Адамова Смерть

«Некоторые дороги ведут в пропасть, но по ним всё равно идут».

Дата: 1941 год. Канун Рождества.       Авелина шагает по мостовой, укутанной в пелену влажного зимнего воздуха. Нью-Йорк живёт — улицами шума, автомобильными гудками, паром с крыш, запахом горячего яблочного сидра, который продают на углу. Свет тусклых фонарей разливается по мокрому асфальту лужами. Люди торопятся по своим делам.       Роджерс сжимает в руках пригласительный билет — это её пропуск на закрытую лекцию доктора Абрахама Эрскина. Но сильнее её пальцы стискивают ремешок сумочки. В груди колет — тревога. Неотступный спутник последних дней. Баки… Мысли о нём, о том, что он уже подписал бумаги, что уезжает, не дают покоя. Это как тяжесть на плечах, как затянувшийся миг перед прощанием.       А ещё… поцелуй, запечатлённый на её губах. Это как зыбкое чувство сна, которое преследует, и ты надеешься, что оно останется с тобою навсегда. В тот момент казалось, что всё оправдано. Всё так, как нужно…       Авелина помнит, как Баки смотрел на неё — взглядом, в котором отражались и нежность, и отчаяние. Его пальцы, тёплые и немного дрожащие, скользили по её щекам, заправляя выбившиеся пряди. А потом — мягкое, но требовательное прикосновение губ. Это не был робкий поцелуй, каким мог бы быть их первым. Это было что-то молчаливое — как шёпот без слов. Клятва, которую невозможно исполнить.       И когда он отстранился, не сразу, будто борясь с самим собой, на его лице отразился страх и вина. «Прости», — едва слышно выдохнул тогда Баки, но Авелина знает: он не себя просил простить. А её — за то, что она ответила на этот поцелуй, зная, что он уходит.       Как он мог? Как она могла?       Авелина трясёт головой, пытаясь прогнать сомнения, но ничего не выходит. Влажный воздух ночного Нью-Йорка не приносит облегчения.       Её ладони дрожали, когда нашли его лицо — тёплую кожу, неровную щетину на подбородке, чуть пересохшие губы. Он смотрел на неё так, будто вот-вот что-то скажет, но он молчал. А Авелина не отстранилась, не задала вопросов, не остановила его.       Сегодня на ней бордовое платье длиной чуть ниже колен, приталенное, с аккуратными складками на юбке, подчёркивающими талию. Мягкая ткань ласково облегает плечи, а тонкие пуговицы аккуратно идут вниз по груди, придавая образу строгость. Светлые волосы, убранные в скромную причёску несколькими локонами выбились у висков. Авелина нечасто носит вычурные вечерние наряды, предпочитает более удобные вещи. Но сегодня ей не хочется выделиться и выглядеть ещё более чужой.       Баки украл у неё покой, смелость и решительность.       Авелина боится называть это любовью. Но любит. Всё внутри неё трепещет, протестует, требует вернуться во вчерашний день. Но страх сильнее.       В каждом движении — безмолвный вопрос: «Почему мы не можем быть вместе?» Она не знает что ответить. Тогда, в ту секунду ей казалось, что это неважно. Что они могут оставить всё позади, забыть про боль, про страх, про ошибки. Но реальность оказалась жестокой. А собственные намеренья — неясными.       Здание института наук встречает её величественными дверями, массивными, с резными узорами. У входа стоит охранник, сверяя списки. Подходя, Авелина на миг задерживает дыхание, надеясь, что её имени там не окажется, что всё это ошибка. Но когда он находит её инициалы и жестом приглашает пройти, она почему-то облегчённо выдыхает.       Сомнения всегда её преследуют, даже если она пытается показать, что это не так.       Перешагнув порог, Роджерс оказывается в просторном роскошном зале с высокими сводчатыми потолками. Огромные люстры свисают вниз, заливая помещение мягким светом, который играет бликами на лакированных дубовых панелях стен. Зал наполнен тяжёлым запахом лака и ароматом мужских одеколонов, а так же табаком, принесённым в тканях пиджаков. Гул голосов, звучащий вокруг, напоминает далекий рой пчёл — приглушённый, но не стихающий ни на миг.       Стянув пальто и отдав его гардеробщику, Авелина неохотно ступает в просторный холл. Люди вокруг старше, опытнее, их голоса звучат уверенно. А она пытается стиснуться в одну точку.       Вокруг только мужчины — учёные, люди в строгих костюмах, чей возраст выдают глубокие морщины на лбу и седина в волосах. Всё это люди, которые знают своё место в этом мире. А Авелина здесь чужая — захудалая девчонка из трущоб, женщина среди мужчин, студентка среди мастеров.       Это глупо? Наверное…       Авелина крепче сжимает свою сумку, не поднимая ни бокал, ни закуски. Желудок тяжёл от волнения. Она надеялась, что этот вечер сможет увести её от мыслей о нём. Но Баки везде. В тени от высоких мраморных колон, что отбрасывают длинные силуэты из отражающегося света, в душном воздухе, что липнет к коже, в каждом звуке вокруг. А сильнее всего — в ней самой.       Её сердце выбивает неровный ритм, каждый его удар отзывается в рёбрах, отдаваясь болью. Она не может позволить себе думать о Баки, но и перестать тоже не может.       В стороне стоят длинные столы, заставленные графинами, стопками аккуратно сложенных салфеток и стаканов с виски. В углах сквозь свет клубится дымка сигарет. В воздухе витает предвкушение: вскоре должна начаться лекция доктора.       Авелина останавливается в углу, взволновано оглядываясь, пытаясь скрыться от чужих глаз — здесь нет ни одной женщины, ни одного студента её возраста. Она чувствует, как на неё косятся: с любопытством, с лёгким недоумением, а кто-то — с откровенной насмешкой. Будто её присутствие здесь нелепо, словно она — досадная ошибка. Словно Авелина перепутала дверь.       Её пальцы нервно сжимаются на краю платья, но она не позволяет себе опустить взгляд. Если она здесь, значит, на это есть причина. Должна быть причина. Пригласительный ей вручил ведущий факультета — ошибки быть не может. Тем более доктор Эрскин сам обещал ей лекцию.       — Фройляйн Роджерс! — голос мягкий, тёплый, с едва заметным акцентом.       Доктор вдруг появляться как чудо при первой мысли о нём. Невысокий, немного полноватый, с сединой и залысиной у правого виска. Его очки съехали чуть ниже переносицы, и он машинально поправляет их, прежде чем кивнуть ей с добрым взглядом. Смотрит на Авелин с искренним интересом, пытаясь заглянуть дальше её неловкости.       — Я рад, что вы пришли.       Авелина сжимает сумочку сильнее, мнётся на месте.       — Добрый вечер, — вежливо отвечает, чуть склоняя голову. — Доктор Эрскин, рада нашей встрече.       — Взаимно, — мужчина тепло улыбается, но тут же оглядывает зал и, словно вспомнив о чём-то, поспешно добавляет: — Прошу прощения, если вам здесь малость неудобно. Это, боюсь, весьма закрытая аудиенция.       — Не буду лгать, я и вправду немного потеряна. — Авелина нервно усмехается.       — Ах, что же вы, — доктор вновь немного нервозно поправляет свои очки. — Не стоит, но это вполне резонно. Многие великие умы начинали с этого же чувства, — он жестом приглашает Роджерс пройтись.       — Я, к сожалению, знаю не так много великих людей, чтобы судить об этом, — пожимает плечами Авелина.       — Ох, ну а я боюсь, что не совсем при памяти, чтобы рассказывать вам о своих юношеских чувствах и тревогах в те далёкие времена, когда не имел седины хотя бы на затылке. — он посмеивается и продолжает:       — Да и мой опыт с вашим не сравнится. — Эрскин клонит голову в сторону. — Но могу заявить, что когда я впервые приехал в Америку, я тоже чувствовал себя здесь чужим. Другая страна, материк, другие традиции, люди, даже язык… — доктор еле жестикулирует, добродушно улыбаясь, следя за тем, как сменяются эмоции на лице девушки. — Как вам Нью-Йорк? Вы ведь родились здесь?       — Да, — кивает. — В Бруклине.       Авелин поджимает губы, обходя невежественно скривившегося при её виде старика, слишком дряхлого для того, чтобы вовсе прийти сюда своими ногами. Абрахам неловко и сочувствующие кивает ей, похлопывая старика по плечу, на что тот недовольно буркает что-то стоящим мужчинам рядом.       — Нью-Йорк тёплый город, но чаще — жестокий. Он сам решает, кому повезёт, а кого выбросит за борт. — проговаривает Роджерс, сутуля плечи, жалея, что вышла из своего мнимо укрытия в углу комнаты, где за ней мало кто мог наблюдать.       Эрскин усмехается, его очки блестят в свете люстр, и он снова их поправляет.       — У вас философское восприятие. Я бы сказал, что Нью-Йорк — как организм. Он растёт, изменяется, адаптируется. Как и люди. — учёный складывает руки за спиной. — Вы научились здесь приспосабливаться?       — Даже не знаю, — сознаётся Авелин. — Иногда кажется, что город меняется быстрее, чем я успеваю за ним.       — Досадно, — поджимает губы Абрахам. — Я, к несчастью, мог понадеяться на совет, но увы…       А мысли Авелины как по накатанной вновь метаются к Баки. Воспоминания пульсируют в голове как горячка. Последний взгляд, брошенный украдкой. Слова, оставшиеся несказанными…       Как часто мы думаем, что время у нас в избытке? Как часто мы верим, что завтра всегда будет? Ведь оно — это призрачное обещание. Которое может и не сбыться.       Авелина пытается подавить это чувство. Напоминает себе, что ей нужно думать о другом. О занятии. О докторе Эрскине. О возможностях, которые открываются перед ней. Но все её попытки тщетны.       Что Баки делает сейчас? Он думает о ней? Чувствует ли он ту же боль, что разрывает её изнутри? Она не знает, что страшнее — ответ «да» или «нет». Ответственность её пугает.       Авелина и доктор останавливаются у длинного стола, уставленного бокалами и изысканными закусками. Авелина проводит ладонью по гладкой поверхности, но так и не берёт ничего. Эрскин молча наблюдает за её движениями, а затем, легко сменив тему, спрашивает:       — А вы когда-нибудь бывали в Европе? Во Франции, в Париже, например? Нынче излюбленное место для влюблённых.       — Нет, но всегда мечтала, — признаётся Авелина, вскидывая взгляд. — Бродить по улочкам Испании, гулять на пляже Португалии, съесть круа… Как же там говорят французы…       — Круассан, — подсказывает Абрахам въедчиво с немецким акцентом.       — Но это скорее мечта из чужих уст, чем что-то реальное, — пожимает плечами Роджерс, поправляя невидимые складки на платье.       — Мечты часто ведут нас дальше, чем мы сами предполагаем, — доктор улыбается, делая небольшой глоток из своего бокала. Затем, изучая её лицо, спрашивает мягче: — Вас это так тревожит?       Авелина опускает взгляд, запоздало понимая, что снова сжимает сумочку слишком крепко, пальцы белеют.       — Всё это… Времена сейчас неспокойные. — она склоняет голову в сторону, хмурясь. — Неспокойно и мне.       Эрскин, поправив свои очки опять, понимающе кивает, и на мгновение кажется, что в стёклышках его рам можно увидеть зияющие снаряды, падающие на дома невинных. Он ведь там был…       — Я даже не знаю, зачем и почему я здесь… — вопрос адресован скорее даже не доктору. Но тот тут же молвит в ответ с мягкой улыбкой:       — Теперь я понимаю о чём вы, — он кивает, выпрямляясь. — Должно быть, вы ждёте объяснений. Хорошо. Я пригласил вас сюда, потому что хочу предложить вам кое-что значимое.       Авелина сводит брови, озадаченно поднимая глаза на учёного.       — О чём вы? — молвит, невзначай вытирая мокрые ладони о швы платья.       — Я уверен, фройляйн, университет научит вас многому, но он не защитит вас от предвзятости. Ещё когда я увидел вас впервые, единственную девушку в аудитории, я понял, что хочу помочь вам. Дать шанс на большее, чем просто место диплом.       — Помочь мне?.. — сделав шаг назад, растерянно выдыхает Роджерс.       — Знаете, когда я покинул Германию, долгое время не мог понять, где моё предназначение. А в какой-то момент я решил, что моё место там, где я могу делать что-то полезное и значимое. И это успокоило меня.       Доктор едва-едва ехидно улыбается, словно предчувствует восторг не свой, а Авелины от того, что скажет:       — Я довольно долго следил за вашей работой, — говорит он, переплетая пальцы за спиной, нервным, но явно привычным жестом. — Ваши диссертации по биоинженерии… Честно сказать, поначалу я скептически отнёсся, но они сразу привлекли моё внимание. В наше время женщины редко выбирают такую стезю — да и ещё реже оставляют после себя что-то действительно стоящее. Но вы…       Он делает небольшую паузу, словно подбирая слова.       — Вы сумели не только соответствовать высоким требованиям, но и привнести в исследования то, что, пожалуй, не всегда удаётся нам, мужчинам, — внимательность, необычайную глубину в работе с деталями. Смею предположить, не в последнюю очередь придала вам это ваша природа. Это впечатлило меня. Не только заинтриговало, но и искренне заинтересовало. Вам есть к чему стремиться — и это прекрасно.       Доктор медлит, затем, словно невзначай, добавляет:       — Знаете… Быть может, если бы женщинам чаще позволяли идти своим путём, наука давно бы выглядела иначе. Гораздо богаче.       — Вы правда так считаете? Вы читали мои работы? — Роджерс вскидывает брови, пытаясь скрыть лёгкое недоверие.       — Разумеется, — Эрскин усмехается, глаза его тепло блестят. — И даже обсуждал их с коллегами. Ректор так же предоставил мне ваши экзаменационные работы, вот только… — он тяжело вздыхает. — К сожалению, наш мир устроен так, что о юных женщинах в науке предпочитают не говорить вслух. Скажите честно, Авелин, вам часто говорят, что вы талантливы? И как часто ваши работы занимают хотя бы призовое место?       — Не так часто, как хотелось бы, — Роджерс пожимая плечами. Это почти правильно, это привычно, хотя и нечестно.       — Вот именно, вот о чём я говорю, — одобрительно смахивает доктор. — Потому что остальные не привыкли видеть в женщине учёного. Но я вижу.       Авелина нервно обводит присутствующих взглядом, оглядывая зал в надежде, что их никто не слышит. Здесь, в этом месте, её словно и не существует. Это немного жалко, немного обидно, что ей нужно пристроиться к кому-то, чтобы её услышали хоть раз. Это почти как разница между породистым щенком и дворняжкой — она всегда будет относиться ко второму.       — Вы пригласили меня, чтобы сказать это? — с лёгкой иронией в голосе спрашивает Роджерс.       — Отчасти, — Эрскин улыбается, снова поправляя свои надоедливые очки. — Я хотел бы предложить вам работать со мной. В лаборатории. Не просто как студентке. Как моей личной помощнице.       Авелина моргает раз, другой, удивлённо. Она поражённо распахивает губы, выдавая тихое и неуверенное:       — Что?       — Я понимаю, что это неожиданно, — доктор поднимает руку, будто желая успокоить её протест, который ещё не прозвучал. — Но поверьте, я не стал бы предлагать вам это, если бы не был уверен, что вы обладаете нужными знаниями. Университет — хорошее место, но я могу научить вас большему. Вещам, которые ещё никто не записал в учебники. И это привилегия. Это привилегия лично для вас — потому что вы не сдались там, где другие даже не пытались.       Авелина не знает, что сказать. Это заманчиво. Опасно заманчиво. Но… По правде говоря, она не может поверить в то, что слышит. А Абрахам, видя смятение на её лице, воспринимает это как нечто иного рода:       — Дорогая, вам не нужно волноваться об университете и дипломе, — заверяет он. — Всё будет зачтено. Это — ваш шанс. Нет никакого подвоха. Станьте моей личной ассистенткой. Работайте со мной. Учитесь у меня. Будьте в первых рядах.       Авелина чувствует, как у неё начинают трястись не только пальцы, но и коленки, и ей приходится сделать усилие, чтобы расслабиться. Гул голосов в зале вдруг кажется приглушённым…       — Я… я… я даже не знаю, доктор… — её голос становится тише. — Хорошая ли это затея, — вопросов слишком много.       Авелин вовсе не первая по курсу, не лучшая ученица и тем более она не мужчина. Но ей дают такой шанс, возможность показать свои способности и это всё — за целеустремлённость?       Эрскин склоняет голову, расслабляя плечи, глядя на неё с лёгкой улыбкой.       — Я дам вам время подумать. Это большое решение. Я не хочу торопить вас. Не каждый к этому готов. — он мягко кивает. — Просто знайте: причин моего выбора предостаточно.       Авелина затуманенно кивает, мысли спутаны. Чтобы она ни решила — эта ночь уже много меняет в понимании строения мира. Её, наконец, признают. Дают шанс, называют таким же человеком, как и остальные. Принимают, гордятся ею.       И это убого, что её мысли тут же возвращаются к — Баки. Как бы он на это отреагировал? Что бы он сказал? Чёрт возьми…       Авелина нервно стискивает пальцы, будто держится за реальность, которая ускользает. Ей нужно сосредоточиться, нужно быть здесь, сейчас. Но каждая мелочь будто напоминает ей о нём нарочно.       Тепло в груди? Это Баки, когда он тянул её к себе — когда его дыхание смешивалось с её. Слабая дрожь в пальцах? Это Баки, его рука — когда он не хотел отпускать её. Боль в висках? Это мысли о том, что он идёт туда, откуда многие не возвращаются. А у неё всё только начинает налаживаться…       Почему всё кажется таким неправильным?       Авелина резко втягивает воздух, осознавая, что затаила дыхание. Это не должно быть так. Они должны были смеяться, гулять по-вечернему Нью-Йорку, выбирать подарки на Рождество, ссориться из-за мелочей. Она должна была злиться на него за что-то банальное — за испачканную книгу или забытую чашку на её тетрадке, а не за то, что он уходит на войну.       Мир больше не выглядит таким, каким она его знала. И Авелина не может это принять.       — О, прошу прощения, я не хотел прерывать вашу вдохновляющую речь, доктор, — голос раздаётся с лёгкой насмешкой, но не грубо, а скорее с ленивым самодовольным шармом.       Авелина вздрагивает и поднимает голову. Перед ней стоит мужчина лет двадцати пяти, высокий, широкоплечий, с безупречно уложенными лёгкой волной тёмными волосами. Лицо — смуглое, с чертами, подчёркнутыми тенью от яркого верхнего освещения. Уверенная улыбка, лукавая искра, небольшая щетина и усики. Его явно дорогой костюм — идеально сидит, подчёркивая стройную фигуру, а в прищуренных глазах пляшут искры озорства.       Авелина узнаёт его сразу. Она видела его фотографии в газетах — молодой блестящий изобретатель. У него лицо будущего выдающегося американского инженера. А ещё гений, миллионера, ухитриться женских юбок. Наглый, харизматичный и, по слухам, неисправимый ловелас — сам Говард Старк.       — Говард, — устало вздыхает Эрскин. Но в голосе его нет раздражения, только обречённость.       Старк с улыбкой подходит ближе, наиграно кланяется доктору с ухмылкой и поворачивается к Авелине с лёгким блеском.       — Док, не знал, что вы так быстро находите таких очаровательных помощниц! — затем, ни секунды не мешкая, он ловит ладонь Авелины. — Должен признать, не ожидал увидеть здесь такую прелесть среди седовласых зануд. Я Говард Старк. Рад познакомиться, мисс…       — Авелин Роджерс, — ровно отвечает девушка. — Стариков? — вторит, с лёгкой насмешкой вскидывая бровь: — По слухам, вы казались мне человеком с чуть более прагматичным мышлением. Или вам удобнее классифицировать людей по возрасту?       Говард усмехается. Он, словно по накатанной, дёргает её кисть ближе, и поражённая его наглостью Роджерс даже не сопротивляется, когда мужчина, царапая щетиной тыльную сторону её ладони, оставляет там поцелуй.       — Только если это помогает в расчётах. Но знаете, я люблю исключения. — он выпрямляется, делая паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе. — Уверен, вы именно такое. — Старк приподнимает уголок губ, подмигивая. — Как приятно, наконец, встретить в этом зале кого-то, кто способен использовать глаголы по их предназначению. Обычно все здесь лишь ворчат при моём фееричном появлении, но никак не отвечают на мои безобидные шутки.       Доктор Эрскин рядом, хмурится сильнее, а затем переступает на сторону Авелины, пытаясь подбодрить её. А Говард щёлкает пальцами, привлекая внимание официанта:       — Шампанского?       Авелина слегка вздрагивает от этого звука и отдёргивает ладонь, слишком на долго задержавшуюся в руке Старка. Она слегка сутулит плечи, напрягаясь. В этой комнате её уже рассматривали как странность и ошибку, а теперь, с появлением Старка, внимание усилилось.       Кто-то наблюдает с лёгким раздражением, кто-то с весёлым любопытством. Ей не место здесь — так они думают. Но пусть думают. Авелина не из тех, кто так рано отступит. Хотя она уже проклинает Старка, с которым ранее мечтала познакомиться. Авелина ещё и сделать ничего толком не успела, но её уже шёпотом обвиняют в безнравственности.       — Нет, спасибо, — уклончиво качает головой Роджерс.       — Даже если я скажу, что это лучший брют, который можно достать в штате? — двинув бровями, заигрывает Старк.       — Говард, что ты здесь делаешь? Ты же говорил что не придёшь, — устало выдыхает Абрахам, строго глядя на молодого инженера. Тот лишь подмигивает ему в ответ и поднимает бокал. — Мисс Роджерс, я…       — Даже если вы скажете, что его привезли прямо из Франции, — парирует Авелина, не глядя на бокалы в руке инженера, переливающиеся янтарным светом.       — О, неужели я потерпел неудачу? — с преувеличенным сожалением вздыхает мужчина, но затем расплывается в фирменной ухмылке. — Значит, вы, мисс Роджерс, серьёзная девушка, — с прищуром отмечает он, делая небольшой глоток шаманского. — Мне нравится.       Авелина вновь не отвечает ему, лишь изучающе смотрит, пока Старк лениво отирается рядом, будто они старые знакомые.       — Говард, не приставай к девушке! — Эрскин хмурится, на этот раз позволяя себе сказать больше слов. — Прошу извинить меня, фрауляйн, мне нужно готовиться к началу лекции. А Говард падок к девушкам, но точно безобиден пока не пьян и в своём разуме. Не обращайте на него внимания. И я надеюсь, мы сможем ещё поговорить после мероприятия.       — Эй! — вскидывая свободную ладонь, восклицает Старк в след учёному, когда тот уже растворяется в толпе. — Я вообще-то тот ещё джентльмен, док!       А затем он, облизнув нижнюю губу, прицыкнув, поворачивается обратно к уже намеривающейся сбежать прочь от него Авелине:       — Леди с характером вряд ли польстится на первое же предложение. Хорошо, тогда предлагаю просто свою компанию. Мне тут скучно до тоски и желания закурить.       Говард с лёгкой ленцой облокачивается на край столика, сунув руку в карман брюк, и внимательно рассматривая Авелину.       — Так что привило вас сюда? Если это не секрет, конечно. Я уверен, что компания доктора — не лучшая забота для такой молодой девушки. — меняя манеру речи на восхищённую с придиркой, почти издёвкой качает в ладони бокал инженер, тут же сменяя его на стакан со стоящим неподалёку виски.       Авелина поражённо фыркает:       — Если вам скучно, почему бы не пойти развлекаться в другое место? Насколько я знаю, здесь не совсем ваш круг общения. Старики и всё такое, — усмехается она.       — О, ну почему же! Я нашёл вас. А значит, вечер уже определённо куда интереснее! — его тон — слегка флиртующий, но не давящий. Скорее проверяющий границы. — Ведь если вы здесь, то, должно быть, доктор Абрахам привёл вас лично. А значит, он увидел в вас что-то стоящее. А мне как-никак хочется это исследовать. Понимаете? Прошу простить меня за невежество, но на таких мероприятиях нечасто встретишь женщину. Мне крупно повезло. Да и потом, вы же так молоды… — он отпивает глоток виски. — Хотя иногда и вправду полезно напоминать этим великим умам, что будущее за нами, молодыми!       Это как трофейная монета — если присутствие Авелины Роджерс раздражает этих старикашек больше, чем его невежество, Говард Старк рад привлечь к ней всеобщее внимание гласными громкими выкриками.       — Будущее? — Авелина скептически выгибает бровь. — Вы говорите так, будто готовы его строить. А как мне показалось, вы не очень-то и тянитесь к этому.       Старк не отвечает сразу, только ухмыляется, глядя на неё чуть дольше, чем следовало бы. Во взгляде скользит что-то оценивающее, но не осуждающее — скорее любопытство и симпатия. Но потом он, чуть подавшись вперёд, молвит шёпотом слишком близко, чтобы другие это игнорировали:       — Будущее строят те, кто умеет не только говорить, но и делать. Я как раз из таких. А вы, мисс Роджерс?       Авелина не сдерживает улыбку. Что-то в этом разговоре, в его лёгкости, поддразнивании, даже в этих самодовольных словах Говарда Старка — разряжает её напряжение. Ей всё ещё приходится держать оборону, но странным образом это уже не тяготит. И она на мгновение даже забывает о взглядах в зале, о том, что здесь она нежеланный гость. Потому что перед ней человек, которому, похоже, плевать на эти правила. И, возможно, это единственное, что сейчас делает этот вечер терпимее.       — Расскажите мне, леди, каково это — быть самой умной женщиной в этой комнате?       Роджерс смотрит на молодого инженера чуть дольше, чем собиралась. В отличие от остальных в этом зале, он не глядит на неё свысока. Он смотрит так, будто всерьёз хочет услышать ответ. И это, пожалуй, самое успокаивающее за весь вечер.       Авелина чуть склоняет голову набок. Затем с лёгкой, почти рассеянной усмешкой отвечает:       — Каково это — быть самым навязчивым и невежественным человеком в радиусе пяти миль?       А Говард вдруг тут же заливается смехом — звонким, уверенным, будто этот вопрос для него не упрёк, а высшая похвала.       — Прекрасно, — ухмыляется. — Настолько, что не будь я инженером, сделал бы это своей профессией.       Это звучит глупо. А Говард, не слишком-то и пытаясь скрыть улыбку, прячет её за стаканом виски, метая взглядом по залу, проверяя, все ли недовольны его раздражающе громким присутствием. А затем он возвращается к Авелине. Её стойкость и умение отвечать, а не молчать — только разжигают его любопытство. Но флиртовать дальше он не спешит — видит, что этим её не возьмёшь.       — Вы из Нью-Йорка? — меняет тему инженер.       — Родилась здесь, но сейчас я живу в другом месте, — кивает немного тоскливо Роджерс, постукивая пальцами по своей сумочке.       — Интересно, и где же? — любопытно вопрошает Старк.       — В Кембридже. Учёба.       Говард хмыкает, приподнимает брови, явно удивлённый:       — Подождите-ка… неужели МИТ?       Авелина интуитивно кивает. А Старк присвистывает и чуть откидывается назад, оценивающе оглядывая её снова.       — Вот это да. Признаюсь, не ожидал. Хотя, наверное, должен был. Девушка с таким характером, я уверен, смогла бы пробиться даже туда. — он с лукавой улыбкой опускает плечи, ставя на стол опустошённый стакан. — Я тоже учился там, но, к сожалению, в то время, когда столь прелестные мисс водились лишь за пределами территории кампуса.       — Правда? — Авелина чуть приподнимает брови. Наверное, читай она больше о его биографии, знала бы это. Да и наверняка на доске почёта где-то в МИT висит фотография молодого гения. — Ну конечно. Тогда, полагаю, факультет инженерии? Или…       — Что-то в этом роде, — усмехается мужчина. — Немного другое направление, но я действительно строил что-то полезное, а не заставлял бактерии вести себя прилично, — шутит, искоса глядя, Старк.       Авелина скептически фыркает, но уголки губ чуть подрагивают. Говард замечает это и довольно прищуривается.       — О, я слышал этот звук. Это почти смех. Значит, у меня есть шанс!       Он задумывается на секунду, а затем вдруг наклоняется, глазами указывая на одного из стариков в зале — сутулого мужчину с явно вечно недовольным выражением лица, который задумчиво помешивает бокал виски, а затем подносит его к губам с таким видом, будто осушает стакан с ядом.       — Давайте-ка я вас познакомлю с некоторыми членами этого сугубо патриархального и женоненавистнического общества. Видите, Авелина? — Говард слегка склоняется к ней, многозначительно кивая на старика из зала. — Это профессор Кроуфорд. Гениальный физик, жуткий зануда и главный противник всего, что не попахивает математическими уравнениями. И по совместительству бывший заведующий кафедрой, которого я имел честь изжить с должности. Если бы он мог, запретил бы саму идею веселья и развёлся бы со своей милой жёнушкой, не будь у них трое общих детей.       Старик, о котором идёт речь, действительно впечатляет: густые, нависающие над глазами брови, выражение вечного неудовольствия, сжатые в тонкую линию губы. В руках — бокал Портвейна, который он помешивает с тяжёлым видом человека, несущего на плечах груз всего человечества.       — А теперь смотрите, — продолжает Говард, понижая голос и делая его нарочито хриплым и ворчливым:       — «Господи, опять эти идиоты, пьющие шампанское. Позор. В мои годы люди знали своё место. Вот я, например, сижу и страдаю, как последний бастион науки, стоя в одиночестве против моря неуважения!» — он пародирует сварливый тон, нахмурив брови и поджав губы.       — «Портвейн. Только он понимает меня! Только он знает, как тяжело жить, когда вокруг сплошные бездельники!» — взмахнув рукой, карикатурно кривит лицо, изображая физиономию физика.       — «Жизнь — это боль, — он опускает голос до хриплого шёпота. — Но зато какой алкоголь!»       Старк делает паузу. А затем, выждав, когда мистер Уолтер вновь заговорит, добавляет:       — «И если моя благоверная жена, эта чёртова ведьма, ещё раз заговорит о новом диване в нашу чёртову третью гостиную, я скажу ей, что пусть покупает его себе на нервы, потому что мои уже давно сдохли! Именно поэтому я ненавижу всех и вся, и думаю лишь о миленькой гувернантке нянчащей детей!» — грязно пародирует Говард. Глупо, слишком банально и…       Авелина не выдерживает из-за столь искривлённого выражения лица мистера Кроуфорда. Она вздрагивает от смеха, который вдруг вырывается из груди. Высокий, лёгкий, почти что девичий — звук, которого она давно не слышала от себя самой. В попытке подавить его Роджерс поворачивается к Старку, но делает это слишком быстро и вдруг оказывается слишком близко. Почти утыкается носом в его плечо, царапая скулу о плотную ткань пиджака, пока её тело дрожит от тихого хихиканья.       Говард замирает на секунду, ощущая её близость. Авелина хватает воздух, переходя в новый смех. Старк пахнет — дорогим одеколоном с терпкими древесными нотами, лёгким намёком на машинное масло, но поверх всего табаком.       Говард не сдвигается с места. Он чувствует её тёплое дыхание сквозь тонкую ткань рубашки, ощущает лёгкое прикосновение её скулы к своему плечу. Как будто присутствие его новой, интересной знакомой жжёт кожу, не оставляя ожога, но оставляя что-то другое — нечто, от чего становится странно тепло в груди.       Он не спешит отстраняться или приближаться, лишь слегка наклоняет голову, бросая на неё долгий взгляд. Глаза Авелины всё ещё влажные от смеха, губы дрожат. Она пытается подавить новый смешок. Это зрелище захватывает его внимание больше, чем ему бы хочется признать.       Но он молчит, просто смотрит на неё с лёгкой улыбкой. Долго. Довольный и зачарованный. И стоит Роджерс перестать смеяться и выпрямиться, он протягивает руку и бережно поправляет выбившийся завиток её светлых волос.       — Вам идёт улыбка, дорогуша. — негромко замечает он.       — Спасибо, — чуть слышно отвечает Авелина, сжав губы, прежде чем её взгляд падает вниз. Она медленно отстраняется, её руки легко сжимают ткань платья, словно пытаясь собраться с мыслями.       Говард замечает, как улыбка постепенно исчезает с её лица. Он непроизвольно повторяет этот жест — словно пытаясь удержать её. Лёгкое беспокойство пробегает по его чертам, но он не делает попыток разузнать, что так расстроило Авелину в его комплименте. Они ведь знакомы всего ничего, даже часа не прошло. А лезть в душу к молодой особе с вопросами — не самая лучшая затея. Он уже усвоил урок.       Авелина не помнит, как тогда уснула. Всё расплывалось, как смазанный красками пейзаж: шёпот, невнятные слова, обжигающий запах алкоголя, грубые, но такие родные пальцы, едва касающиеся её запястья. Баки цеплялся за неё, будто от этого зависело нечто большее, чем этот миг.       А потом он стал ближе.       Так близко, что его дыхание горячими вспышками касалось её виска, а ладонь под рёбрами будто прожигала кожу. Авелина чувствовала, как он медленно оседает, прижимаясь к ней, тяжело вздыхает, пряча лицо в её шею, а его руки, крепкие, дрожащие, обхватывают её так, как будто больше никогда не собирались отпускать. Она не знала, сколько они так пролежали, но помнила одно: её кости ныли от желания быть ещё ближе.       А потом — пустота.       Она распахнула глаза, но тело осталось в той же позе, будто за ночь не сделало ни одного лишнего движения. Тишина. Но не мягкая, не живая, а звенящая, искусственная, как после разлуки. Она уже знала.       Баки ушёл.       Простыни рядом были смяты, но слишком ровно, без следов беспокойного сна. Подушка хранила едва заметный отпечаток его головы, но ткань уже остыла. Как и он. Как всё, что должно было раствориться в утреннем свете. Но его тепло всё ещё жило под её рёбрами, в её дыхании, в её памяти.       И от этого хотелось плакать. Потому что теперь от него остались только смятая ткань и её глупое, отчаянное желание, чтобы он снова был рядом. Потому что она не оттолкнула его тогда, не попросила остаться сейчас, не впилась в него крепче, не заставила ночь длиться дольше.       Говард выдерживает короткую паузу, нахмурившись, но потом, словно спохватившись, его выражение лица меняется. Чтобы разрядить обстановку, он хватает салфетку с ближайшего подноса, неторопливо складывает её, тормоша края, чтобы затем с видимой важностью начать мастерить что-то, мельком наблюдая за Авелиной, будто проверяя — удастся ли ему снова увидеть её улыбку.       — Вы ведь знали, что я человек разносторонний? — Говард многозначительно поднимает бровь. — Инженерия, авиация. А теперь держитесь крепче, — он делает паузу, драматично поворачивая к ней маленькую фигурку, — искусство великого оригами!       На его ладони покоится несколько кривоватый журавль, сложенный с таким старанием, что выглядит одновременно нелепо и трогательно.       — Прошу, мисс Роджерс, — он чуть наклоняется к ней, подавая бумажного журавлика с самым серьёзным видом. — Символ изящества, силы и… ну, в общем, складывался он с душой.       Авелина смотрит на фигурку, потом на Говарда, и уголки её губ начинают подниматься сами по себе. А Старк делает задумчивый вид и, раскрыв ладонь, слегка дует на журавля. Бумажная птица неуклюже пикирует вниз, цепляя рукав Роджерс.       — Это больше похоже на гибнущего альбатроса, — замечает она. Но голос чуть мягче, чем прежде.       — Возможно. — Говард подмигивает, поднимая птицу с пола и преподнося её подарком. — Держите, прекрасная леди. Пусть птица напоминает вам, что даже самые сомнительные конструкции могут обрести устойчивость… с небольшими доработками.       — Спасибо, — искренне говорит Авелина, вновь улыбаясь и с любованием разглядывая бумажную птицу более подробно, аккуратно поправляя ей крыло.       — Надеюсь, я не напугал вас своей потрясающей способностью к оригами, — отведя взгляд, быстро проговаривает Говард, сунув руки обратно в карманы своих брюк. — Обычно это срабатывает.       Авелина не сразу отвечает, но его беззаботный тон разряжает напряжение.       — Ну, скажем так… Для инженера вы неплохо справились с салфетками.       — Это комплимент? Потому что я готов принять его именно так, — хмыкает мужчина, облизнув пересохшие губы.       — Как вам угодно, мистер Старк, — слегка наклонив голову, молвит Авелина, встречаясь с ним игриво сощуренным взглядом, который, конечно же — ничего не значит.       А Говард лишь ухмыляется, но больше ничего не добавляет.       Вдруг раздаётся крик, словно удар грома среди гулких разговоров. На миг в зале повисает тишина, словно натянутая струна, а затем шум возвращается — приглушённое перешёптывание, недоуменные взгляды, едва заметное движение людей, разворачивающихся к источнику звука.       Мужчины в костюмах переглядываются. Кто-то бросает короткое замечание, кто-то усмехается с оттенком раздражённого любопытства, кто-то хмурится. А воздух густеет от напряжения, будто вот-вот случится что-то важное.       — Авелина! — голос пробивается сквозь шум — отчаянный, высокий.       Роджерс вздрагивает. Сердце пропускает удар. В груди поднимается неприятный холодок тревоги и растерянности. Она медлит лишь мгновение, а затем, повинуясь инстинкту, быстро оборачивается, пытаясь сквозь толпу различить знакомый ей голос. Пальцы судорожно сжимают сумочку и бумажного журавля, пока глаза скользят по лицам, застывшим в замешательстве.       — Прошу извинить меня, — бросает она Говарду, уже делая шаг назад. Тот только удивлённо моргает, но не успевает ничего сказать — Авелина уже быстрым шагом несётся к выходу из помещения, чувствуя, как по спине бежит неприятный холодок тревоги.       Она обходит группу пожилых учёных, которые о чём-то ожесточённо спорят. Один из них, с густыми седыми бровями и глубокими морщинами на лице, бросает на неё прищуренный взгляд поверх очков, делая ей замечание. Ещё шаг, и она чувствует, как ткань её платья задевает чью-то руку — кто-то не успевает вовремя отстраниться. Авелина едва сдерживается, чтобы не накричать, лишь ускоряет бег.       В ушах шумит. Гул голосов, звон бокалов, редкий смешок, скрип мебели — всё сливается в единый фон, тяжёлый и давящий. Она чувствует, как потеют ладони, как жар поднимается к шее, но остановиться не может. Чувствует, что нельзя. И это странно. Это страшно.       Охранник у входа выставил вперёд руку. Перед ним, растрёпанная и взволнованная, мечется — Долорес. Выбившиеся тёмные локоны из-под берета, пальцы, нервно теребящие воротник её поношенного пальто. Увидев Авелину, она кричит громче:       — Скажи ему, скажи, что я с тобой! — голос дрожит, срывается на хрип. Она бежала. Но зачем? Почему?       — Отпустите её, это моя подруга! — голос Авелины звучит твёрдо, громче, чем она привыкла говорить в таких местах, слишком нагло, слишком едко.       — Внутрь ей нельзя, — бубнит мужчина.       — Да и не надо, — фыркает Долорес. — Авелин, я еле тебя нашла! Куда ты, чёрт возьми, забрела?! Хоть бы предупредила, если бы не Стив, я бы…       Охранник раздражённо хмурится, бросает взгляд на Роджерс, затем неохотно ослабляет хватку и пропускает девушку. Долорес тут же рвётся вперёд, практически бросаясь к подруге на руки. Её пальцы вгрызаются в кисть Роджерс, крепко, почти болезненно, и она тут же сжимает Авелину в объятья, ударяя плечом под дых.       — Он уезжает! — вырывается у Долорес. Её голос падает, срывается, наполненный паникой.       — Что? — воздух становится вязким. Грудь сжимает тисками.       — Я… — Долорес с трудом переводит дыхание. Она хватается за грудь, сжимая ткань своей блузки у сердца. — Я… я нашла у себя письмо. Оно… оно, — вдох-выдох, — от Баки и…       — Баки? — озадачено. — Постой… как уезжает?! — тембр Авелины срывается, ударяясь слишком звонко. Несколько пар глаз поворачиваются в их сторону. — Он же… Но Рождество же… но ещё же не… — бубнит невнятно.       Долорес судорожно кивает и лезет в карман своего пальто. Пальцы дрожат, пока она вытаскивает скомканный листок. Письмо. Авелина узнаёт его почерк сразу, но дальше первых строк не читает.       — Оно было у меня дома. Я и не сразу заметила… — девушка кусает губу, взгляд мечется, она взмахивает рукой, словно в попытке найти единую мысль. — Мне стало не по себе и… Я… я побежала к его семье.       Авелина смаргивает, сжимает пальцы в кулаки. Не может быть, чтобы… Это какая-то ошибка. Письмо всего лишь заранее. Всего лишь, чтобы не забыть… Да, наверняка и всё же…       — И?.. — её ворочит.       — Отец не знал, где он. Но его мама сказала, что Баки уже ушёл. Она думала, что мы его провожаем, поэтому… поэтому… — Долорес шумно выдыхает, вскидывая голову. Она пробежала добрых несколько кварталов в поисках места, куда ушла Авелина. — Он… Баки… Баки наверняка уже на вокзале. Если не…       Авелина не двигается. Сердце замедляется, а затем делает болезненный толчок, словно пытаясь догнать реальность, которая внезапно срывается с и так шаткого ритма. Она была уверена, что у неё ещё есть время.       Они же договорились… Он же пообещал…       Нет, Баки лишь кивнул. Он не говорил, что согласен с этим требованием, договорённостью, просьбой, мольбой… Но Баки должен уехать только после Рождества. Авелина думала, что у неё будет время. Будут дни, чтобы видеть его, говорить с ним, привыкать к мысли, что он уходит. Но теперь эти часы, минуты, секунды просто… исчезли. Словно их никогда и не было.       Всё внутри неё будто схлопывается в точку. В груди тесно, воздух застревает в горле. Она разжимает и сжимает пальцы, пытаясь унять дрожь, но руки не слушаются. Мысли беспокойно мечутся, сталкиваются друг с другом без единой цели. Он уходит. Сейчас. Возможно, она его больше не увидит. Возможно, Баки, он не вернётся…       Нет. Она не может так думать. Это только учения. Его не отправляют на фронт… ещё не отправляют. Но если… если что-то изменится — это её последний шанс. Ей нужно выбраться отсюда. Найти Баки. Пока не поздно.       — Он не мог просто уйти! — она судорожно вскидывает голову.       — Прости, я… — Долорес кусает губы. В её взгляде жалость. — Он ничего тебе не говорил?.. Я думала, что ты что-то знаешь…       Авелина чувствует, как мир, который и так шатался, рушится прямо под её ногами.       Сердце ударяет болезненно, раз, другой. Снова. В груди что-то ломается, но она не может вдохнуть, чтобы закричать, не может выдохнуть, чтобы поверить в это. Колени подгибаются, пальцы холодеют. Её взгляд цепляется за письмо в руках Долорес, за измятые края бумаги, за неуверенный почерк Баки…       Он просто… ушёл? Мир сужается до этих слов. Он… ушёл? Просто так? Без слов? Без прощания? Ничего не сказав?       Шум зала накатывает снова — смазанные голоса, приглушённые звуки шагов, стук бокалов, всплеск виски в стакане. Кто-то переговаривается рядом, но её мысли тонут в пелене нарастающего панического осознания. А затем, как сквозь вату, до неё доносится ленивый баритон:       — Дамы, надеюсь, я не пропустил ничего важного? — Говард.       Долорес замирает, распахнув глаза и даже разжав свои крепкие объятья.       — Господи… Говард Старк? — шепчет, как будто имя само срывается с губ.       — Во плоти, — бесцеремонно подтверждает он, засунув руки в карманы. — Что происходит? Почему моя новая знакомая внезапно выглядит так, будто сейчас потеряет сознание? — Старк тянет ладонь к её локтю, желая поддержать, но не позволяет себе её коснутся.       Авелина поднимает на него взгляд. Губы дрожат, но ни одного слова не удаётся выговорить. Но идея настигает быстрее объяснений и каких либо других слов. Она резко выдыхает вопросом:       — Вы на машине?       Говард моргает, разглядывая её с лёгким удивлением, словно не сразу осознаёт серьёзность ситуации. Его взгляд скользит по её лицу — губы дрожат, дыхание прерывистое, глаза затуманены беспокойством. Она почти плачет.       — Конечно, — кивает он.       — Мне нужно на вокзал. Срочно. — Авелина надеется, так сильно хочет, чтобы он не отказал. Чтобы не назвал её странной или не сказал, что они незнакомцы и он не будет ей помогать. Что ему это незачем, что пусть она разбирается со своими проблемами сама…       Но Говарда вид её волнения заставляет нахмуриться, он не задаёт лишних вопросов. Как он может отказать девушке в беде?       — Что ж, я думаю, эта лекция мне не будет особо интересна. В планах всё равно было сбежать отсюда, — он кивает в сторону выхода, жестом приглашая следовать за ним. — Дамы, за мной. И поживее!       Долорес открывает рот, явно не веря в происходящее. Но Авелина уже бежит следом за Старком. На улице холодно и сыро. Мокрый воздух липнет к коже, пробираясь под ткань одежды. Авелина забывает и про пальто, и про то, что так долго ждала лекции, и что доктор Эрскин ожидает её увидеть в первых рядах и поговорить с ней после мероприятия.       Говард с лёгкостью пересекает двор, достаёт ключи и заскакивает в красавца с блестящими крыльями — «Линкольн» этого года выпуска в вишнёвом окрасе. Авелина замирает, переводя дыхание.       — Садитесь, — кивает он ей на переднее купе, уже заводя мотор. — И пристегнись, красавица, будет весело, — перейдя на ты. Он подмигивает Авелине, отводя рычаг и бросая взгляд назад. Машина рвёт с места, как только Долорес захлопывает дверь на заднем купе. Шины визгливо скользят по мокрой мостовой.       Город мелькает за окнами — огни витрин, тени пешеходов, спешащих по своим делам. Долорес сжимает в руках письмо, а Авелина, не в силах усидеть на месте, вцепляется в край сиденья, надеясь не оставить шрамов на коже. Она стискивает зубы. Время ускользает.       Всё сливалось в размытый, бессмысленный фон. Потому что внутри неё сейчас только один вопрос: «почему?» и одно желание: «останься». Нет даже времени на обиду, на злость, на гнев, только на надежду…       Долорес что-то говорит, но Авелин её не слушает. Слишком медленно. Они едут слишком медленно. Она не может его упустить.       Всё, что с ней было в последние дни, всё, что происходило после их поцелуя, после пьяных объятий — в отголосках чужих голосов, этим вечером, где она должна была думать о будущем, но думала только о нём — всё это ломает её. Она не сможет с ним даже попрощаться. Как глупо.       Авелин всю жизнь знала Баки, всю жизнь ждала его. А он снова уходит, бросит её не попрощавшись… Но насколько же нестерпима мысль о том, что его может не стать. Хотя это не страх потери. Это осознание пустоты, которую он оставит. Это не должно было стать их историей.       В этом месяце они должны были смеяться, спорить, вместе встречать Рождество, как и последние три года. Она должна была видеть его — живого, настоящего, тёплого, счастливого… Она крутит головой, заставляя себя дышать. Старк смотрит на неё всего мгновение, а затем его лицо сменяется чем-то более серьёзным. Он резко вжимает педаль в пол.       — Держитесь, леди!       Автомобиль дёргается в строну и пролетает прямиком сначала по обочине, а после по тротуару. Долорес на задних сидениях отчаянно вскрикивает в ужасе, когда люди перед капотом начинают разбегаться, как муравьи. Но ещё мгновение, и они сворачивают на свободную улицу, разгоняясь уже по ней.       Но может, Баки надеется? Надеется, что она сейчас приедет и остановит его?       Время больше не союзник. Оно — враг. Беспощадный и жадный. Авелина не может представить мир, в котором Баки больше нет. Не может и не хочет. И она впервые надеется, что вера в его возвращение — не напрасна…

***

Дата: 2008 год.       Темнота внутри. Темнота снаружи.       Густая, давящая, затапливающая сознание. Авелина чувствует, как что-то жжёт внутри черепа, ломает, выворачивает, давит на кости. Из носа тянется горячая струйка, солёная на губах, липкая на коже. Мир двоится, расползается, застывает в колеблющемся ритме дрожащего пульса. Боль разрастается, как плесень, вгрызается в нервы.       Сердце — глухо бьётся. Бьётся. Бьётся. Оно ещё бьётся.       Где-то над ней — голоса, шорох ткани, щелчок чего-то металлического. Пространство накреняется, уходит из-под ног, и в следующий миг тело повисает в чужих руках. Холод проникает сквозь кожу, ледяной каплей стекает вдоль позвоночника. Воздух пахнет антисептиком, железом и сырым бетоном, тёмной глубиной.       Доктор несёт её обмякшее после сеанса тело на руках.       Она безвольно покачивается в такт его шагам: вверх, вниз, вверх, вниз. Иногда тело вздрагивает резким толчком, как сломанная кукла с гнилыми батарейками. Мышцы судорожно сжимаются, зажимают суставы, пальцы выгибает. Боль простреливает руки, ноги. Голова — тяжёлая, свинцовая, будто внутри неё засели раскалённые гвозди. Глаза жжёт в веках, словно раскалённый песок. Авелина моргает, но это не помогает — слёзы текут, оставляя жгучие дорожки.       Мир вздрагивает, выворачивается наизнанку. Он течёт, как расплавленный воск, растворяется в собственной темноте. Коридор длинный, как змея, извивается, уходит во тьму. Пол — бетонный, холодный. Но она не идёт, не чувствует его. Шаги раздаются гулким эхом, будто стены вгрызаются в звук и выплёвывают его обратно искажённым, чужим. Лампы на потолке мигают, отбрасывают дрожащие пятна света, и кажется, что эти тени двигаются, крадутся, тянутся к ней.       Тошнота поднимается к горлу, накатывает горячей волной. В ушах шумит. Сначала тихо, словно ветер в расщелинах, но постепенно становится громче, превращается в монотонный вопль. В этом гуле ей кажется, будто она слышит шёпот — десятки, сотни голосов, говорящих одновременно и об одном. Они неразборчивые, словно приглушённые сквозь толщу воды. Авелина пытается сосредоточиться, вцепиться в их слова, но как только она ловит обрывок, он растворяется вибрацией внутри черепа.       Её пальцы горят, но она не может ими пошевелить — боль в суставах словно скручивает их в неестественные углы. Воздух липнет в лёгких. Каждый вдох даётся с усилием.       Из глаз катятся слёзы, они текут — к вискам, к волосам, собираются солёными каплями на коже. Они горячие, но лицо холодное. Мир перед глазами вспыхивает, мерцает — резкие пятна, красные, жёлтые, чёрные. Всё сливается в одно…       Где-то в этом хаосе — она находит два силуэта.       Двое детей.       Они стоят, прижавшись к стене, будто вдавленные в бетон. Худые, прозрачные, бледные, забытые. Их лица скрывают тени, слишком глубокие, слишком густые, словно впитавшие в себя свет. Глаза… провалы, чёрные дыры, в которых нет жизни. Они не моргают. Они просто смотрят.       Её тело подрагивает от толчков при шагах доктора. Её голова откинута назад, и она смотрит вверх ногами. Из-за этого кажется, что дети качаются в такт, будто видения, колышущиеся на границе. Авелина пытается рассмотреть их, но они неясны, как будто нарочно размыты. Но в тот момент, когда девочка тянется спрятаться за мальчика, в её глазах вспыхивают крошечные алые точки. Маленькие, как уколы света, они мерцают на секунду, прежде чем тени поглощают их.       Авелина дёргает пальцами, но её руки не слушаются. Вены ноют. Боль растекается по суставам. Тело ломает в лихорадке от слабости. Её несут дальше.       Где-то щёлкает кнопка, и взвывает металлический лязг. Лифт. Его двери разъезжаются с тяжёлым скрежетом, пропуская доктора внутрь подземной шахты.       Замкнутое пространство. Воздух комком. Стены налегают, сжимаются. Лифт дрожит, словно огромный зверь, несущий их в глубину кошмара. Шум вентиляции скребётся по черепу, давит, напоминает дыхание чего-то огромного. Пространство дёргается, трясётся, увозя их вниз.       Куда вниз? Как глубоко?       Гул в ушах достигает пика, сознание заплывает, мысли путаются, распадаются на незнакомые обрывки. Что-то зовёт её — или это всего лишь ей кажется?       Авелину заносят в комнату.       Четыре стены. Холод. Тьма.       Койка жёсткая, но ровная. Воздух плотный, пахнущий ржавчиной и стерильностью. Вентиляция гудит, обдавая её потоком ледяного воздуха. Лёгкий, но омерзительный холод скользит по её коже — пальцы врача тонкие, длинные, будто созданные для того, чтобы разбирать тела на части. Ладонь ложится ей на лоб, на шею, проверяя пульс. Кожа там, где он касается, кажется, мёртвой, оледенелой. Грубый металл инструмента скользит по запястью. Что-то впивается в вену снова — тонкая игла, укол почти не чувствуется, но внутри разливается по венам жар.       Авелина больше не боится иголок.       Её голову откидывает вбок, тело обмякает. Но последнее, что она уносит с собой — пустые взгляды детей, застывших в тени, и дрожь их пальцев, предательски выдающих страх.       Пустота. Она падает в неё снова и снова…

***

Дата: 1941 год.       Глаза Авелины полны слёз, но она не даёт им пролиться даже сейчас. Машина тормозит у входа, шины визжат. Роджерс не ждёт — распахивает дверь, выбегает, забыв о подруге, инженере, сумке, людях, что оборачиваются на её безумный порыв, когда она летит внутрь вокзала по ступенькам.       Воздух режет кожу, зимняя стужа пронизывает сквозь тонкую ткань, но сердце стучит в груди громче, чем свист далёкого поезда. На улице моросит дождь вперемешку со снегом. Капли стекают по старым фонарям, освещая серые булыжники тротуара. В воздухе — запах влаги и гари, угольного дыма. Слышен гул рождественской суеты: продавцы кричат, предлагая горячий сидр. Играет рождественская музыка.       Толпа шумит, люди спешат. Гудки поездов сливаются в оглушающий шум. Этот вокзал — кладбище. Не из камня, не из крестов или могильных плит, а из взглядов, сжатых в кулаках записок, оставленных зонтиков и ещё тёплых от прощальных касаний станций.       Здесь хоронят не тела, а всё, что было до — детство, улыбки, танцы по лакированному паркету — всё остаётся здесь, под сводами станции. Авелина чувствует это кожей. Шаги — как гвозди в висках, каждый звук отдаётся в черепе, становится частью этой звенящей симфонии прощаний.       Вокзал огромен. Высокие потолки уходят в темноту, массивные колонны отбрасывают длинные тени. Свет ламп мерцает в грязных пятнах на каменном полу. Воздух вибрирует от человеческих голосов — кто-то плачет, кто-то смеётся, кто-то говорит слишком быстро, будто боится, что времени больше не останется.       Роджерс пробивается сквозь людской поток, но на самом деле — тонет в нём. Движения резкие, сбивчивые, будто она гребёт руками на глубине, пытаясь прорваться к свету на поверхности. К нему. Авелина бросается к нужному перрону, скользя по мокрому полу, задевая прохожих плечом. Кто-то ругается, кто-то просто смотрит ей вслед. Её платье цепляется за сапоги, ноги путаются друг о друга, но она несётся вперёд — лишь бы успеть.       Глаза метаются из угла в угол: вот мужчина в военной форме целует жену в лоб, а она прижимает к себе малыша, который ничего не понимает. Вот девушка в тёмном берете прижимает к груди розу и всматривается в проходящих мимо, будто ищет кого-то. Авелина расталкивает людей, задыхается, ноги почти подгибаются, её каблуки цокают, разъезжаются. Ей кажется, что она падает, но снова ловит равновесие.

Где Баки?

      Дыхание становится коротким, прерывистым, и страх подступает всё выше, сжимает горло твёрдой хваткой, когда рядом отбывает поезд. Что если она опоздала? Что если он уехал? Что если всё, что у неё осталось — это тоска о нём?       Баки оставил письмо и ей тоже? А что если нет?       Голова мечется из стороны в сторону. По венам разливается паника, как яд. Она ищет его — в темнеющих тенях в окнах вагонов, среди лиц, среди людей, что, кажется, уже ушли, даже если их ноги всё ещё стоят на земле.       И вдруг — наконец, она его видит.       Баки стоит у края платформы, не оборачиваясь. Его спина чуть сутулится. Силуэт затуманен дымом, который выходит из-под колёс отбывающего поезда, и кажется, что он растворяется…       Но она знает — это он.       Это Баки стоит с дорожной сумкой в одной руке, держа в другой бумажку — билет, вероятно. В глазах растерянность, в пальцах — сдержанная дрожь. Вокруг него другие новобранцы. Кто-то переговаривается и знакомится, кто-то прощается с семьёй, кто-то смотрит под ноги, а Баки…       Он будто чувствует её взгляд. Поворачивается. И его сумка падает на землю. На одно короткое мгновение всё замирает. Время, звук, весь мир вокруг перестаёт существовать.       Губы Авелины распахиваются, воздух обжигает лёгкие. Она чувствует, как сердце колотится, будто пытается разорвать ей грудную клетку. Кажется, внутри неё что-то смещается, обрывается. Тело знает, что будет дальше. Оно знает, что придётся запомнить этот миг, втравить его в память, словно ожог, чтобы потом снова и снова возвращаться к нему.       Сквозь этот хаос — её голос кричит что есть силы, так звонко, как только может:       — Баки! — оклик срывается, сминается в шуме, рвётся из груди.       Если бы можно было услышать, как трещит по швам её сердце, она бы услышала это сейчас. Но это не имеет значения. Нужно выиграть гонку, у которой нет финиша и никогда не будет старта.       Платье сбивается вокруг колен, её сапоги шлёпают по лужам, а тело движется вперёд само, без спроса. Потому что если она замедлится, если оступится — Баки уйдёт. И уже не будет второго шанса.       Важно только одно — дотянуться. Почувствовать тепло его рук. Запомнить. И Авелина бежит. На выдох она врезается в его объятия, Баки отшатывается назад, качается, тут же сжимая её крепче, чем когда-либо.       Баки пахнет тем же одеколоном, который носит уже который год подряд, который раньше так неприятно колол ей нос. Она бы всё отдала, чтобы чувствовать его всегда. Чтобы засыпать с ним, просыпаться с ним, быть рядом. Предплечья Баки напрягаются, его руки сжимаются вокруг неё крепко, так что суставы трещат, словно он хочет не только почувствовать кожа к коже, а и ближе — биение её сердца в собственной груди.       Его ладони чуть дрожат — Авелина замечает это, но ничего не говорит.       Руки запоминают тепло друг друга, как умирающий костёр впитывает последний глоток кислорода. Они держатся, будто могут передать друг другу часть себя, что-то, что останется, даже если их разделят сотни миль. Барнс вжимает Авелину в себя, как будто в страхе, что если отпустит — она вдруг исчезнет первой, а не он.       Роджерс скользит ладонями по его плечам, по спине, по шее, цепляется за его куртку, зажимая её так, словно это единственное, что удерживает её на ногах. Как если бы чем сильнее она держала, тем медленнее шло время. Её пальцы скользят в его волосы, и Авелина жмётся сильнее в его тело, будто может слиться с ним, спрятаться, стать частичкой, которую он заберёт с собой.       Баки рвано выдыхает у её виска.       Авелина хочет запомнить его. Запомнить до мелочей, до самых незначительных деталей. Шероховатость его ладоней, чуть солёный привкус кожи и любви. Запомнить, как он дышит, как сжимает пальцы, как его сердце бьётся слишком быстро, выдавая страх, который он так тщательно прячет.       Если Авелина выучит его всего, если разложит его на сотни маленьких пазлов, может, тогда она сможет собрать его обратно когда он вернётся домой? Если он вернётся.       Это прощание оставляет привкус крови на языке, даже если губы не ранены. Оно впечатывается в память, как выжженный на коже знак. И ей хочется верить, что, если она запомнит этот момент во всех деталях, если сможет снова и снова мысленно проживать его — Баки останется. Если Авелина крепче сожмёт руки, если уткнётся носом в его шею, если вдохнёт его запах и вобьёт его в память — он выживет.       Потому что иначе этот мир не имеет смысла. Без него жизнь не имеет чёткой цели. Без него ей жить не хочется.       — Не уходи… — шёпот почти не слышен, но Баки чувствует, как эти слова его ранят. — Не бросай меня.       Авелина держится за него так, будто он — край пропасти. В руках — отчаяние. А в её взгляде — мольба. Мир, всегда забирает у неё самое ценное.       Авелина знает, что Баки уже сделал свой выбор, что поезд уже ждёт, что война уже протянула к нему свои холодные, жадные руки. Но всё же, всё же… если он останется ещё на секунду, ещё на вдох… Может, время остановится? Может, если она прижмёт его сильнее, если запомнит тепло его тела, она сможет забрать его с собой? Оставить рядом?       Если бы Баки только мог, он бы остался.       Если бы мир был другим — он бы никуда не уходил. Если бы жизнь была справедливой, он бы сказал, что остаётся. Он бы опустился на одно колено, достал бы из кармана потрёпанного пиджака потёртую коробочку с кольцом от своей матери, и в первый день мая они бы сыграли свадьбу на деньги, отложенные с его турниров.       Они бы купили дом у моря, где по утрам пахнет солью, а вечером слышен шум прибоя как в Шотландии, куда она, Авелина, так мечтает отправиться. Они бы подружились с соседями, чтобы у их детей были друзья. Завели бы собаку, большую и добрую, чтобы носилась по двору, или кошку, лениво растягивающуюся на подоконнике в солнечные дни.       Авелина бы заснула у него на плече, смотря на закат, зарывшись пальцами в песок, а он, даже если бы устал, не пошевелился бы, лишь бы не разбудить её. Баки научился бы варить вишнёвый чай, сладкий и кислый, как она любит. Как делала ей его мама. А Авелина бы тянула его танцевать посреди гостиной в носках, скользя по паркету, пока дети спят. А Баки бы ворчал для вида. У них был бы шкаф, полный книг, и стены, увешанные фотографиями дней, которые они никогда не захотели бы забыть. И они бы были счастливы. По-настоящему счастливы…       Но в кармане пиджака у Баки пусто. А в первый день мая он будет либо в окопах с промёрзшими пальцами, сжимая винтовку на утреннем построении, либо в казарме, усталый, с подбитым глазом после очередной драки с сослуживцем. Он будет разглядывать её фото в записной книжке рядом с засохшим цветком, который когда-то вытянул из её волос в тёплый летний вечер, ставший единственной вещью, которая до сих пор хранит её запах.       А Авелина… Она выберет учёбу, науку, выберет путь, которым сможет изменить этот мир. Она будет засиживаться в библиотеке до поздней ночи, записывая в блокноте сложные формулы, а не строчки писем к нему. Будет сдавать экзамены, публиковать статьи, добиваться признания, работать в лабораториях, где время течёт иначе — не по часам, а по прорывам и открытиям. Она, возможно, даже будет скучать по нему, перечитывать старые телеграммы, но не станет писать первой — не потому, что не хочет, а потому что будет некогда. Потому что жизнь потечёт вперёд, как всегда, оставив его где-то позади…       И Баки не может отнять у неё этот шанс. Он не посмеет.       Баки сжимает челюсть, скрипит зубами. Его ладонь ложится на затылок Авелине, пальцы тонут в её светлых волосах. Он гладит её, успокаивая, так, как делал это раньше, когда она прибегала к нему после ссор с братом или мамой, когда плакала в его плечо, спрятавшись и делая его виноватым. Но это не тогда. Это не та ссора, не та потеря…       — Я не бросаю тебя, Авелин. — а затем едва слышно: — Никогда не брошу…       Роджерс чувствует, как его сердце колотится о её грудь. Слишком быстро. Слишком неровно. Он боится не меньше неё. Но молчит об этом.       — Почему ты не сказал мне? — голос прерывается. Она отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть в его глаза. Серые, светлые, но в них — шторм. Её губы дрожат, сердце рвётся, а он молчит. Баки смотрит на неё. Долго, пристально, изучающе, будто пытается запомнить черты её лица. А когда не выдерживает и отводит взгляд, говорит:       — Я не хотел, чтобы ты боялась, — тихо, слабо.       Но Авелина боится. Боится до онемения в кончиках пальцев, до боли в груди словно от ранения пулей. Все говорят, что это лишь подготовка, что новобранцев будут тренировать, что до фронта ещё далеко. Но разве война когда-нибудь следовала расписанию? Разве командование не могло передумать завтра, на следующей неделе, в любой другой момент? Она слышала истории: молодые юноши уходили на учёбу и не возвращались, не успев даже закончить обучение. Их бросали в бой, когда не хватало людей. И кто может ей пообещать, что Баки не окажется среди них?       Авелина тянется вперёд. Их лбы соприкасаются, дыхание смешивается, его выдох — её вдох, её воздух — то, чем он дышит.       — Поклянись мне… — её голос надломленный шёпот. — Поклянись, что вернёшься.       Баки закрывает глаза, всего на мгновение, запоминая тепло её прикосновений. Его пальцы на её животе сжимаются крепче — он пытается впитать этот миг в себя, чтобы потом, в холодных казармах и серых рассветах, вспоминать и верить, что это был не сон.       Баки помнит, как они смеялись у озера, когда солнце слепило глаза, а вода была тёплой и ласковой. Как она заснула, обнимая его, заставив читать Баки книгу вслух — тогда он впервые так долго смотрел на неё в тишине, следя за размеренным ритмом её дыхания. Ей было шестнадцать. Семнадцать — когда его пальцы невольно начали искать её ладонь в толпе. Потому что он всегда боялся потерять её среди других… Но ещё больше — оказаться среди тех, кто потерян.       Ей восемнадцать — это Рождество должно было быть их праздником. Они говорили о нём ещё осенью, мечтали укутаться в пледы, пить горячий шоколад и спорить, какие песни считать рождественскими. Он хотел подарить ей дорогую коллекционную книгу, ту самую, о которой она трепетала Долорес, и брошь с завитком пиона.       Но теперь Рождества у них не будет. Не будет снегопада, под которым Баки хотел поцеловать её. Не будет тихих вечеров, когда бы он признался ей, что любит. Не будет даже шанса подарить ей этот чёртов свёрток лично. Но он спрятал книгу у неё в комнате, на одной из книжных полок, а брошь положил в шкатулку с заколками. Позже она обязательно всё найдёт.       У Авелины кожа тёплая под его пальцами, а, когда он проводит ладонью по её щеке, большой палец смахивает предательскую слезинку. Пауза слишком длинная. Авелина ждёт. Взгляд её цепляется за его лицо, как утопающий цепляется свет. Баки мог бы соврать — сказать, что обязательно вернётся, что его не коснётся ни одна пуля, что он переживёт эту войну, как пережил голодное детство и бесконечные драки в переулках Бруклина. Но он не хочет лгать. Он не может. Поэтому Барнс говорит то, что умеет лучше всего — говорит так, что это становится правдой:       — Я обещаю.       И она верит. Верит, как будто это может стать правдой. Авелина хочет сказать что-то ещё, но губы раскрываются беззвучно.       — Ты дождёшься меня? — спрашивает Баки.       Как можно ответить на такое? Как можно пообещать, что выдержишь время, пустоту, долгие ночи без сна? Что не сломаешься под тяжестью ожидания, что не утонешь в тишине, которая останется после него?       Но когда Авелина смотрит на Баки — неважно, что скажут её губы. Важно то, как её пальцы вжимаются в его ладонь, как глаза дрожат, но не отводятся. Сейчас она знает наверняка: даже если её сердце сгорит до пепла, даже если она останется одна — в этом голоде, войне, холодном мире, она будет ждать. Как ждала и до этого.       — Авелин, скажи, что дождёшься. — требует Барнс, хмурясь. А Роджерс, горько хмыкнув, отвечает, качая головой:       — Ты такой упёртый…       Её ожидание не будет слепым. Её вера — не выдумка.       Авелина кивает. Молча, быстро, с отчаянной убеждённостью, будто этим движением может прибить его к земле. Она сжимает его ладонь в своей, надавливая большим пальцем на пересечения линий, запоминая их, как карту, ведущую к нему. Она изучает каждый изгиб, каждую неровность кожи, каждый шрам. Небольшой рубец между большим и указательным пальцем — от ножа. Продолговатый след у мизинца — острая балка на окне, через которое он пробирался к ней. Узкий шрам у основания кисти — когда напоролся на гвоздь.       У Баки так много шрамов, и ей хочется запомнить каждый. Каждый до единого. Чтобы, когда он вернётся, убедиться, что это всё ещё её Баки Барнс. Авелина дождётся его. Конечно, дождётся. Даже если на это потребуются годы. Даже если разлука — навсегда.       Баки прижимается лбом, к её лбу и мечтает забыть: о холоде, о войне, о дороге, ведущей прочь от неё. Забудь. Забудь хоть на миг. Останься здесь, в этих объятьях, которые держат тебя так, будто никогда не отпустят.       Гул нарастает. Поезд рядом вздрагивает, готовясь к отправлению. Где-то кричат провожающие, но этот шум кажется далёким, неважным, ненастоящим. Но затем голос раздаётся рядом:       — Время, парень! — оклик проводника звучит как приказ расстаться. Баки медлит всего мгновение, но затем отступает, мягко высвобождаясь из объятий. Шаг за шагом.       И вот он уже там, на ступеньках. Смотрит на Авелину так, чтобы запомнить все черты юного лица, впитать её образ, сохранить его внутри навсегда. Чтобы даже через годы, в холодных ночах, в гуле маршевых шагов, в грохоте выстрелов — она была рядом. Чтобы её голос звучал постоянно. Чтобы её прикосновения, её любовь — остались с ним рядом.       Баки открывает губы, но не говорит. Он хочет сказать «я люблю тебя», но если скажет — будет слишком поздно. А если не скажет…       Двери закрываются. И мир рушится.       Авелина не двигается. Не дышит. Стоит, замерев, глядя, как поезд уносит его прочь. Её тело онемело, холод проник в кости, но она не чувствует ничего. Только пустоту.       Она не замечает, как зовёт его, не замечает, как её собственные колени подкашиваются. Как плечи сотрясает плач. А Баки спешит к окну, чтобы взглянуть на неё в последний раз. Его глаза начинают предательски щипать, когда он видит, как она сваливается на колени…       Баки уносит с собой её частичку и обещает по возвращению сделать её цельной.       Сердце сжимается так сильно, что Авелина почти сгибается пополам. Не от боли, нет. Это что-то другое. Это что-то страшнее. Ощущение утраты, которая ещё не случилась, но уже давит. Ведь мы так часто теряем людей не в момент их ухода, а задолго до этого — когда понимаем, что их уже не удержать. Когда осознаём, что между нами и ними выросло что-то огромное, ненасытное, большее чем мольба или обещание, надежда или любовь.       Разве можно остановить войну? Разве можно вернуть время вспять? Разве можно сказать тому, кого любишь: «Останься», если знаешь, что он не может?       Авелин хотела бы быть той, кто скажет: «Ты не должен туда идти». Хотела бы быть той, кто найдёт нужные слова, кто придумает, как его спасти. Но в глубине души она знает: что бы она ни сказала, что бы ни сделала, он всё равно покинет её. Потому что так нужно.       Может быть, в какой-то момент, когда война захочет забрать его, когда всё вокруг будет казаться чужим и враждебным, именно воспоминания о ней — удержат Баки. Она надеется на это. Память станет ему якорем, его последней привязью к жизни. И, хотя этот мир будет требовать от него всего, оставив лишь тени и страх, она надеется, что в самый тёмный момент, когда боль и одиночество станут невыносимыми, он вспомнит о ней. Вспомнит так, как она помнит его — с каждым изгибом, с каждым взглядом, с каждым прикосновением, что было между ними.       И, может быть, этого будет достаточно, чтобы вернуть его.       Ведь любовь — это не всегда радость. Иногда любовь — это тишина. Это ожидание. Это страх, пронизывающий до костей. Это желание молиться, даже если ты не веришь. Это боль от невозможности ничего изменить.       И если любовь может быть единственным оружием, которое у неё осталось, то она будет держаться за неё до последнего. Даже если это удавка вокруг шеи. Даже если ждать придётся до конца финиша, которого не будет.       До последнего дыхания. До последнего желания. До последнего слова.       Внутри она всё ещё рядом с Баки.       Там, где не существует расстояний.       Там, где между ними никогда не будет пропасти…

***

Дата: 2008 год.       Гул тянется вязкой пеленой по просторной гостиной Башни Мстителей. Ночной город за окнами мерцает, его огни то вспыхивают, то меркнут, бросая неестественные тени на стены и дорогую мебель. В воздухе висит густая, почти осязаемая смесь перегоревшего кофе, старого виски и металлической прохлады, исходящей от панелей системы климат-контроля. Однако никто не обращает на это внимания. Все мысли, все чувства сосредоточены на одной точке — пустоте, которую оставило исчезновение Авелины Старк.       Тони сидит на краю массивного кожаного дивана, тяжело опираясь локтями о колени. В руках — стакан с янтарной жидкостью, но пальцы сжимают его так сильно, что, кажется, еще немного, и стекло треснет, выпустив наружу разлитое отчаяние.       Синяки под глазами, неровная щетина колется под кончиками пальцев, когда он в задумчивости проводит рукой по лицу. Веки налиты свинцом, глаза красные, уставшие, но в них нет ни капли желания сомкнуться хотя бы на мгновение. Бессонные ночи, пролегающие тенью в глубине его взгляда, прожигают кожу изнутри.       Его тело трясётся. Мышцы напряжены до боли, ноют плечи, но Тони этого даже не замечает. Пальцы судорожно сжимают стакан. Он должен думать, должен что-то делать, искать выход. Но мозг отказывается работать, зацикливаясь на одном и том же: её нет. Авелины, его девочки — нет.       Каждая секунда без неё — пытка. Он чувствует, как она кричит в пустоте, зовёт его, а он… Он бессилен. Всего две недели назад Авелина, заходя в комнату, тут же бежала обнять его. А теперь? Теперь она, возможно, где-то в темноте, одна, испуганная, растрёпанная, с широко раскрытыми глазами, полными ужаса. Ей холодно? Больно? Страшно?       А если она зовёт его? Если она ждёт? Если она надеется, что папа придёт за ней?       Грудь сжимает так сильно, что трудно дышать.

— «Я обещал…»

      Это бьёт по голове тяжелее, чем алкоголь. Обещал, что защитит её. Обещал, что не допустит, чтобы с ней что-то случилось. Обещал, что она будет в безопасности, пока он рядом. Обещал отцу… Чёрт.       Тони больше не знает, что страшнее — потерять её или думать о том, что его дочь прямо сейчас проходит через ад и винит его в том, что он не защитил её.       — Четырнадцать гребанных дней, — голос звучит глухо, хрипло, словно прошел через наждачную бумагу. Через войну. — Две недели, мать вашу. Две — недели! И ни одного проклятого следа!       Крик стихает, и тишина в комнате становится ещё плотнее. Только слабый скрип кресла, в котором Клинт раздражённо потирает глаза ладонями, нарушает это давящее безмолвие.       — Мы что-то упускаем, — он говорит устало, откидываясь назад.       Тони рывком ставит стакан на стеклянный столик перед собой. Виски плескается, оставляя липкие разводы на стенках.       Воздух натянут, будто готовая лопнуть струна. Никто не шевелится. Даже город за окнами, этот пульсирующий огнями Нью-Йорк, кажется замершим в ожидании. Тени на стенах дрожат, колышутся, искажаются, будто кто-то невидимый стоит за спиной и наблюдает. Тони застывает. Его пальцы всё ещё сжимаются и разжимаются, словно пытаются удержать что-то неосязаемое. Но он ничего не может сделать. А этот чёртов мир, который продолжает двигаться, как будто ничего не произошло.       — Мы разбили весь подпольный рынок, перевернули каждый гребаный камень, вытряхнули все возможные группировки, но… ничего, — продолжает бубнить Клинт, голос звучит напряжённо, натянуто. — Как, чёрт возьми, можно просто взять и исчезнуть, оставив после себя только трупы?       Стив не поворачивается. Он не хочет смотреть в глаза Тони. Потому что узнает там своё собственное отражение. Ту же вину. Тот же страх. Тот же вопрос: «Жива ли она?»       Он знает этот вкус поражения. Чувствовал его в тот день, когда увидел пустые глаза сестры. Чувствовал его, когда очнулся через десятилетия, а ни её, ни Баки уже не было. История забыла её, стёрла её имя, оставив его и Баки одинокими, оставив только глухую пустоту в его груди. Она стала его ношей. И сейчас он чувствует это снова.       Авелина Старк не его сестра. Но внутри всё горит точно так же, как тогда.       Тони сжимает челюсти, пытаясь сдержать новую волну злости. Он не может позволить ей вырваться наружу. Потому что если он даст себе слабину, если сломается — это будет концом. Не только для него, но и для его веры, что с его дочерью — всё будет в порядке.       Стив стоит у окна, уперевшись лбом в прохладное стекло. Его дыхание оставляет лёгкую дымку на прозрачной поверхности. Он здесь, в этой комнате, но мысленно снова в сороковых.       Холод стекла не приносит облегчения. Он похож на острое лезвие, впивающееся в кожу, на застывший лёд в груди, который не растает, сколько ни дыши. Вопросы, на которые нет ответов. Вина, ставшая неотъемлемой частью его существа, как тень, что следует за ним повсюду.       Он должен был быть рядом. Должен был защитить её.       Но Авелина — не его младшая сестра. И всё же чувство то же самое — жгучее, разъедающее, затягивающее в себя. Вспышка сирен за окном далеко, она не бросает алый свет на стекло, а Роджерс видит не своё отражение, а её. Глаза, полные страха. Губы, дрожащие в безмолвном зове.

— «Помоги мне!»

      Но он не помог. Ни тогда. Ни сейчас.       Стив моргает, сжимает кулаки, стараясь не дать этой мысли прорваться глубже. Он снова не смог. Это чувство уже было с ним раньше. Он знает, как оно гниёт внутри, как медленно заполняет лёгкие, как заставляет сердце биться болезненно, не давая ни одного шанса вдохнуть полной грудью. Оно всегда возвращается. Каждый раз, когда он теряет тех, кого должен был защитить.       Но Авелина Старк — не его сестра. Не его родня, она дочь Тони.       Авелина Старк — не его сестра. Хотя у неё те же волосы, те же глаза, то же лицо и то же имя.       Авелина Старк — не его сестра. Хотя после того, что с ней случилось, правительство решило, что она недостойна быть упомянутой как его семья.       — Я… не должен был этого допустить, — голос Стива срывается вниз, но каждый в комнате его слышит.       Тони резко поворачивает голову в его сторону, и в глазах его плещется буря эмоций, но ярче всего злость. Он хрипло смеётся, но в этом смехе нет ничего радостного.       — Ты? — голос низкий, наполненный яростью и болью. — Нет, Капитан. Это моя вина. Это моя дочь. И это, чёрт возьми, я не смог её защитить!       Какой на вкус пепел?       Стиву не понять. Никому не понять. Каково это — быть отцом, смотреть на свою дочь и понимать, что ты не всесилен. Что есть вещи, от которых ты не сможешь её уберечь. Каково это — держать её маленькие пальцы в своих руках, учить её первым шагам, слушать, как она, смеясь, зовёт его самым прекрасным папой… и однажды осознать, что её больше нет.       Если она мертва — Тони не переживёт этого. Но если она жива и сейчас в руках кого-то, кто причиняет ей боль… Он сотрёт этот мир с лица земли, но найдёт её.       Стив поджимает губы, отрывая взгляд от окна. Спорить не о чём. Его пальцы сжимаются в кулаки, немеют, но боль не приносит облегчения.       Всё внутри скручивается в плотный комок, и он знает, что, если ослабит хватку хоть на секунду, это поглотит его целиком. Он уже был здесь. Он уже терял. Уже видел, как исчезает тот, кто был смыслом. Уже знал, каково это — стоять в ледяной тьме и понимать, что никто не протянет тебе руку.       Авелину похитили. Авелина в опасности. Проблема в том, что они не могут её найти и не имеют понятия, жива ли она… У Тони слишком много врагов. Но выкуп за неё не требуют. Нет угроз, нет… Ничего нет.       За стеклянной перегородкой сидит Пеппер на диване, скрючившись, будто её тело больше не выдерживает собственного веса. Её плечи подрагивают, пальцы сцеплены в замок, побелевшие костяшки выдают напряжение, которое не покидает её уже две недели. Час от часу. Секунда к секунде.       Её лицо бледное, осунувшееся, губы сухие, потрескавшиеся от бесконечного сдерживания крика, который не может сорваться с её горла. В глазах — пустота, глубокая, как бездонная пропасть, затянувшая в себя последние остатки надежды. Казалось бы, ещё немного — и она растворится, исчезнет, превратившись в фантом, живущий только мыслями о том, что она не смогла предотвратить.       Рядом, выпрямившись, стоит Наташа Романофф. Её поза обманчиво расслабленная, но глаза — те, что привыкли видеть ложь, боль, смерть — выдают сожаление, сочувствие, которого не скрыть даже под бесстрастной маской, которую она отрастила за годы, находясь по локти в крови.       Она не смотрит на Пеппер, хотя краем глаза следит за каждым её движением. Вместо этого её внимание приковано к стеклу, за которым бушует — Тони. Сломленный, разъярённый, жадно цепляющийся за каждую возможность, пусть даже призрачную. Каждый его жест, каждое дрожание пальцев, каждый тяжёлый вздох — для Наташи это словно части сложного уравнения, которое она не может решить. Она привыкла просчитывать ходы, держать контроль, но сейчас…       Сейчас даже она не знает, что делать.       Пеппер делает судорожный вдох, но в лёгкие будто врывается не воздух, а острые иглы. Её грудь сжимает, она кашляет. Открывает рот, но молчит.       — Мы найдём её, — Наташа говорит твёрдо, в её голосе — нет ни тени сомнения. Только обещание.       Она говорит это не Поттс, а себе, потому что боится. Потому что тоже боится за этого маленького невинного ребёнка, в котором однажды увидела свою маленькую сестру, которую так отчаянно пыталась защитить, сжимая худыми пальцами рукоять пистолета. У неё так и не вышло.       Пеппер медленно моргает. Её взгляд остаётся расфокусированным, как у человека, который заблудился в своём сознании. Она словно не здесь, а в том дне, когда всё пошло не так. В том мгновении, когда она обернулась — и Авелины уже не было.       — Я должна была… я могла… — голос трескается, срывается, оседает глухой мольбой. — Если бы я не оставила её одну… Если бы я была рядом… Если бы…       Она не заканчивает. Наташа сжимает её плечо чуть крепче. Хватка твёрдая, но не жестокая. Она пытается удержать Пеппер — когда-то сильную, смелую и властную женщину на поверхности. Не давать ей утонуть в глубинах своего отчаяния.       — Ты не смогла бы этого предотвратить. — её голос ровный, без укора, только факты, голая правда. — Если бы кто-то знал… Если бы мы заподозрили хоть что-то заранее…       Пеппер закрывает глаза. Её руки слабеют, пальцы больше не сжимают друг друга с прежней силой, и она закрывает лицо, не сдерживая рыданий, не в силах больше смотреть на то, как Тони страдает. Не в силах представлять что делают с её маленькой дочкой.       Наташа входит в главную комнату бесшумно, как тень. В одной руке планшет, в другой — чашка давно остывшего кофе, который она не успела допить. Она так и не выпьет его вовсе. Несколько часов без сна, перегруженные сервера, переборы данных, анализ логов…       Тони не сразу поднимает на неё глаза. Он осел на край дивана, ссутулившись, опустив локти на колени. Пальцы нервно сжимают и разжимают воздух. Рядом Клинт молча изучает её выражение лица, а Стив всё ещё стоит у окна.       — Есть новости? — голос Бартона звучит глухо.       — Есть, — отвечает Наташа, но не спешит говорить дальше. Она переводит взгляд на каждого, считывая их состояние. Измождённость. Гнев. Ожидание. — И вам они не понравятся.       Стив размыкает руки, поворачивается к ней. Голубые глаза весомые, внимательные. Тони, тянущий ладонь к виски, снова замирает на несколько секунд. Затем берёт стакан.       — Мы и так уже поняли, что без внутреннего вмешательства её бы не смогли вытащить, — бубнит Наташа, не называя девочку по имени. С каждым днём звать её так становится всё страшнее, и ей, знающей от Фьюри больше, чем остальные, уже всерьёз начинает казаться, что имя ребёнку Тони дал точно неудачное.       Романофф кладёт планшет на стол и жестом активирует главный экран. Видео с камер наблюдения вспыхивает, отбрасывая резкие блики на её лицо. Они вырезают из тьмы заострённые скулы, прищуренные глаза, сжатые губы. В этих отблесках нет тепла, только холодное, выверенное понимание. Каждый кадр на экране — шаг по лезвию, дорожка из мёртвых следов, которую она пытается прочитать, найти смысл, выцепить хоть одну зацепку среди бесконечной пустоты.       Первая сцена: техническое помещение. Два человека в форме службы безопасности у терминала. Один явно вводит команды, а второй следит за временем. Проходит несколько минут, и система переходит в спящий режим на двенадцать секунд. За это время в коридоре мелькает тёмная фигура. Запись обрывается.       Моменты, застывшие в пикселях. Движение в коридоре. Обрезанный кадр. Тишина. Короткий выкрик Авелины. Тони не смотрит, но чувствует, как его желудок сжимается в узел. Это похоже на сцену из фильма ужасов, но это не кино. Это не гребаный фильм.       Сколько страха было у неё в глазах, когда они пришли за ней? Поняла ли она сразу, что происходит? Была ли одна? Как долго кричала? Звала ли его? Сколько трупов она увидела? Как много на ней было крови?       Тони должен был быть рядом. Рядом. Глаза жжёт, но он не моргает. Пальцы сжимаются в кулак. Он не сломается. Не сейчас.       Следующий файл — уже не камеры наблюдения, а кадры с места происшествия. Трое сотрудников безопасности. Три тела на арендованном складе. Все трое мертвы. Характер ранений — профессиональный, чистый, без лишнего насилия. Выстрелы в голову. Холодное устранение.       Тони залпом допивает виски, опустошая стакан. Горькая жидкость обжигает гортань, но он этого почти не чувствует. Виски бесполезен. Он не заполняет пустоту, не стирает картину перед глазами, не избавляет от вязкого чувства, что время неумолимо течёт, а он снова опаздывает.       Что-то в нём дрожит — глубоко, почти незаметно, но дрожь нарастает, заполняет каждую клетку. Он хочет что-то сказать, хочет выплеснуть эту ярость, эту боль, этот страх, что впился в него так же, как когда-то впивались раскалённые осколки в его кожу. Но всё, что он может сделать, — это сжать пальцы и дождаться момента, когда всё взорвётся.       — Сотрудники безопасности. Их использовали. Потом убрали, — медленно говорит Наташа, наблюдая за выражением лиц в комнате. Клинт тяжело вздыхает, потирает лицо руками снова, словно пытаясь стереть напряжение. В висках пульсирует боль — тупая, монотонная, точно отсчёт секунд, которые тают.       — Логично, что от них избавились. Те, кто похитили девочку, знали, что рано или поздно мы найдём зацепки, — он бросает быстрый взгляд на Тони, потом на экран. — Проблема в том, что следов больше нет, так?       Наташа кивает. Старк, глядящий на экран, вмиг мрачнеет. Стакан в его руках начинает скрипеть.       — Отлично. Значит, мы снова в точке ноль, — устало и раздраженно восклицает Бартон. — Чёртова игра в кошки-мышки! Они меня достали!       Точка ноль. Пустое место на карте. Немая пауза между ударами сердца. Время не движется вперёд — оно закручивается в спираль, возвращая их в одну и ту же точку. В безмолвие, в бессилие. В ноль. Стекло окна под пальцами Стива кажется гладким, но в нём чувствуется едва заметная трещина. Пока она маленькая, незначительная, невидимая, но он знает — она будет расти. Медленно, неумолимо, пока не разорвёт их всех на части.       — Чёрт, — тихо выдыхает. — Она не могла без следа исчезнуть из самого защищённого места в Нью-Йорке. Это центр города, куча камер и народу…       В комнате слишком тихо. Каждый звук становится громче: лёгкий скрип кресла, мерное тиканье часов, неровное дыхание. Тони замирает. Но ответа нет. Только тяжёлое ледяное осознание: время утекает, а вместе с ним — шансы найти его дочь.       — Я знаю, — мрачно произносит, поднимаясь с дивана и тут же резко хватая пустой стакан, сжимая его и с силой швыряя в стену. Звон разлетающегося стекла.       Старк тяжело дышит, пальцы сжаты в кулаки, кровь с ладони капает на пол. Но ему плевать. В груди разрастается злость, жгучее слепое желание что-то сделать, бить, крушить, ломать.       Тони идёт к бару, хватает бутылку, но не пьёт. Его пальцы сжимаются на горлышке. А затем — движение. Вспышка ярости. Бутылка летит в стену. Стекло разлетается тысячами мелких осколков. Цветные капли растекаются по стеклу по белым обоям, оставляя липкие следы.       Рука кровит сильнее. Боль — не имеет значения.       Пусть кровь капает на пол, пусть его ладонь ноет, пусть стекло впивается в кожу. Это ничто по сравнению с тем, что сейчас чувствует его маленькая дочка.       Он видит Авелину перед собой.       Стоит в темноте, прижимая к груди свои дрожащие ручки. Её губы шевелятся, но он не слышит, что она говорит. Только видит её взгляд — полный страха, полный надежды, полный боли.       Она ждёт. Она ждёт, что папа найдёт её.       — Они забрали её! — голос рвётся. Тони не кричит. Он произносит каждое слово так, будто режет себя по живому. — Они забрали мою девочку!       Пеппер, вошедшая в комнату, ошеломлённо застывает у двери. Она видела Тони в ярости. В гневе. В отчаянии. Но так? Так, на её памяти, он выглядел только в первый месяц после того, как вернулся из Афганистана. Когда ей приходилось ночевать у его кровати, чтобы, когда он просыпался от кошмаров и в ужасе кричал, думая, что умирает в пытках, звал Авелину, выкрикивал отчаянно её имя — успокоить его, утешить, примерить. Только тогда в его глазах был такой же страх.       — Она была всем, что у меня было. Всём что у меня осталось! ВСЕМ! — голос надламывается, но Тони не замолкает. Он давит этот ком в горле, запихивает его обратно, бранит Бога. Ненавидит его. — Я должен был защитить её. Я же обещал! Я же… я же…       Его руки сжимаются в кулаки. Ногти врезаются в кожу. Тони моргает, но слёзы уже нависли на ресницах, и одна из них падает вниз, разбиваясь на ладони с кровью и виски.       Авелина одна. Ей холодно, больно. Она ждёт его. Она ждёт, что папа придёт. Она думает, что папа спасёт её. Потому что папа всегда находит её. Потому что папа же обещал, да? Папа ведь говорил ей, что никогда не бросит?       — Я разнесу это чёртово здание и весь город к чертям, если это поможет найти её! — он не останавливается. — Я найду этих ублюдков! Убью их! Я…я… моя девочка, я обещаю, — рычит сквозь зубы, сползая по барной стойке, путаясь окровавленными пальцами волосах. По его щекам катятся слёзы. Он рыдает.       Все остальные в комнате, застыв, не смелятся податься ему на помощь. Никто никогда не видел Тони Старка таким разбитым.       — Я найду каждого. Я заставлю всех их заплатить за это…       Тишина, разорванная этим отчаянным криком душит. Она растекается по стенам, оседает в каждом углу, цепляется за спинки кресел и мягкие линии диванов, как тень, прилипшая к пяткам. Капли дождя бьются о стекло, стекают вниз неровными дорожками, отражая вспышки далёких фар.       Пеппер хочет что-то сказать, но в горле застыли всхлипы. Она боится сорваться. Боится, что, если она хоть на мгновение выпустит из себя слёзы — она не сможет остановиться.       Стив медленно поднимает голову. Его глаза встречаются с глазами Тони. В этом взгляде нет утешения. Нет слов, которые могли бы помочь. Есть только понимание. Понимание, что они упустили что-то важное. Что время утекает сквозь пальцы. И если они не найдут её сейчас, не сорвутся в эту чёртову погоню прямо этой ночью, может наступить утро, которого для Авелины уже не будет.       — Мы найдём её, — голос Наташи скрипит. Но даже она не знает, кому говорит это — Старку или себе…