Принц чужого королевства

***

      Утро было ясным, с лёгким ветерком с моря, и солнце уже пробивалось сквозь высокие окна, заливая террасу мягким светом. За завтраком, накрытым на мраморном столике, стояла особая тишина, в западном крыле Кастильо Аурелия, где разместили американскую делегацию, начинал день без суеты.       На столе лежали корзины с выпечкой, мёд с апельсиновой цедрой, свежие фрукты, сантеллийский кофе и травяной настой в тонком фарфоре. Слуги с безупречной учтивостью наливали сок, раскладывали тарелки и уходили почти неслышно.       Адела, Луис и Мейвин уже позавтракали и разошлись по делам: Мейвин направился в архив, Адела в университетскую библиотеку, Луис собирался в канцелярию к министру торговли. На террасе остались только трое, Питер, Диана и Клинт.       Диана изучала варенье с той сосредоточенностью, с какой археолог разглядывает древнюю глиняную табличку. Клинт лениво листал что-то на планшете, время от времени фыркая в экран, а Питер пил кофе и смотрел куда-то вдаль. Взгляд его был задумчив, как у человека, который долго спорил сам с собой и снова проиграл.       Диана отставила чашку, вытерла пальцы о салфетку и, произнесла:       — Питер, — начала она, не поднимая глаз от джема. — Объясни, что ты творишь.       — В каком смысле? — отозвался он без особого интереса, хотя внутри всё напряглось. Он знал, к чему это ведёт, и боялся, и жаждал одновременно.       — В смысле нашего дорогого принца, — пояснила она почти лениво. — Наследного, красивого, опасно умного и, прости, он смотрит на тебя так, будто ты его завтрак. Не делай вид, что не замечаешь.       Клинт даже не притворялся, что не слушает. Он перелистнул страницу и буркнул:       — Полагаю, мы не про Брейлана.       — Ты держишься странно, — продолжила Диана. — Особенно вчера вечером, когда вы с его высочеством обменялись такими взглядами, что я подумывала выйти, чтобы не мешать.       Питер опустил взгляд в чашку. Кофе там было уже немного, и оно явно не собиралось отвечать за него.       — Я ничего не “творю”, — ответил он наконец. — Я делаю свою работу. В стране, где слишком много глаз, слишком мало границ и где, ко всему прочему, наследный принц выглядит как воплощение искушения. И я... я не могу позволить себе...       — Угу, — сказала Диана, откинувшись на спинку кресла. — И ты, конечно, невинная жертва обстоятельств. Случайно оказался в поле гравитации. Случайно сердце колотится, когда он входит в комнату...       — Это называется дипломатическая вежливость, — перебил Питер, но голос дрогнул, и он сам услышал, как фальшиво это звучит.       — Это называется «ещё секунда, и у кого-то загорится воротник рубашки от перенапряжения», — вставил Клинт, это была не просто шутка, а попытка разрядить воздух. — Я серьёзно, чувак. Ты выглядишь, как будто тебя током бьёт каждый раз, когда он рядом.       — Вы оба преувеличиваете, — сухо сказал Питер, но внутри всё кричало: они правы, чёрт возьми, они правы.       — Мы оба тебя знаем, — поправила Диана, голос её стал мягче. — И мы знаем, как ты выглядишь, когда пытаешься быть безразличным. Спойлер: у тебя не выходит. Ты смотришь на него так, будто он единственный человек в комнате. Это не дипломатия, Питер.       — И у него, кстати, тоже, — добавил Клинт, и теперь в голосе было что-то вроде восхищения. — Парень буквально светится, когда ты рядом. Я один это вижу?       — Он наследный принц. Я глава делегации. Мы на официальной встрече двух стран. Это не место для… — Питер осёкся, потому что слово "любви" повисло в воздухе.       — …влюблённых перепалок глазами через стол? — подхватил Клинт. — Может, и не место. Но, сцена была отличная. Почти как в театре. И ты... ты был в главной роли, даже если не хотел.       — Или в романтической драме, — усмехнулась Диана, но улыбка была грустной. — Где в финале один из героев решает, что правила не повод отказаться от счастья. Ты боишься, Питер. И это нормально.       — Вы оба невыносимы, — буркнул Питер, но голос его дрогнул.       — А ты влюблён, — спокойно сказала Диана. — И это не преступление, Бёрк. Даже если он будущий король, а ты американец с контрактами в портфеле.       — Слушай, — сказал Клинт. — Только один вопрос. Если у вас с принцем всё срастётся, мы сможем называть тебя «Ваше Американское Высочество»? Или просто «наш человек в замке»?       Питер не выдержал и фыркнул, отвёл взгляд, но уже с полуулыбкой, которой у него не было последние дни. И внутри что-то оттаяло, как лёд под весенним солнцем.       — Вы оба всё ещё невыносимы, — повторил он, с теплотой в голосе. — Но, чёрт, спасибо. За то, что... видите. И не даёте мне врать себе.       — Всегда пожалуйста, — сказала Диана, снова берясь за чашку, но теперь с лёгкой улыбкой, что говорила: мы с тобой. — Просто не делай вид, что не понимаешь, во что вляпался. Мы здесь не на три дня. А ты уже не на той стадии, где можно отмахнуться и уйти, будто ничего не было.       — Да, — согласился Клинт, и в его голосе была поддержка. — Здесь слишком красиво, чтобы не делать глупости. И ты... ты заслуживаешь глупость, которая сделает тебя счастливым.       Питер медленно кивнул, может быть, с чуть меньшим страхом, чем ещё час назад.

***

      Вечернее солнце заливало оранжерею тёплым светом. За стеклянной крышей замирал сад, лавровые деревья отбрасывали длинные тени, фонтан журчал ровно, словно считывая тишину. Королева Эмилиана сидела в мягком кресле у жасмина с чашкой чая, больше для того чтобы занять руки. Напротив, у окна, стоял Джеймонт, глядя на уходящий день.       — Ты заметил, как изменились наши мальчики? — сказала она спокойно, но в голосе скользнуло волнение, то самое, что появляется, когда материнское сердце сжимается от гордости и страха одновременно.       Король не сразу ответил. Он провёл ладонью по подоконнику, будто стирал невидимую пыль, потом кивнул, не поворачиваясь:       — Вижу каждый день. Нейлард всё больше напоминает меня в худшем смысле. Упрямый, собранный, говорит правильно, но всё чаще молчит, когда не должен.       — Он не просто принц, Джеймонт, — тихо сказала она. — Он художник. Человек, который чувствует глубже, чем хочет показать. Иногда я думаю, он держит всё в себе, чтобы не разрушить чьих-то ожиданий. Он носит корону ещё до того, как её надел, и это... это его тяжело для него.       Король кивнул.       — Да. В последнее время он несёт слишком много. И сам себе прибавляет.       — Но я верю в него, — сказала Эмилиана мягко. — Он выдержит. У него есть достоинство и совесть. Пусть и мало тех, кто это по-настоящему видит.       Джеймонт усмехнулся уголком рта.       — А вот Брейлан другой разговор. Он весь свет, музыка, ощущения. И при этом я заметил: он начал серьёзно думать о своей роли. Стал спрашивать, участвовать, спорить. — В его тоне мелькнула гордость.       — Он взрослеет, — сказала королева с тенью улыбки. — И делает это так, как умеет только он: сердцем. Он всё ещё немного ребёнок, в том, как смеётся, как смотрит. Но он уже не прячется за братом и не боится быть собой.       — Думаешь, он серьёзен с этим юным графом? — Джеймонт наконец повернулся, и в глазах его было не осуждение, а осторожность отца, который знает, как легко разбить сердце.       — Я думаю, что Куртенэль приносит ему спокойствие, — Эмилиана медленно поставила чашку. — А что там между ними, пусть решат сами. Мне лишь важно, чтобы Блейн был счастлив и в безопасности. А с графом он таким и кажется. Я вижу, как он светится, когда тот рядом.       — Они юные. Может, пройдёт.       — Может, — согласилась она. — Но что бы ни было, у нас нет права не принять.       Повисла тишина. Из глубины сада доносились голоса садовников.       — Знаешь, Эм, — сказал Джеймонт, подходя ближе, — у нас выросли не просто сыновья. У нас выросли мужчины, каждый по-своему. Один с тяжёлой ношей на плечах, другой с лёгким сердцем, но, кажется, впервые нашёл того, кому доверяет по-настоящему.       — Мы сделали всё, что могли, — сказала она. — Остальное их путь.       Король накрыл её ладонь своей и чуть устало улыбнулся:       — А мы будем рядом. Даже если они забудут об этом на время. Даже если они будут кричать, что не нуждаются в нас.       — Они не забудут, — сказала она уверенно. — Они наши.       И оба знали, что пока они вместе, страхи не страшны, а перемены не так пугают.

***

      Солнце ещё не успело прогреть каменные плиты террасы, но в воздухе уже витали ароматы жасмина, мёда и поджаренного хлеба. Американская делегация завтракала под открытым небом: белоснежные скатерти колыхались от морского бриза, в бокалах играли капли сока, а с верхней галереи слышались голоса работников замка.       Адела что-то оживлённо объясняла Мейвину про новую программу по обмену. Луис листал документы на планшете. Клинт сосредоточенно просматривал утренний брифинг, а Диана в полглаза наблюдала за Питером, который, как обычно, сидел чуть в стороне с чашкой чёрного кофе, молчаливый и напряжённый.       — Не могу понять, он так вникает в повестку или просто строит серьёзную мину? — прошептала она Клинту.       — Учитывая, чьё лицо рядом с ним всю эту поездку, вполне возможно и то, и другое, — ответил Клинт сдержанно, не отрываясь от планшета.       На террасе послышались шаги. Вышел Нейлард. На нём была лёгкая рубашка цвета топлёного молока, рукава аккуратно закатаны, открывая сильные предплечья, волосы чуть растрёпаны от ветра, и в этом беспорядке было что-то живое, почти мальчишеское, что заставило Питера на миг забыть дышать.       Делегация приподнялась в знак приветствия, но Питер поднялся медленнее всех, будто тело сопротивлялось, не желая показывать, как сильно оно отзывается на присутствие принца.       Нейлард едва заметно кивнул:       — Доброе утро. Прошу прощения за ранний визит. Надеюсь, завтрак не слишком испорчен моим появлением.       — Напротив, Ваше Высочество, — вежливо ответила Диана, но в глазах её мелькнула искра: я всё вижу. — Мы всегда рады оперативности.       — Через час мы выезжаем, — продолжил он. — Путь до Монтерре займёт чуть больше часа. Нас встретит мэр, несколько представителей художественных гильдий и, как обычно, дети с цветами. В городе вас ждёт насыщенная программа, деловая и культурная.       Он сделал короткую паузу, потом сказал:       — Сегодня к нам присоединятся Его Высочество принц Брейлан, Его Светлость граф де Хаммел и Его Сиятельство князь Теодор Уинтерс, — продолжил Нейлард, и в голосе его мелькнула тень улыбки, когда он произнёс имя Теодора.       — Приятно будет видеть их в числе сопровождающих, — ответил Мейвин, сдержанно улыбаясь, но в глазах его было лёгкое облегчение: хоть кто-то разрядит атмосферу.       — Я надеюсь, что князь Уинтерс не решит по пути внести коррективы в протокол, — с лёгкой иронией сказал Нейлард. — Но, как вы понимаете, ни один визит не обходится без него.       — Ему удаётся сделать любое мероприятие незабываемым, — дипломатично заметила Адела, — даже если оно поначалу не обещало быть таковым.       В этот момент Моззи действительно появился на террасе, как всегда, театрально и вовремя. На нём была лёгкая кремовая рубашка, широкополая соломенная шляпа и в руке бокал прозрачной мятной воды. Он выглядел, будто только что сошёл со страниц романа.       — Я слышал, вы обо мне говорите, — произнёс он с лёгкой укоризной. — И хочу напомнить, что исторические экскурсы - моё призвание. Я еду исключительно ради культурной миссии.       — А вовсе не ради винодельни и тостов, конечно, — заметил Питер почти без выражения, но в уголках губ мелькнула усмешка.       Вслед за ним на террасу вышли Блейн и Курт. Принц был в белоснежной рубашке с вышивкой по воротнику и светлых брюках, и в нём было столько света, что Питер невольно улыбнулся. Блейн всегда был как солнце, даже в тени брата. Курт же был, как всегда интеллигентен, в светлой футболке и жилетке, с блокнотом в руке.       — Мы готовы, Ваше Высочество, — шутя, сказал Блейн. — Надеюсь, Монтерре к нам морально подготовлен.       — Монтерре ещё не знает, что его ждёт, — ответил Нейлард с оттенком весёлой строгости. — Но узнает. Через час сбор у парадных ворот. Просьба не опаздывать.       Он слегка кивнул и ушёл так же спокойно, как и появился.       Когда они остались одни, Диана заметила:       — Надо отдать должное. Умеет подавать информацию. И... держать себя в руках.       — Потому что он принц, — сказал Питер, всё ещё глядя туда, где исчезла фигура Нейларда, — и знает это.

***

      Путь к Монтерре шёл сквозь туманы и холмы, покрытые виноградниками. Автобус медленно поднимался по извилистой дороге, и с каждым поворотом открывался новый уголок: пологая аллея кипарисов, старая каменная ограда, за которой виднелась колокольня монастыря с изогнутыми арками и белыми мраморными колоннадами, чуть затуманенными светом.       Монтерре встречал гостей так, как умеет только город, выросший в тишине. Без фейерверков и торжественной музыки. Только мягкий перезвон колокольчиков, доносившийся с улочек, и скрипом ставней, распахивающихся навстречу дню. Из открытых окон пахло пергаментом, розмарином и хлебом с анисом.       У подножия монастырской площади собрались жители: мастера каллиграфии, реставраторы, художники миниатюр и резчики по камню. Они стояли спокойно, с достоинством. Некоторые держали венки из виноградной лозы, другие свитки, сложенные по всем правилам старого письма. Рядом стояли дети в простых белых рубашках с корзинами, в которых были цветы.       Когда автобус въехал на площадь, среди собравшихся раздался один голос, затем другой, и вскоре вся площадь заговорила в унисон:       — Да благословит вас Лоза!       Эти слова звучали как древняя молитва, вплетённая в дыхание города. В них не было торжественности, только чистая, искренняя любовь.       Нейлард вышел первым и прошёл вперёд, и тишина сразу стала плотной, как воздух после дождя. Он медленно кивнул в ответ:       — Благословенна и Лоза, и те, кто её хранит.       Голос был негромким, но его услышали все.       Следом появились Брейлан и Куртенэль. Люди зашептались от радости. Кто-то поклонился младшему принцу, кто-то протянул ему руку, а дети, забыв о церемонии, тянули к нему цветы. Блейн остановился, принял букет и поблагодарил каждого, улыбаясь открыто и тепло. Он умел быть своим для ремесленников, для стариков, для мальчишек, мечтающих стать музыкантами. И жители Монтерре отвечали ему тем же, уважением и теплотой       Курт шёл чуть позади, с блокнотом, внимательно всё разглядывая. Он не рисовал, но впитывал всё: свет в арках, тени на ступенях, лица мастеров, где читалась гордость за свою землю и радость от встречи.       Моззи спустился из автобуса театрально. Но потом он неожиданно притих, что с ним случалось нечасто, и произнёс одними губами:       — Вот она, настоящая сцена. Без декораций.       Питер, Диана, Клинт, Адела, Луис и Мейвин вышли из автобуса друг за другом.       К ним подошёл мэр, пожилой человек с лицом резчика: каждая морщина будто терпеливо и точно вырезана. Он поклонился сначала принцам, потом гостям.       — Монтерре приветствует тех, кто пришёл с добром. Мы не встречаем блеском, но предлагаем вино и тишину. Прошу пройти.       Оркестра не было. Вместо него пел мальчик у края лестницы. Его голос звучал чисто и звонко, переливался над площадью, будто сам воздух замер. Он пел древний гимн лозе и миру, и город будто дышал вместе с ним.       — Монтерре - место, где искусство не выставляют, а берегут, — сказал Нейлард, обращаясь к американцам. — Сегодня вы увидите не галерею, а живую мастерскую. Не музей, а ремесло, которое всё ещё живёт.       — Мы готовы, — сказал Питер коротко и спокойно. В его голосе прозвучало что-то почти… личное.       Делегация направилась внутрь старого монастыря, колоннады которого встречали их прохладой и ароматом старых чернил. Солнце поднималось всё выше, но Монтерре по-прежнему дышал утренним туманом. Город не спешил. Здесь никто не спешил.

***

      Воздух над древними стенами прогрелся за день, но теперь нёс лёгкую прохладу с ароматом жасмина, лавра и пряных трав. Во внутреннем дворике монастыря среди колонн и мраморных ваз с лавровыми деревьями накрыли ужин. Длинные деревянные столы были покрыты тонкими льняными скатертями, на них стояли керамические тарелки ручной работы и бокалы разного цвета и формы, будто каждый выбрали под настроение.       В углу журчал старый фонтан, над головами мягко качались резные фонарики золотого цвета. Всё вокруг напоминало не официальный приём, а семейный праздник, где просто по-настоящему уважают гостей.       Местные повара без лишней церемонии подавали блюда на деревянных досках и глиняных подносах: жаркое из кролика с тимьяном, запечённые баклажаны с мёдом, лепёшки с травами, сыр в виноградных листьях, фрукты в вине. Запахи были такими соблазнительными, что даже самый сдержанный из делегации поймал себя на том, что проглотил слюну.       Питер сидел ближе к фонтану, рядом с Клинтом и Нейлардом. Вокруг звучали мягкие голоса, смех и редкие звуки посуды. Вечер был спокойным и ровным, как сам город.       — Вы часто сюда приезжаете? — негромко спросил он, не глядя на принца.       — Когда могу. Когда нужно. Когда уже не могу не приехать, — ответил Нейлард и отпил немного вина. — Монтерре лечит. Даже если ты ещё не понял, что тебе плохо.       Питер чуть кивнул, не зная, что ответить. Или зная, но не решаясь.       С другого конца стола раздался голос Моззи:       — Господа, предлагаю тост за виноградную лозу! Единственное растение, которое делает человека терпеливым, разговорчивым и, как выяснилось, коммерчески сговорчивым!       — Её Величество Лоза! — ответил один из мастеров, поднимая бокал. — Да благословит она и тех, кто её бережёт, и тех, кто умеет наслаждаться без спешки!       — А таких немного, — добавил Блейн с невинным видом, посмотрев в сторону Курта.

***

      Вечер медленно наполнялся смехом, шутками и той лёгкостью, что появляется там, где люди чувствуют себя своими. Курт рассказывал о наброскаах, сделанных за день. Адела обсуждала с одним из мастеров программу будущего обмена с университетом. Моззи уже предлагал открыть в Монтерре фестиваль «Тишины и чернил».       Нейлард поднялся только однажды, чтобы помочь юному слуге, уронившему кувшин. Ни криков, ни резких жестов, только короткое «всё в порядке» и лёгкое похлопывание по плечу. Питер это увидел. Увидел и не удивился.       Когда ужин подходил к концу и над стенами зажглись первые звёзды, один из каллиграфов, тот самый, что рисовал миниатюру, поднял бокал.       — За тех, кто держит слово. И за тех, кто умеет его услышать и понять. Пусть между странами будет больше смысла.

***

      Монастырский сад к этому времени опустел. Несколько фонарей освещали дорожки, обрамлённые кустами лавра, розмарина и кипарисов. Где-то тихо шелестела вода, может, в фонтане, а может, в старой цистерне в глубине двора. Воздух был густой и тёплый, пах землёй и камнем, остывшим после дневной жары.       Питер медленно шёл по дорожке. Хотелось просто подышать, немного побыть в одиночестве. Он свернул за угол, откуда открывался вид на внутренний двор, и вдруг заметил знакомую фигуру, чуть дальше, у лаванды, почти в тени.       — Не можете уснуть? — тихо спросил Нейлард, не оборачиваясь.       — Угадали, — ответил Питер и подошёл ближе, чувствуя, как сердце стучит чуть чаще от этой внезапной близости в темноте. — Решил пройтись. Вы ведь тоже?       — Здесь хорошо думается, — принц медленно провёл пальцами по стеблю лаванды. — Или не думается. Сам не знаю, что полезнее.       — А я думал, вы умеете всё держать под контролем, — Питер сказал это с лёгкой иронией.       Нейлард усмехнулся едва заметно.       — Это миф. Мы все только и делаем, что притворяемся. — Его слова повисли в воздухе.       — Вы особенно убедительно, — прошептал он, подходя ещё ближе.       — Опыт, — ответил он спокойно, но в голосе скользнула нотка горечи.       Они замолчали. Слышно было, как где-то тихо капает вода. Лаванда зашевелилась от лёгкого ветра, и Питер вдруг осознал, как близко они стоят: воздух между ними сгустился, пропитанный несказанным напряжением, что жгло кожу.       — Ваш город… — начал Питер, голос его стал ниже, — точнее, этот. Монтерре. Он… странный. Вроде тихо, но будто кто-то всё время говорит. Шепчет в уши, не даёт покоя.       — Монтерре говорит только тем, кто слушает, — ответил Нейлард, и в его тоне была задумчивая грусть, как у человека, привыкшего к одиночеству в толпе.       — А вы слушаете? — Питер не отводил глаз.       — Когда перестаю притворяться, что не слышу. — Принц наконец повернулся, и их взгляды встретились, в глазах Нейларда мелькнула уязвимость, тень сомнения, что сделала его вдруг таким... человечным.       Питер улыбнулся краем губ.       — Люблю эти ваши ответы. Ни да, ни нет. Сплошная загадка. Они... манят. Заставляют хотеть разгадать.       — Это дипломатия, — мягко сказал Нейлард и отвернулся, но в голосе прозвучала теплота, почти нежность, и Питер почувствовал, как тепло разливается в груди.       — Вы хорошо научились. Слишком хорошо. — В словах не было критики, только сожаление о стенах, что принц возвёл вокруг себя.       — Приходится, — коротко, но со вздохом, что выдал усталость, ответил Нил.       Снова тишина. Где-то за забором чирикнула ночная птица. Сад казался отрезанным от остального мира.       Нейлард вновь повернул голову, и Питер вдруг не смог отвести глаза: в лунном свете лицо принца казалось высеченным из мрамора, но глаза... глаза горели тихим огнём, притягивали, как бездна.       — Иногда я думаю, — сказал Питер чуть тише, голос дрогнул от внезапного порыва, — вы ведёте себя слишком правильно. Словно боитесь оступиться. Или как будто знаете, что кто-то обязательно заметит.       — Так и есть. — Голос Нейларда не дрогнул. — Нас всё время кто-то видит. Даже когда мы думаем, что одни.       — Даже ночью, в саду? — Питер шагнул ближе, воздух между ними искрился.       — Особенно ночью, особенно в саду, — с лёгкой улыбкой ответил он.       Питер тоже улыбнулся, но чуть напряжённо.       — Сложная жизнь.       — Иногда. — Принц отвёл взгляд первым.       — Но, наверное, у вас всё под контролем? — Питер не хотел отпускать момент, цеплялся за него, как за спасательный круг.       — Хотите честно? — Нейлард посмотрел прямо, и в глазах мелькнула редкая уязвимость.       — Давайте.       — Не всегда.       Питер почувствовал, как сердце сжалось: желание защитить, прикоснуться, стереть эту усталость. И вопреки логике, вопреки всему, что шептал разум, не стал дальше уточнять. Не сейчас. Не здесь.       — Спокойной ночи, Ваше Высочество, — тихо сказал он и чуть кивнул.       — Спокойной ночи, мистер Бёрк, — ответил принц, не двигаясь с места.       Они оба стояли в лунном полумраке, разделённые дорожкой и чем-то ещё, невидимой стеной из долга, страха и желания. Тем, что ещё не произнесено. И, может, не будет.

***

      — Вы действительно идёте спать? — тихо спросил принц.       — А у меня есть выбор? — Питер чуть усмехнулся, но усмешка вышла горькой, потому что внутри всё кричало "останься", а разум шептал об опасности. — Если останусь, всё станет ещё сложнее.       — Иногда стоит позволить себе сложность, — ответил Нейлард, и в его словах прозвучала нотка вызова.       — А иногда вовремя уйти, — прошептал Питер, голос дрогнул, выдавая внутренний разлад: ноги хотели шагнуть вперёд, а воля тянула назад, в безопасность одиночества. Он почувствовал прилив жара к щекам, внезапный и необъяснимый.       Нейлард на миг опустил глаза, ресницы дрогнули, скрывая бурю внутри, а потом снова поднял взгляд, и в нём была такая честность, что Питер едва не задохнулся: принц выглядел уязвимым, и это притягивало сильнее любой магии.       — Тогда хотя бы не спешите, — сказал он, и в голосе скользнула просьба.       Питер остановился, не зная, что ответить, сердце колотилось так, что, казалось, эхо отдавалось в листве.       — Вы умеете всё превращать в испытание, — сказал Питер, голос его стал ниже, хриплым от эмоций, что рвались наружу: раздражение, восхищение, желание, всё смешалось в один ком.       — Только если это стоит того, — ответил Нейлард, и в его лёгкой улыбке, была теплота, что растопила лёд внутри Питера.       Питер тихо рассмеялся, смех вышел нервным, прерывистым. Шагнул к Нейларду чуть ближе, чем позволял бы протокол, так близко, что мог уловить аромат лаванды на коже принца, смешанный с чем-то своим. На секунду он замер, воздух между ними сгустился, искрился напряжением, и Питер почувствовал, как пальцы сами тянутся коснуться, но не коснулись.       — Ещё раз спокойной ночи, Ваше Высочество, — прошептал он.       — Спокойной ночи, господин Бёрк, — ответил принц.       Потом Питер всё же медленно повернулся, с усилием, словно отрывая часть себя, и медленно пошёл по дорожке. Он не оглянулся. Но знал, с болезненной уверенностью, что Нейлард всё ещё стоит там, в полумраке, глядя ему вслед и взгляд его жёг спину.

***

      Утро в Монтерре начиналось с шёпота. Мягкий свет пробивался сквозь тюль, звон колокольчиков где-то на узкой улочке сливался с шелестом воды в фонтане. Город просыпался, как человек, не спешащий вставать, с чашкой чего-то горячего в руках.       На террасе, выходящей во внутренний сад гостиницы, уже были накрыты столы для завтрака: белые скатерти, керамические чашки, небольшие корзины с хлебом, масло с пряными травами, свежие фрукты, сыр. Местная служанка в простом льняном переднике укладывала инжир в глиняную тарелку, приговаривая себе под нос.       Первые делегаты уже собирались.       — Мейвин, ты вообще спал? — пробормотала Диана, садясь с чашкой кофе.       — Я пытался. Но Его Сиятельство князь, ночью читал кому-то вслух своё эссе про философию виноградарства. Через стену.       — Это был не кто-то, а я, — сообщил сам Моззи, появляясь в халате поверх пижамы и с гранатом в руке. — И это было прекрасно.       Клинт, устроившийся ближе к солнцу, что уже ложилось на белую стену, сдержанно улыбнулся:       — Хорошо, что у нас не так много встреч сегодня.       — Встреч нет, — напомнила Адела, подходя к столику с яблоком. — Но будет экскурсия.       — Принц что-то обещал, — уточнил Луис. — Или это было вино, говорившее голосом принца?       В этот момент на террасе появился Нейлард в светлой рубашке, с чуть влажными после душа волосами, уже собранный, как обычно, но с лёгкой расслабленностью, редкой для него.       — Доброе утро, — сказал он, проходя вдоль стола. — Через час выезжаем. Сегодня мастерские Монтерре. Подвалы, пергаменты, чернила и всё, что пылится столетиями, чтобы потом оказаться в музейных витринах.       Диана, ковыряя круассан, заметила:       — Я правильно понимаю, сегодня никакого протокола? Просто прогулка?       — Не совсем прогулка, — ответил Нейлард. — Сначала в мастерские, потом встреча с каллиграфами. Если повезёт, дадут попробовать чернила XVIII века. Надо только убедить князя не пить их по ошибке.       — Я слышал, они с добавлением розмарина, — подал голос сам Моззи. — Очень бодрят.       — Только не повторяй это при мастерах, — усмехнулся Блейн, подходя к столу вместе с Куртом. — Иначе экскурсию для нас закончат раньше, чем начнут.       Курт молча налил себе кофе, потом тихо добавил:       — Только сначала, пожалуйста, завтрак. Я не могу смотреть на рукописи на голодный желудок. Могу начать подписывать их вместо авторов.       Питер, сидевший за дальним краем стола с чашкой крепкого кофе, перевёл взгляд на Нейларда. Их глаза на секунду встретились, мимолётно, как солнце на воде. Ни слов, ни жестов. Но оба знали: эта поездка ещё не закончилась и всё самое интересное впереди.

***

      Узкие улочки Монтерре постепенно сужались, пока делегация не вышла к старой арке с побелённой известью кладкой и надписью на латыни. За ней открывался небольшой двор с несколькими ступенями, плющом, вьющимся по стенам, и тяжёлой деревянной дверью, потемневшей от времени.       — Добро пожаловать, — сказал один из сопровождающих, мужчина в сером жилете. — Это мастерские при монастыре. Здесь работают каллиграфы, переплётчики, реставраторы и гравёры. Потише, и вы услышите, как всё дышит.       Внутри было прохладно и тихо. Тишина была живой, наполненной шелестом бумаги, скрипом перьев, мягкими вздохами кистей и ровным дыханием сосредоточенных людей.       Мастера не прерывали работу. Иногда кивали или поднимали взгляд, спокойный и внимательный, как у тех, кто давно живёт в ином ритме. Один из них, пожилой мужчина с пальцами, испачканными в чернилах, сказал:       — Здесь время не торопится. Оно течёт, как чернила по шёлку.       — Это красиво, — прошептала Адела, следя глазами за ровными линиями на пергаменте. — И немного пугает.       Курт остановился у стола, где женщина лет тридцати вырезала крошечные узоры на обложке книги. Он смотрел, не дыша, и, когда она отложила инструмент, сказал почти извиняюще:       — Вы как будто рисуете звуки. Я бы хотел так уметь.       — А что вы умеете? — спросила она.       — Я рисую и пою. Немного. Иногда слишком по настроению, — признался он       — Значит, у вас уже есть инструменты. Осталось только терпение.       Питер задержался у переплётчика. Тот вёл иглу по старому корешку, будто шёл по дороге. Клинт фотографировал детали: узорные обложки, бронзовые застёжки, начальные буквицы.       — Это лучше любого музея, — сказал он вслух. — Здесь всё дышит.       Моззи, неожиданно серьёзный, разговаривал с одним из гравёров и уже успел выяснить, что тот когда-то делал портрет Папы в качестве личного заказа. Теперь оба с увлечением обсуждали композицию и расположение линий.       Нейлард стоял в стороне у окна, за которым виднелись крыши Монтерре и тонкий дым из какой-то печи. Один из младших каллиграфов подошёл к нему и протянул крошечный листок.       — Ваше Высочество… я сделал это вчера, — сказал он, чуть покраснев. — Не знаю, получилось ли.       На листке была миниатюрная виноградная лоза, вплетённая в инициал «N», тонкая, с крошечными гроздьями. Внизу едва заметная подпись мастера. Нейлард ничего не ответил. Только кивнул и аккуратно убрал листок в карман.       Когда все вышли обратно во двор, на свет и свежий воздух, кто-то заговорил первым, кажется, Луис:       — Впечатляет. Не размахом. Не масштабом. А тем, что здесь всё на века.       — И без шума, — добавила Диана. — Это на удивление приятно.       — Монтерре не город эффектов, — сказал Нейлард спокойно. — Здесь никто не торопится стать великим. Люди просто делают своё дело годами. Иногда поколениями.       Питер шёл рядом. Несколько секунд он молчал, потом произнёс:       — Должен признаться, это… необычно. Всё такое неторопливое, размеренное. Вам не кажется, что от этого может становиться немного… одиноко?       Нейлард посмотрел на него, не сразу отвечая. Взгляд был не принца, а человека, которому близко сказанное.       — Иногда да, — тихо сказал он. — Но иногда именно это и нужно.       Лёгкий ветер прошёл между ними, неся с собой запах лаванды, камня и чернил.

***

      Улицы Монтерре держали полуденную тишину. Это была не сонная пустота, а пауза между делами. Каменные арки отбрасывали тень, из открытых окон тянуло розмарином, лавандой и свежей выпечкой. Дети бегали по переулкам, позванивая бубенцами, а в одном из двориков женщина в белом переднике растягивала ткань на раме, готовя будущий баннер для фестиваля каллиграфии.       Нейлард шёл чуть впереди, уверенно и спокойно, как человек, которого здесь знали и уважали. Его останавливали мягкими жестами: кто-то кивал, кто-то благодарил за помощь мастерской, кто-то просто прикладывал руку к груди.       — Да благословит вас Лоза, Ваше Высочество! — повторилось несколько раз, когда делегация повернула к площади с мраморным фонтаном.       Диана, шедшая рядом с Питером, переглянулась с Аделой.       — Снова про Лозу. Это какой-то лозунг?       — Не совсем, — обернулся к ним Нейлард, замедлив шаг. — Это старинное приветствие. У нас лозу почитают как символ стойкости и преемственности. Есть даже поговорка: «Лоза растёт - королевство живёт».       — И это не аллегория? — уточнил Клинт, с любопытством глядя на лозу, обвивающую арку.       — Здесь почти ничего не аллегория, — усмехнулся Нейлард. — У нас действительно был год, когда не уродил виноград, и парламент тогда чуть не разошёлся.       — Ага, — кивнул Луис. — Значит, всё-таки сельское хозяйство - мать политики.       — И повод для дипломатических кризисов, — добавил Мейвин, записывая что-то в планшет.       Моззи, державшийся сзади в белом летнем костюме, театрально вздохнул:       — Представьте, какой апокалипсис начнётся, если лозу подрежут не по уставу.       — Или если кто-то забудет тост, — сказал Блейн, незаметно подтолкнув Курта плечом.       — Не переживай, — отозвался Курт, — у меня всегда с собой черновик с пятью тостами на выбор.       — На всех языках? — с усмешкой спросил Питер.       — На тех, где «вино» звучит красиво, — ответил Курт и подмигнул Аделе.       По дороге их встретила каллиграф с седыми волосами, показала новый свиток с цитатой из монастырского кодекса, затем пригласила Аделу в лавку рядом, чтобы посмотреть образцы бумаги.       Жизнь Монтерре текла мимо них, не подстраиваясь, но и не отгораживаясь. Город принял делегацию, как принимает летний дождь: немного удивлённо, но с благодарностью.       — Всё здесь как будто вне времени, — пробормотал Клинт, снимая очки и глядя на вывеску «Реставрация миниатюр, с 1741 года».

***

      Они свернули в один из переулков, где стены были покрыты отполированными веками слоями известняка, а окна закрывались синими ставнями. На углу стояла лавка с резной деревянной вывеской: «Пигменты, чернила и перо. Всё для слова и цвета». Над входом висели керамические подвески, и ветер играл ими, будто писал мелодию.       Курт сразу замедлил шаг. Блейн уловил это движение и, едва заметно улыбнувшись, взял его за локоть.       — Пойдём, — сказал он. — У тебя в глазах такой блеск, будто ты увидел лавку с пирожными, а не с красками.       — Если бы ты видел, как тут растирают лазурит… — отозвался Курт почти благоговейно.       Внутри лавки было прохладно и чуть пыльно, но это была пыль времени, а не грязи. На полках стояли коробочки с пигментами, шёлковые мешочки с сухими травами, пузырьки с маслами, стеклянные колбы, в которых плавали мраморные чернила. Запах был особенный: смесь камня, шафрана и старых чернил.       — Здравствуйте Ваше Высочество. Смотрите, Ваша Светлость, — сказал лавочник, кланяясь, — свежие пигменты из розовой лавы. Только из Каппелли.       Курт осторожно открыл коробочку. Внутри был порошок цвета граната, чуть сверкавший при свете лампы.       — Ты будешь рисовать Монтерре? — тихо спросил Блейн, глядя, как его друг водит пальцем по краю крышки.       — Уже рисую. Только в голове. Здесь всё хочет быть нарисованным, — ответил Курт и взглянул на принца. — И ты в том числе.       — Надеюсь, без короны и строго анфас?       — Хм… Возможно, в плаще, стоящего у колонны, в контражуре. И чтобы рядом были виноградные листья.       — Ты ещё подпиши «Южный миф. Живой», — усмехнулся Блейн.       Курт ничего не ответил, но в глазах у него мелькнуло: «А ведь именно так я и назову этот рисунок».       В этот момент к ним подошли Нил и Питер, которые до этого разговаривали возле соседней арки.       — Что нашли? — спросил принц.       — Пыльцу магии, — сказал Курт, не отвлекаясь от коробочки с жёлтым пигментом. — И, возможно, повод вернуться.       — Поводы не нужны, — мягко сказал Нейлард. — Монтерре всегда сам зовёт обратно.       — Убедитесь только, что он не требует новых чемоданов, — заметил Питер, оглядывая скопление коробочек у прилавка.       — Я решу это дипломатично, — кивнул Блейн. — Возьму чемодан старшего брата. Он всё равно всегда путешествует налегке.       — Я не разрешал, — отозвался принц, уже поворачиваясь к выходу.       Они вышли из лавки в тот момент, когда над улицами зазвучали вечерние колокольчики. Не громко, но так, будто Монтерре хотел напомнить, что каждый звук и каждый цвет здесь сохраняются дольше, чем кажется.

***

      Они отстали от остальных не специально, просто шаг за шагом улица стала тише, и разговор сам собой оборвался. Нейлард шёл чуть впереди, потом остановился у низкой двери с резной аркой. Над ней висела дощечка с надписью по-сантеллийски: «Травы, чай, разговоры в тени». За вывеской было крыльцо, утопающее в зелени, и тёплый свет изнутри, как обещание уединения.       — Здесь подают чай из лаванды и шалфея, — негромко сказал Нейлард, приоткрывая дверь. — Необязательно любить вкус, достаточно тишины.       Питер чуть кивнул. Он чувствовал, как сердце стучит чаще, чем должно. Воздух был сухим, пряным, и от этого не становилось легче. Они вошли.       Внутри чайной было пусто. За стойкой стояла пожилая женщина, которая поклонилась принцу, но ничего не сказала. Столы располагались под сводами, и у самого окна стоял низкий, с подушками вместо стульев.       Они сели. За окном виднелся каменный сад, где колыхались ветви лавра, а в кувшине над источником шуршала вода. Всё вокруг будто замедлилось, лишилось времени.       — Здесь тихо, — сказал Питер. — Настолько, что кажется, слышно мысли.       Нейлард пристально посмотрел на него. В этом взгляде было слишком многое, чтобы ответить сразу.       Он чувствовал, как рядом с этим человеком рушится всё выученное спокойствие. Всё, чему он учился с юности: не показывать эмоций, держать дистанцию, быть тем, кто выносит больше, чем чувствует. Но сейчас, рядом с этим упрямым, внимательным, тихим американцем, становилось всё труднее. Он не касался его, не говорил лишнего, но сам факт, что он рядом, уже начинал быть слишком большой проблемой.       Питер видел, как Нейлард опустил взгляд, как сжал пальцы на чашке, будто та могла остудить что-то внутри. Он не знал, когда именно всё вышло из-под контроля. Сначала это было восхищение его уравновешенностью, речами, взглядом. Потом пришло любопытство. А потом вот это.       Он не должен был оставаться. Не должен был соглашаться на чай. Не должен был смотреть сейчас так, как смотрит. Но остался. И смотрел.       — Всё это неправильно, — тихо сказал он, будто в пространство.       — Что именно? — спросил Нейлард, не поднимая глаз.       Питер не ответил. Потому что если бы сказал, признался бы во всём. Во взглядах. В желаниях. В том, что сердце сжимается каждый раз, когда он слышит его голос. В том, как перестал видеть в нём политическую фигуру.       Нейлард понял и без слов. Он поднял взгляд, и в нём не было упрёка. Только то же, что и в Питере, тихое понимание невозможности, которую уже невозможно было игнорировать.       — Нам пора, — сказал Нейлард, вставая.       Питер кивнул, запоздало отвёл взгляд. Улыбки не было, но и боли тоже. Только тонкая черта, которую они всё ещё не перешли.       Когда они вышли, солнце уже спускалось ниже крыш, и над улицей снова прозвучал колокольчик. Впереди их ждали Блейн, Курт, Моззи и остальные.       — Вы долго, — сказал Блейн, но в голосе не звучало ни укора, ни подозрений.       — Просто хороший чай, — отозвался Нейлард.       И только Питер знал, что вкус чая он совсем не запомнил.