудью густой, прохладный, влажный воздух с запахом дождя, пыли и осадка дыма из труб, гноящихся вокруг Нью-Йорских фабрик. Её тело вздрагивает. Авелина прижимает ладонь к губам, сдерживая рвотный позыв. Горло сжимается, будто кляпом. Ещё одна волна боли крутит живот. Её рёбра сжимает плотный узел. Она стискивает зубы, держится.

Вдох-выдох.

      Младшая Роджерс опускает лоб на холодноватый поручень, чуть влажный после дождя. Пытается успокоиться, ощущая, как плечи мелко дрожат. Проходит несколько минут, прежде чем она снова открывает глаза, яро игнорируя шум толпы, доносящийся из подвального помещения.       Ветер, обдувающий скрытый меж домами переулок, приносит с собой запах приближающейся осени — прелой листвы и сырости. Воздух жёстко врезается в лицо, заставляя мышцы напрячься, пальцы задрожать. Взгляд упирается в поблёклую землю, размытую после дождя, липкую и грязную. Дрожь холода скользит по позвоночнику под платьем. Авелина жалеет, что сегодня, рассчитывая на жару, не взяла любимое пальто.       — Малявка? — хриплый знакомый голос проходит сквозь неё, заставляя волосы на затылке встать дыбом, а сердце ёкнуть.       Баки.       Он пробуждает воспоминания, как старый знакомый скрип, который не уходит. Появляется как тень, внезапно, незаметно. Его волосы мокрые, лицо, покрытое потом и изрезанное следами боя, почти неузнаваемо — кровь смешалась с пылью и разводами тряпки, которой ему вытирали лоб. Взгляд отказывается узнавать привычные очертания.       Авелина вздрагивает. На миг всё вокруг замирает. Её сердце, вдруг начав биться быстрее, раскалывает тишину. Вспышка страха, затем облегчение — с ним всё в порядке. Но его тело, уставшее, иссечённое болью, шатается. Каждое движение даётся ему с трудом.       Зачем Баки вышел сюда так сразу? Он мог бы отдохнуть, прийти в себя и… Неужели он, увидев, как она уходит, поплёлся за ней? Сердце сжалось, но Авелина, опустив взгляд, нахмурилась, отмахнувшись от этого.       Она давно запретила себе мечтать о взаимности.       Роджерс медленно поднимает глаза обратно. Баки — весь в крови, в поту, со сбитой скулой, разбитой губой и бровью, сквозь которую сочится тонкая алая полоска. Он успел натянуть на себя липнущую изношенную майку грязного цвета, но Авелина помнит, что у рёбер у него синяк, у плеча вьётся красным рана. Лицо Баки скрывают тени, но даже сквозь темноту видно, как лихорадочно блестят глаза.       — Прости… — он склоняет голову, губы дрожат. Баки знает, что она ненавидит это. Ненавидит кровь на нём, ненавидит его бокс и его победы в матчах и спаррингах. И всё же… Это что-то личное, что-то непонятное, горькое. Нечто болезненное. Но он не знает, как показать это иначе.       Авелина сжимает пальцы.       — Ты опять… — голос у неё осекается.       — Баки! — звонкий, чуть дрожащий голос заставляет их обернуться.       Стив, бледный, с привычной улыбкой на губах, появляется у дверей зала. Он едва держится на ногах, когда порывисто подлетает к Барнсу, хватает его под плечо одной рукой, слабо поддерживая друга, и сам едва не валится вместе с ним.       — Куда ты так рванул? Я уж подумал, что тебя головой приложили.       — Его не только головой приложили, — тихо причитает Авелина, проводя взглядом по иссечённому лицу. Глаза её на мгновение грустнеют, а губы сжимаются в тонкую линию. Рёбра, скула, губа, синяк под глазом… Что ещё?       Баки едва держится на ногах, но всё равно ухмыляется, всё равно смотрит на неё с этим насмешливым прищуром. Стив, стоящий рядом, тяжело дышит и хоть держит Баки под плечо, сам едва стоит на ногах. Его пальто висит мешком на исхудавшей фигуре, а воротник поднят, словно это может защитить от ледяного ветра. Щёки раскраснелись, губы сжались в упрямую линию. Ветер бьёт ему в лицо, заставляя морщиться.       Авелина смаргивает, подаётся ближе, всматривается в Баки пристальнее оценивая ссадины, скользит взглядом вниз. Ужасный прикид — промокшая насквозь майка прилипла к телу, обнажая каждую линию натянутых мышц, наспех сменённые брюки с висящими на обе стороны спущенными подтяжками тянутся до коленей. Под грязными сбитыми ботинками хлюпает слякоть. Сегодня последний день лета, а ощущение словно конец ноября.       — Ты не заболеешь? — бормочет она, хмурясь. На улице холодно, а он весь мокрый и почти полностью раздетый. С губы срывается кряхтение, Баки хрипит от боли в рёбрах.       — Волнуешься за меня, малявка? — коряво усмехается, тут же зашипев, когда кожа на разбитой губе натягивается и трескается.       Авелина смущённо отворачивается в бок, кусая щёку изнутри, ловя себя на том, что слишком долго смотрит. Она не успевает колко ответить — резкий порыв ветра бросает в лицо пыль и мелкие камешки. Баки шикает снова, поднимая руку, прикрывая глаза.       С неба раздаётся рокочущий звук. Гул моторов нарастает, заполняя пространство. Люди за пределами переулка замирают. Кто-то вскидывает голову вверх, дети испугано прижимаются к матерям. Но прежде чем кто-то успевает что-то сказать или хотя бы осознать, низко над землёй проносится несколько самолётов. И тут же тысячи листовок срываются с неба, кружат в воздухе, как осенние листья, опускаясь на мостовые, крыши, тротуары. Некоторые цепляются за стены, прилипают к витринам, падают прямо под ноги ошарашенным прохожим.       Гул не сразу стихает. От него вибрируют окна, резонируют старые стены. А ветер замолкает. Возгласы людей усиливаются. Кто-то читает вслух, но слова ускользают, размытые шумом крови в ушах. Листки всё ещё кружат, продолжая падать, медленно, словно снег, покрывая улицы белым, испещрённым печатными буквами ковром.       Проводя взглядом по уже уходящим из виду самолётам, Баки хмурится, сжимая челюсть. Не хорошо всё это. Его пальцы сжимаются в кулаки, суставы болят. Он оборачивается обратно, но не успевает ничего сказать. Авелина первой ловит один из листков, прежде чем тот касается земли.       — Что там? — голос Стива шаткий, неуверенный. Он судорожно сглатывает, задирая подбородок, чтобы разглядеть текст. А его сестра тут же громко выдыхает, прижимая ладонь к животу, её голос едва пробивается сквозь сжатое горло:       — Война… — шепчет она с сиплым вздохом, сжимая бумажку так, что та мнётся в её ладонях.       — Что?.. — Баки качает головой и, желая выхватить оповещение, случайно открывает половину листа. Его глаза взволнованно опускаются на заголовок… «Нью-Йорк, 31 августа 1939 года.

НЕУЖЕЛИ ВЕЛИКАЯ ВОЙНА ПОВТОРИТСЯ?

      Польша под ударами нацистов! Гитлер развязал войну! Как отреагирует Рузвельт?       Мир потрясён! 1 сентября на территории Европы Германия под командованием Адольфа Гитлера начала агрессивное вторжение в Польшу! Вскоре после рассвета немецкие танки и самолёты, не встречая сопротивления, пересекли границу и начали разрушительные атаки на ключевые польские города, включая Варшаву! Германия явно готовится к быстрой победе.       Этот акт агрессии нарушает мир в Европе и ставит под угрозу независимость страны. Все взгляды устремлены на Белый Дом — как отреагируют Соединённые Штаты? В Великобритании и Франции уже заявили о готовности вступить в войну, если Гитлер не остановится!       Пока что Америка остаётся в стороне, но с каждым часом всё яснее: мы можем не успеть остаться в безопасности! Германия, похоже, вновь открыла кровавые врата в Европу, и последствия могут быть страшными. Вопрос теперь не в том, начнётся ли война, а когда она коснётся нас?

Америка должна быть готова к…»

      Дальше Баки не читает. Бумага хрустит под его пальцами, разрывается, словно чужая судьба, сломанная одним решением. Он не замечает, как дыхание становится всё тяжелее, как грудь сдавливает невидимыми железными тисками. Великую Войну он не помнит — едва ли успел родиться и застать её. Но её последствия всё ещё видны на лицах тех, кто пострадал от неё в потерях близких — отцов, мужей, сыновей, детей.       Ведь когда прозвучал вопль победы, мало у кого на лицах были улыбки — с войны не возвращаются. Войну приносят с собой. Война возвращается вместе с солдатом в дом к детям и жене. Она меняет каждого безвозвратно. И хотя прошёл почти двадцать один год — Америка всё ещё не оправилась полностью. А Европа — тем более…       Люди — не умеют учиться на своих ошибках.       — Чёрт… — тихо, глухо вырывается у него из горла.       Возгласы на улице усиливаются. Кто-то читает вслух, голос надрывный, дрожащий. Другие топчут бумагу в грязи, а кто-то сжимает её в кулаке, белея костяшками пальцев. У кого-то в глазах пусто, им это безразлично, а у кого-то в глазах — ужас.       Какой идиот додумался раскидывать листовки над городом так, словно в портах уже стоят нацистские корабли?       А Авелина крепче прижимает обрывок листовки к груди, словно пытается удержать ускользающую реальность. Её глаза вновь возвращаются к обрывку текста. Губы шевелятся, но слов не выходит. Только одно ломкое срывается с дрожащего языка:       — Это война…

Вдох-выдох.

      — Они опять… — бубнит растерянно Стив, встревожено оглядывая сестру, что застывает с таким же недоумением, перечитывая и перечитывая размазанный текст.

Вдох-выдох.

      — Авелин, не читай. — Баки смотрит на неё, зовёт, но она его не слышит. Тогда Барнс вырывает бумагу из её пальцев, будто этого достаточно. Будто слова исчезнут, если их не видеть. Но они не исчезают. Они уже въелись в воздух, в стены, в землю, под ноги.

Вдох-выдох.

      Стив стоит рядом, застыв, как выцветшая тень. Его лицо кажется ещё более бледным, чем обычно, а в глазах отражается противоположное — то, чего не должно быть: готовность, уверенность, отвага, мужество — глупость. Он вдыхает полной грудью, хмурит светлые брови и утопает в мыслях.       — Они что, издеваются… — шепчет младшая Роджерс, и её голос тонет в общем гуле улицы.       А Баки медленно сминает бумагу в ладони, будто хочет раздавить саму мысль о войне. Люди ничему не учатся. Они убивают, пока мир не сгорает дотла.       И Баки это знает. Знает слишком хорошо — по рассказам отца, по байкам стариков во дворе, по слезам женщин, когда те рассказывают о прошлом и о том, чьи фотографии они хранят в рамках…       Ведь даже когда война всё же закончится, не важно, ты солдат или ребёнок, женщина или старик — твоё тело останется навсегда в холодной земле.       Младшая Роджерс с колотящимся сердцем прижимается к брату, обнимает его за плечи крепко-крепко, словно он вот-вот исчезнет. Её губы дрожат, а сердце в груди колотится, словно маятник, что с каждым ударом приносит боль. Внутри — глухая тревога, бесконечно тянущееся предчувствие катастрофы. Надежда цепляется за разум, но тает в руках, как снег, утопающий в пепле.       Авелина не видела своими глазами, но она понимает, что такое война. Это не газетные заголовки и гулкие речи политиков. Война — это плачущие матери, прячущие письма с фронта в комоды, потому что перечитывать их страшно. Это тени на стенах от исчезнувших семей, убитых горем и пулями. Это пустые улицы, где раньше играли дети, и тихие города, где над каждым домом висит немой вопрос: кто следующий? Когда взвоет сирена, и полетят бомбы? Кто сегодня не вернётся домой? А кто погибнет в своей спальне, прижимая младенца к груди…       Люди будут умирать. Ни в чём не повинные. Немецкие семьи потеряют сыновей, отправленных воевать за чужие амбиции. Поляки — своих детей, стариков, матерей и отцов, детей, дома, улицы, память, родину. На чужих землях сапоги немецких солдат будут топтать дороги, и самые жестокие из них даже не будут задумываться о крови под подошвами. Кому она принадлежала? Был ли человек виноват? А это имеет значение? Смерть, это смерть — всегда одно и тоже.       Пройдут годы. Слёзы пересохнут, уступив место чему-то другому. Страху, который превратится в ярость. В ненависть. В гнев, гложущий изнутри, пульсирующий в висках, стучащий в грудной клетке, отравляющий мысли. И этот гнев поведёт людей вперёд снова — даже без оружия, даже если это будет дорога в пустоту. Они будут идти, превращаясь в пепел, ложась пластами на землю, переплетаясь телами, пока на этих полях не останется ничего, кроме тишины.       Ненависть не уйдёт даже после войны. Она поселится в сердцах, зажжёт огонь в глазах тех, кто выжил, сделает их холодными, беспощадными. Она даст им силы жить, но заставит каждую ночь просыпаться от криков в кошмарах. Их будет преследовать мираж разрушений, огня и дыма, свист падающих снарядов, бомб, сирен, запах гниющей плоти, гари, вкус крови и голода. Ужас и смерть будут гоняться за ними по пятам. Это не уходит. Это остаётся навсегда.       Баки не говорит ни слова. Он чувствует, как воздух становится плотнее, как этот страх окутывает их, забираясь под кожу. Стив молчит. Его губы плотно сжаты, взгляд устремлён в даль, где ничего нет. Лишь бы он не наделал глупостей. Авелина не должна остаться одна.       — Это никогда не закончится, да? — шепчет младшая Роджерс, вжимаясь в объятья брата сильнее и поднимая голову на застывшего у стены Баки. Он протягивает ей руку, сталкиваясь разбитыми костяшками пальцев с её целыми, не кровоточащими. Затем Авелина обвивает хваткой не всю его ладонь, а всего три пальца. Этого достаточно. Она выдыхает и он тоже.       Баки на мгновение теряется, заглядывая в её заблестевшие слезами глаза. Он сжимает челюсть и хмуро качает головой. Он не говорит вслух. Авелина и так всё понимает. В ответе нет нужды… Но он постарается быть всегда рядом.