Принц чужого королевства

***

      Утро выдалось ясным, и солнечные блики играли на мраморном полу коридоров, как живые золотые рыбки. В воздухе витал аромат свежеиспечённого хлеба и жасминового мыла. Слуги уже открывали окна, впуская свежий бриз. Кипарисовые аллеи за окнами утопали в голубоватом тумане, который постепенно рассеивался, обнажая терракотовые крыши Аурелии.       Блейн проснулся рано, не дожидаясь камергера. Он сам открыл окна, впустив в комнату яркий свет, умылся холодной водой и надел светло-серый костюм. Волосы он пригладил в спешке, но почти не заметил, мысли были где-то далеко, в зале совещаний, в папке с предложениями, в словах, которые ему только предстояло подобрать.       На завтрак он спустился один ни родители, ни Нил ещё не появились. Стол уже был накрыт на террасе: фарфоровые чашки, резной серебряный поднос с мягкими булочками, мёдом, фруктами и запечёнными грушами в лавандовом сиропе. Блейн налил себе кофе, взял немного сыра и хлеба, ел медленно и рассеянно. В какой-то момент он поймал себя на том, что перебирает пальцами крошки, словно клавиши, выстукивая ритм, неосознанно складывая его в музыку. Он быстро допил кофе, откинул салфетку, встал и направился к служебному крылу.       У двери он остановился. Камергер, как всегда, бесшумно возник рядом.       — Луциано, — негромко сказал Блейн, чуть выпрямившись. — Передайте, пожалуйста, министру культуры, что младший принц хотел бы обсудить его предложения.       Камергер склонил голову с почтительной улыбкой.       — Конечно, Ваше Высочество. Желаете назначить встречу в приватной библиотеке или…       — В зале совещаний, — перебил Блейн мягко, но с уверенностью. — Сегодня официально.       Луциано кивнул с лёгким одобрением, словно увидел в юном принце нечто, что давно надеялся узреть.       — Я распоряжусь, чтобы всё было готово.       — Благодарю, — кивнул Блейн и, немного помедлив, добавил: — И… пусть в зале будет вода с лимоном. И нотная бумага. Вдруг захочется что-то записать.       Камергер снова поклонился и исчез.       Блейн остался стоять в коридоре на миг, глядя, как солнечные лучи скользят по бархатным обоям и золочёным рамам портретов. Он почувствовал, как в груди разливается что-то новое, смесь страха, свободы и удовольствия. Он сделал шаг и ещё один и пошёл дальше. Не как мальчик, а как молодой человек, выбравший путь. Или, по крайней мере, нашедший начало тропинки.

***

      Зал совещаний был прохладным даже в жаркий день. Высокие окна, прикрытые тяжёлыми синими шторами, пропускали лишь рассеянный свет, придавая всему пространству лёгкую камерность. На стенах старинные гравюры, изображающие сцены из истории королевского театра, а в центре длинный стол из резного ореха, за которым собирались только по важным поводам.       Блейн вошёл первым. Он нёс в руках только серебряную ручку и блокнот в твёрдом переплёте. На нём был тот же костюм, но воротник расстёгнут чуть небрежно, как у музыканта, только что вышедшего с репетиции. Он подошёл к окну, бросил взгляд на внутренний двор с фонтаном, вдохнул глубоко и развернулся, когда двери открылись.       Министр культуры появился с лёгким поклоном. Мужчина за шестьдесят, с изящными манерами, в очках на тонкой цепочке и чернильным пером в нагрудном кармане. Он держал в руках аккуратную папку, перевязанную шёлковой лентой.       — Ваше Высочество, — мягко произнёс он. — Для меня честь быть приглашённым вами лично.       — Маркиз, присаживайтесь пожалуйста, — Блейн указал на кресло напротив. — Сегодня я не просто младший принц. Я... ученик, которому нужно много узнать.       Министр улыбнулся сдержанно, но с теплом:       — Это уже прекрасное начало.       Они сели. Слуга беззвучно поставил на стол графин с водой, ломтики лимона и чашу с виноградом.       Блейн открыл блокнот:       — Вчера я просмотрел ваши предложения. Особенно то, что касается реформы музыкального образования и поддержки молодых артистов. Мне кажется, это можно превратить не просто в политическое действие, а в миссию.       — Редко слышу подобное от столь юных особ, — заметил Энрико. — Обычно в этом возрасте хотят лишь танцевать на балах и мечтать о любви. Но, может быть, именно в этом поколении что-то изменится.       — Я сам учусь. Я знаю, как легко потеряться в системе, где нет ни репетиторов, ни возможности показать себя. Но Сантеллия может быть местом, где артист выходит на сцену. Не только в столице, но и в деревнях. Я хочу попробовать.       Министр склонил голову:       — У вас доброе сердце, Ваше Высочество. Но потребуется и твёрдость. Многое в этой системе держится на старых связях, традициях и страхе перед новшеством.       — Тогда я хочу, чтобы рядом были люди, которые не боятся перемен, — твёрдо ответил Блейн. — И которые умеют говорить честно. Даже мне.       Он поднял глаза и впервые взглянул министру прямо в глаза, а как тот, кто принимает решение.       Маркиз Сальвиати выдержал взгляд. Потом откинулся на спинку кресла.       — Что ж. В таком случае, я принесу вам всё, что есть по текущим грантам, тендерам и культурным обменам. А вы выберите, с чего хотите начать.       — С программы поддержки юных композиторов. И с передвижных выставок. Вдохновение не должно жить только в столице.       Они замолчали. За окнами пели птицы, в зале повисла мягкая тишина, наполненная началом.       — Вы удивите многих, — тихо сказал министр.       — Начнём с себя, — улыбнулся Блейн.

***

      Утреннее солнце уже поднималось над стенами Кастильо Аурелия, когда Блейн вышел из зала совещаний. В груди всё ещё был лёгкий гул, от возбуждения, от ощущения, будто он только что сыграл первую сольную партию перед полным залом. Он спускался по мраморной лестнице, почти не чувствуя ступеней под ногами. Воздух был плотный от жары, но ему, он казался светлее и прозрачнее.       Он свернул в сторону аллеи, ведущей к боковым воротам замка, именно туда, откуда часто приходил Курт, не пользуясь парадным входом. И словно вызванный силой мысли, из-за поворота вдруг показался знакомый силуэт: лёгкая походка, белая рубашка навыпуск, ремень через плечо и ветка розмарина в руке.       Курт остановился, едва завидев его, но не успел ничего сказать, как Блейн бросился вперёд и обнял его. Резко, крепко, как будто только при прикосновении смог убедиться, что он действительно всё сделал, что разговор был реальным, что он не один.       Курт на миг замер. Потом обнял в ответ. Длинные пальцы сомкнулись на его спине, чуть дрогнув, будто ощущая в этом жесте что-то большее, чем просто радость.       — Блейн... — сказал он негромко. Его голос прозвучал тише, теплее, ближе.       Принц отступил первым, вдруг вспомнив, где они находятся, и что над ними башни замка, и что вон тот балкон может быть балконом покоев тётушки, а вон тот поворот, местом, где всегда стоит лакей возле вазы с нарциссами.       Он выдохнул, провёл рукой по волосам и, стараясь говорить непринуждённо, произнёс:       — Я... только что говорил с министром культуры. Один. Без Нила, без отца. И он слушал меня. Он слушал меня всерьёз.       Курт не стал спрашивать, почему это звучит так, будто Блейн не верит в это до конца. Он молча кивнул, внимательно глядя на него.       — Я рассказал ему о выставках, о молодых композиторах, о том, что вдохновение должно жить не только в столице… И он согласился. Он согласился! — Блейн нервно засмеялся. — Он даже сказал, что я «удивлю многих». Курт, ты понимаешь? Это не шутка. Это не поручение. Это не протокол. Это я. Я сам.       Он откинул голову, вдохнул аромат розмарина и жасмина, что доносился с дальнего сада.       — Но я до сих пор не понимаю, как это произошло. Только что я сидел за столом и кивал, как будто всю жизнь обсуждал реформы. А теперь вот… я стою тут и... чуть не уронил тебя на землю.       Курт слегка улыбнулся и наклонил голову:       — А я, знаешь, не возражал бы. Даже если бы и уронил.              В их взгляде на мгновение повисло напряжение, как натянутая струна. Блейн на мгновение задержал взгляд, потом вновь опустил глаза, будто смутившись собственных мыслей.       — Мне просто надо было, чтобы кто-то меня держал. Пусть на секунду. — Он качнул головой. — Звучит жалко, да?       — Звучит по-человечески, — тихо сказал Курт.       Они стояли среди оливы и алых гераней, в тени старых стен, где не было ни камеры, ни дворцовой этики, ни взглядов прохожих. Только они двое.       — Пойдём, — сказал Блейн через минуту. — Я хочу забраться на крышу. Оттуда видно весь замок. Мне нужно, чтобы он снова стал просто домом. Хотя бы на час.       — Вперёд, мой юный реформатор, — отозвался Курт с полуулыбкой. — Я поделюсь персиками.              Они пошли вместе, плечом к плечу, не говоря больше ни слова. Но в этом молчании было больше смысла, чем в любом из докладов.

***

      Высокие окна кабинета были широко открыты, за окном лениво шумели волны, и в этом ритме было что-то убаюкивающее. Но Джеймонт сидел прямо, взгляд его был внимательным и ясным, он привык слышать больше, чем ему говорят.       Министр культуры стоял у книжной полки, положив ладонь на спинку кресла.       — Он пришёл не как младший сын короля, — сказал министр наконец. — Он пришёл как человек с предложениями. Живыми, свежими и, смею сказать, разумными.       Король откинулся на спинку кресла, переплёл пальцы на груди.       — Серьёзно?       — Более чем, — министр повернулся к нему. — Он говорил не ради галочки в отчёте, а с огнём в голосе. Я сперва подумал, что ему кто-то помог. Но когда он начал спорить со мной об отсутствии гибкости грантовой политики, я понял, что это его.       На губах Джеймонта появилась лёгкая, почти незаметная улыбка.       — Он всегда был музыкален, чувствителен к красоте. Я знал, что однажды это станет не просто чертой, а силой. Просто не думал, что так скоро.       Министр кивнул, но голос его был осторожен:       — Признаюсь, я ждал, что он придёт робко. Что будет смотреть на меня, как на представителя взрослого мира. Но он смотрел как равный. Вежливо, но твёрдо. И когда мы попрощались, я подумал: этот мальчик будет из тех, кто однажды поведёт страну в лучшее будущее.       — Ты считаешь, его стоит привлекать уже сейчас? — тихо спросил Джеймонт.       Министр задумался на миг.       — Ему ещё рано бросаться в эпицентр. Но если дать ему правильную опору, помощников, мягкую вовлечённость, то он не просто выдержит. Он вырастет в опору для королевства.       Король поднялся и подошёл к окну. Внизу, во внутреннем дворе, два юных пажа гоняли мяч, и их смех поднимался до самых балконов. Он посмотрел на них, и заговорил о своих сыновьях:       — Когда родился Нейлард, я думал: «Вот, будущий король». Но когда родился Брейлан… я подумал: «Вот, тот, кто будет держать равновесие». Он всегда чувствовал, где напряжение. Где нужно промолчать, а где поддержать.       Он повернулся.       — Скажи ему, что ты впечатлён. Но не торопи. Пусть сам решит, как глубоко хочет зайти.       Министр слегка поклонился.       — Ваше Величество, он услышал себя. Это уже многое значит.

***

      Высокие двери восточного крыла были распахнуты. Занавески дрожали на ветру, балюстрады отбрасывали мягкие тени. Замок жил в рабочем ритме, но не было ни суеты, ни шума, лишь сосредоточенность и точная, почти музыкальная слаженность шагов, голосов и движений.       Нил стоял у одного из окон, в кремовых брюках и жилете цвета морской волны. Его рукава были закатаны, перстень наследника поблёскивал на пальце. Пиджак лежал на спинке кресла, а сам он держал в руке планшет с графиками, списками и схемами размещения экспозиции.       Но в этот момент он смотрел не на экран. Его взгляд был направлен в сторону горизонта, туда, где виноградники медленно спускались к морю, где над гладью воды белели паруса рыбацких лодок. Между башнями просматривались терракотовые крыши города и серебристые ленты дорог. Всё это казалось одновременно привычным и новым.       В груди у него росло ощущение, будто воздух стал гуще. Словно в нём появился невидимый ток, предвещающий перемены. Он знал: скоро в Сантеллию прибудет делегация из Соединённых Штатов. Не на день и не на неделю, а на целых три месяца. Полное погружение в жизнь королевства. Не просто визит, обмен и диалог. Возможно, что-то большее.       Но дело было не в протоколе. Что-то внутри подсказывало: перемены уже на подходе. И впервые за долгое время это ощущение приносило не усталость, не напряжение, а силу.       Он вдохнул глубже. Ветер слегка тронул его волосы. Он провёл рукой по подоконнику, по которому когда-то в детстве пробегали его пальцы, мечтая о дальних странах и других языках. Это любопытство осталось, оно стало глубже. Стало стремлением.       — Хочешь перемен - открой дверь, — прошептал он, вспомнив фразу деда.       Именно этим он и занимался последние дни, открывал двери. Не только архитектурные, но и культурные, эмоциональные и дипломатические.       Из-за высоких створок боковой двери в зал галереи бесшумно проскользнула тень. Лишь по отражению в стекле витрины Нил заметил, как в проёме появился человек. Невысокий, в светлом костюме цвета пыльного шалфея, с неизменной тростью в руке и панамой, чуть сдвинутой набок. Льняной платок торчал из кармана, а тёмные очки скрывали глаза, но не характерную ухмылку.       — И вот я снова здесь, среди красоты и мрамора, — произнёс князь Теодор Уинтерс, плавно проходя внутрь. — Только не говори, что скучал.       Нил оторвался от картины и медленно обернулся:       — Ты исчез сразу после дегустации в Валь-Винья. Мы вернулись к замку, ты вышел из машины и всё. Ни записки, ни предупреждения. Это было похоже на бегство. Или на хорошо спланированное уклонение.       — Неправда, — Моззи поднял палец. — Я был... мгновенно поглощён.       — Фонтаном?       — Вихрем дел, как говорится. Ты не поверишь, но я погрузился в анализ полевых отчётов по винному экспорту.       Нейлард фыркнул, опираясь на подоконник:       — Мозз, это было почти неделю назад. Ты исчез сразу после приезда. Один взгляд на парадный фасад и всё, след простыл. Я даже думал, что тебя телепортировало.       — Что ты, — князь сделал круг по залу, притрагиваясь к спинкам стульев, — я был рядом. Просто... в тени. В библиотеке, в архиве, в подвале с сыром.       Он подошёл ближе, поставил коробку на край стола.       — Кстати сыр. Из лавки под шпилем святого Августина. Почти контрабанда, но тебе понравится.       Нил сдержал улыбку, но взгляд его потеплел.       — Благодарю. А драма, пусть остаётся в театре. У нас и без неё хватает напыщенности.       — Да, ты, я смотрю, весь в дипломатии, списках, живописи и культурных мостах, — Моззи склонил голову. — Не устал быть наследным принцем?       — Нет. — Нил ответил слишком быстро, потом мягко добавил: — Сегодня нет.       — Тогда мне точно пора, — довольно сказал Моззи. — Раз ты улыбаешься, значит, что-то в мире пошло правильно. Или неправильно. Но в твою пользу.       — Не уходи от темы! Ты буквально избежал три ужина, два утренних совещания и экскурсию по гобеленам, которую сам же советовал.       — Ну, гобелены я уже видел, — примирительно отозвался Моззи. — А вот исчезать эффектно, это часть моего обаяния.       Нил покачал головой, сдерживая улыбку:       — Хорошо, что ты снова здесь. Мне нужен свежий взгляд и храбрый язык.       — Всегда к вашим услугам, — галантно поклонился Моззи. — Только скажи: что за пейзаж у тебя на лице? Ты выглядишь так, будто стоишь на пороге чего-то важного.       — Потому что так и есть, — тихо ответил Нил. — Скоро всё начнётся. И я чувствую это всей своей царственной особой.       Моззи замер, прищурился и тихо протянул:       — Царственная особа… чувствует надвигающееся историческое событие. Звучит тревожно. Мне нужно подготовить убежище? Или хотя бы запасы вина?       Нил едва сдержал улыбку.       — Пока достаточно запастись терпением.       — Терпение, — повторил Моззи, вздохнув. — Мой самый дефицитный ресурс. Три месяца, верно?       — Три. Погружение, обмен, десятки встреч. И я… хочу этого по-настоящему.       — Тогда, друг мой, — Моззи снял очки, — нам стоит выбрать достойное вино для открытия.       — Только не из подвала с сыром, — рассмеялся Нил.       И в этот момент солнце за окнами скользнуло по витражу, осветив лица обоих, принца и князя, стоящих среди холстов и золотистых рам.

***

      Графиня Каталина ди Сан-Морро сидела на балконе своего поместья, склонившись над листом нотной бумаги. Ветер шевелил завитки её волос, лёгкая накидка то и дело спадала с плеч. В дверь тихо постучали.       — Графиня, — прошептала служанка, приоткрыв створку, — Его Высочество прибыл.       Каталина, не поднимая глаз от нот, провела ещё одну линию и лишь затем мягко ответила:       — Благодарю. Передайте Его Высочеству, что я жду его здесь. Пусть поднимется на балкон.       Служанка кивнула и исчезла. Через минуту послышались шаги по лестнице. Когда Нил вошёл, она не обернулась, услышала шаги сразу, но не отвлеклась.       Он знал: она любит, чтобы её не торопили.       — Ты всегда выглядишь особенно спокойно, когда пишешь музыку, — произнёс он, подходя ближе.       — А ты всегда особенно напряжён, когда собираешься сказать что-то заранее известное, — мягко ответила она и подняла взгляд. — Так чего именно ты хочешь, Нил?       Он едва улыбнулся:       — Кейт… Приём в честь американской делегации состоится через два дня. Галерея готова, речи написаны, список гостей согласован. Осталось то, что не прописано в протоколах, но подразумевается по умолчанию.       Она посмотрела на него внимательно.       — И ты хочешь, чтобы я сопровождала тебя.       — Я прошу тебя, — спокойно подтвердил он. — Потому что этого ожидают. Потому что так будет правильно. Потому что в этом есть порядок, к которому все привыкли.       — А ты? — Каталина сдвинула брови. — Ты этого хочешь?       Он отвёл взгляд, посмотрел на море за перилами балкона. Свет солнца падал в воду, разбиваясь на тысячи бликов. Голуби кружили над кипарисами.       — Я… не знаю, чего хочу, — признался он тихо. — Но я знаю, чего ждут. И ты та, кто может помочь мне выдержать эту роль. Красиво и без лишних слов.       Каталина опустила руки, оставив лист нот на коленях.       — Ты никогда не лгал, Нейлард. Это ценнее всего. Хорошо. Я буду с тобой. Как твоя леди. Мы будем теми, кем нас хотят видеть. Только одно условие.       Он повернулся к ней.       — Говори.       — Если однажды ты поймёшь, что хочешь чего-то другого, не делай вид, будто всё по-прежнему. Просто скажи. Не мне, а себе.       Он молча кивнул. И в этом кивке было больше обещания, чем в любой клятве.       Кейт улыбнулась светло, без обиды. Они оба были частью этой древней, красиво выстроенной системы. И оба чуть-чуть на грани того, чтобы однажды сойти с рельсов. Но пока ещё не время. Сейчас они будут рядом.

***

      Золотистый свет уже клонился к полуденному, когда Нил вернулся в восточное крыло Кастильо Аурелия. Узкие коридоры вели к галерее, и чем ближе он подходил, тем отчётливее ощущался особый запах: смесь старинного дерева, масла и свежих цветов, принесённых утром из садов.       Галерея была почти безмолвна, где-то наверху слышались шаги помощников, развешивавших последние полотна, но основное пространство уже погрузилось в торжественную тишину. Витражные окна отбрасывали на мраморный пол мягкие цветные пятна.       У лестницы, у одной из боковых колонн, его уже ждали. Архивариус Дорсет, седовласый, сухоплечий, будто вытесанный из тонкой глины, стоял с неизменной папкой в руках, как с оружием. Рядом советник Хельвуд, чуть моложе, с безупречно выглаженным воротником и цепким внимательным взглядом. Он держал планшет с отметками и схемами.       — Ваше Высочество, — склонил голову Дорсет. — Мы подготовили три маршрута движения гостей по залам, с учётом рассадки и технических особенностей. Также здесь предложение по расстановке гидов и корректировке описаний.       Хельвуд кивнул:       — И список представителей делегации, которым желательно уделить отдельное внимание. Исходя из их прошлого опыта, культурного фона и предпочтений.       Нейлард едва заметно улыбнулся и кивнул:       — Пойдёмте. Я хочу видеть всё своими глазами, а не на схемах.       Они прошли по залу. Шаги отдавались в высоких сводах гулко и ровно, нарушая тишину. Пространство галереи было почти готово: пейзажи Сантеллии с её виноградниками, лимонными рощами и лазурным побережьем сменялись строгими портретами эпохи Золотого Соглашения, а за ними отдельная экспозиция, посвящённая наброскам и черновикам великого Вителло. Холсты, эскизы на потемневшей бумаге, анатомические зарисовки, всё это объединялось в рассказ о внутренней работе художника, о том, что обычно скрыто от зрителя.              — Начнём отсюда, — сказал Нейлард, останавливаясь в главном зале. Он указал на цепь светильников, свисающих с потолка. — Здесь свет должен быть тёплым, живым. Никакой театральности.       — Мы предусмотрели точечные светильники с возможностью настройки температуры и угла падения света, — ответил Дорсет, раскрывая папку. — Завтра утром покажем демонстрацию на всех режимах.       — Отлично. А витражная галерея? Наброски?       — Центр зала, как вы просили, — сказал Хельвуд. Он перевернул несколько страниц. — Но есть сомнения: не слишком ли интимно это получится? Некоторые из гостей консерваторы. А здесь… штрихи, оголённые поиски, нестабильность.       Принц остановился у одного из рисунков. В нём едва угадывалось незавершённое, порывистое лицо, будто набросанное в порыве вдохновения.       — Вот именно. Кто из них поймёт, что искусство рождается в неуверенности? Что путь ценнее результата? — тихо сказал он, едва касаясь рамы пальцами. — Если кому-то не понравится, пусть. Это будет честно. А мы покажем себя такими, какие мы есть.       Советники переглянулись, но возражать не стали.       Он провёл пальцами по краю резной рамы, потом, помедлив, обернулся:       — Экскурсии?       — На первой неделе три внутренних маршрута: историческое ядро дворца, собор Санта Эленсия и ботанический сад, — отчеканил Хельвуд.       — Виллы прибрежной полосы?       — На второй неделе. Мы предложили Министерству сельского развития присоединиться: винодельни, гончарные мастерские, ткацкие дворы.       — Хорошо. Но не забывайте, что для американцев Сантеллия уже знакома, хотя с другой стороны, — заметил Нейлард с лёгкой полуулыбкой. — Наши пляжи, лазурное побережье, белоснежные виллы. В летний сезон ими пестрят таблоиды. Голливудские актёры, продюсеры, богемные фотографы… Все они давно арендуют домики у моря.       Он выдержал паузу и добавил:       — Это наш плюс. Они уже любят то, что мы даём. Теперь пусть узнают, кем мы являемся.       — Иными словами, от песка к смыслу, — усмехнулся Хельвуд. — Примем к сведению. Люди должны увидеть, что у нас живая культура. Пусть рассказывают не экскурсоводы, а люди, влюблённые в своё дело.       — Найдём тех, кто умеет не только говорить, но и чувствовать, — пообещал Дорсет. — И с чувством юмора. Это в наши дни особенно ценно.       Нил едва заметно улыбнулся. Советники кивнули и отошли, продолжая обсуждать детали между собой.       А Нил остался. Стоял в зале, где стекло играло бликами на полу, а картины будто ждали первого взгляда иностранных гостей. Он провёл рукой по столу с каталогами и на мгновение прикрыл глаза.       Что-то уже менялось. Необъяснимо и тихо, как ветер с моря за минуту до грозы. Но впервые за долгое время он не боялся перемен. Он ждал их.

***

      Замок Кастильо Аурелия напоминал растревоженный улей. По галереям сновали служащие, коридоры наполнялись запахом полированного металла, свежего белья и розмарина, а с балконов слышался перезвон колокольчиков, которыми отмечали завершение уборки в залах.       Утро приближающегося приёма разливалось по коридорам, как свет по поверхности моря. Гардины шуршали от ветерка, принесённого с холмов, и весь дворец будто бы впал в особое состояние: между суетой и торжественным покоем, когда всё уже почти готово, но никто не решается замереть.       В королевских апартаментах королева Эмилиана стояла у окна, наблюдая, как на террасе устанавливают столы для аперитива. Над садом клубился запах мяты и роз.       — Цветы только из оранжереи, — негромко сказала она фрейлинам, отложив шёлковую вуаль. — Я не хочу, чтобы американцы подумали, что мы стараемся ради эффекта. Пусть чувствуют, что это наша повседневная красота.       Её платье цвета слоновой кости, простое в крое, но расшитое вручную нитями с вкраплениями перламутра, висело на ширме. В нём читался стиль женщины, привыкшей к власти, но не нуждающейся в том, чтобы её демонстрировать.

***

      Король, сидя за столом в кабинете, листал документы с пометками министра иностранных дел. На подоконнике рядом остывал забытый кофе. Он молчал, но улыбка в уголке губ выдавала: он чувствует тот самый момент перед долгожданной партией, фигуры расставлены, и скоро начнётся игра.       Позднее он прошёл в зал заседаний, но отвлёкся на музыку. Оркестр репетировал фрагмент сантеллийского вальса, и его величество, присев чуть в тени, мерно стучал пальцами по резному подлокотнику трона.

***

      Блейн сидел на подоконнике собственной комнаты, на коленях раскрытая партитура. Слуга уносил отглаженный пиджак цвета глицинии. Сам принц притопывал ногой в такт мелодии, которую собирался исполнить на приёме, а его взгляд всё чаще срывался в окно, где между ветвями промелькнула фигура Курта.       Когда камергер вошёл с утренним кофе, Брейлан посмотрел на него чуть растерянно, словно впервые осознал, что день уже начался.       — Попроси, пожалуйста, принести лавровый чай в сад. Я... хочу подышать.

***

      Куртенэль тем временем возвращался из ателье через территорию замка, так было быстрее пройти до его поместья. В ателье ему подогнали костюм для завтрашнего дня. Он нёс его в чехле, но не мог сдержаться и не взглянуть. Стальной цвета, с вышивкой по воротнику. Не слишком нарядно, но и не скромно. Он слегка улыбнулся.

***

      На выходе из бокового коридора Блейн столкнулся с Куртом. Их взгляды встретились на мгновение дольше, чем принято при дружеском приветствии.       — Курт… — Блейн не удержался от улыбки. — Ты… невероятен.       — Ты нервничаешь? — усмехнулся Курт.       — Нет. Да. Да, — Брейлан вздохнул. — Я должен играть. И говорить. И быть младшим принцем, но при этом взрослым. Это немного… много.       — Ты справишься. Ты не один, — сказал Куртенэль тихо и дотронулся до его плеча. — А если что, я буду рядом. Просто смотри на меня, если зал покажется огромным.

***

      В саду, между розарием и апельсиновой аллеей, князь Теодор Уинтерс вёл беседу с придворным садовником, удивительно серьёзно обсуждая освещение тропы для вечерней прогулки гостей. На его шляпе сидела маленькая птичка, вероятно, случайная спутница, но Моззи приветствовал её, как давнюю союзницу.       — Американцы склонны к импульсу, — заметил он между делом. — Пусть этот сад напомнит им, что импульс может быть направлен на красоту.

***

      Где-то в глубине замка, за дверями, обитыми зелёным сукном, распределялись карточки рассадки. Дворцовый часовщик поправлял антикварные маятники, чтобы все залы били единый ритм. Писцы торопливо перешивали пригласительные для последней волны гостей.       А в восточном крыле, у одного из окон, неподвижно стоял Нил, вглядываясь в даль. Галерея была готова, распоряжения отданы, протокол составлен. Всё шло по плану. Но внутри всё равно звенело напряжение. Как перед первым шагом в новую эпоху.       Он не знал, что именно изменит эта встреча. Но знал, она обязательно что-то изменит.