Принц чужого королевства

***

      Питер не спал, он уже больше часа лежал, отвернувшись от окна, с включённым светом, и в голове крутилась одна и та же мысль: если выключить свет, станет ещё тише, а тишина сейчас казалась врагом. Может, поэтому и не спал. Он слушал, как тикают часы на стене и как сердце будто откликается этому замку, в котором всё слишком большое и слишком... личное.       Он не понимал, что именно не даёт уснуть. Всё было спокойно: завтра нет переговоров, нет выступлений. Просто день. Просто завтрак.       Устав лежать, Питер решил выпить воды, он сел, спустил ноги с кровати, взял стакан воды и медленно подошёл к окну, надеясь, что движение разгонит мысли.       Во двор въехал автомобиль. Он узнал сразу, та самая машина, на которой принцы и их друзья уезжали вечером. Без сопровождения, почти как обычные люди.       Из машины первым вышел водитель, открыл дверь, и следом показались Брейлан и Уинтерс. Питер заметил, как князь закутался в плед и, кажется, о чём-то шутил, голоса доносились приглушённо, и смех был искренним.       Нейлард вышел последним. И задержался у машины на секунду. Осмотрел двор. Его плечи были расслаблены, волосы взъерошены ветром, одежда неофициальная, но всё равно, сохранялась некая сдержанность, которую невозможно сбросить, даже после отдыха.       Питер поймал себя на том, что задержал дыхание.       Принц посмотрел вверх. Питер замер, он стоял в тени, но был уверен: Нейлард смотрит именно в его сторону. Или ему показалось? Может, не видел. Может, просто знал, где его комната. Может, надеялся. И эта мысль ударила током по позвоночнику.       Питер отступил от окна, сделал пару шагов по комнате, потом к двери, ощущая, как пол холодит босые ступни. Он уже почти решил лечь обратно, но рука всё ещё не отпускала дверную ручку, будто знала, что возврата нет.       Он больше не мог притворяться, что не замечает. Не мог не пойти.       В конце концов, они ничего не нарушали. Пока. Он просто пойдёт, просто постучит. Если не откроет, значит, так и должно быть. А если да…       Он надел рубашку и вышел почти бесшумно.       Он шёл туда, где знали, но не говорили.       Где, возможно, ждали.       Он не знал, что скажет.       Но знал: не прийти он уже не мог.

***

      После всех этих недель игры в кошки-мышки, которую он сам же и придумал, Нил наконец сидел в одиночестве и мысленно поздравлял себя.       Он ведь всё предусмотрел. Решил: не смотреть на Питера дольше, чем нужно, не оставаться с ним наедине, не позволять себе об этом думать. Чудесный план был принят, запечатан внутренним протоколом и спрятан под бронёй самоконтроля.       На деле не сработало ничего, и он знал это с первого же дня.       Он смотрел. Постоянно. Искоса, мимоходом, будто случайно, но всегда слишком внимательно, ловя каждую мелочь, будто собирал доказательства собственной слабости. Запоминал, как Питер держит ручку, как едва заметно улыбается краешком губ, как не поднимает глаза, когда сосредоточенно слушает, и эти детали жгли сильнее любых речей. Он не просто разговаривал с ним наедине, он делал это дольше, чем позволяли приличия, и уже начал различать его шаги на фоне других, как будто тело само настроилось на одну частоту.       Разумеется, окружающие, будто почувствовав этот невысказанный план, старались ему помочь, деликатно, ненавязчиво, но с пугающей настойчивостью, и он ненавидел их за это почти так же, как был благодарен. Кто-нибудь обязательно оказывался рядом: слуги, министры, родители, Мейвин с новой темой для брифинга, Луис с идеями реформ, Адела с необходимостью обсудить культурный обмен с университетами Среднего Запада. Даже Блейн стал чаще появляться там, где раньше его и быть не могло.       Он благодарил их всех. Вежливо. Искренне.       И всё равно, где-то глубоко, под слоями здравого смысла, сдержанности и королевской выучки, жило упрямое, нелепо страстное желание узнать, какие на вкус губы Питера, услышать его дыхание совсем рядом, понять, каково это, чувствовать на себе его руки, голос, тепло. И хотя бы один раз не думать о последствиях, просто позволить себе быть человеком, а не символом.       Но он не мог. Не должен. Не имел права.       И это с каждым днём сжигало его всё сильнее.       Через месяц делегация уедет. Питер вместе с ней. А он останется в Сантеллии, такой знакомой, и в то же время такой чужой в одиночестве, которое будет ощущаться особенно остро.       Скорее всего, рядом с Кейт, имя которой отец произносит всё чаще, с оттенком всё более настойчивой вежливости. Потом корона, которую Джеймонт в какой-то момент передаст сыну, сказав, что пришло время, и он наденет её, как приговор. Отец с матерью скорее отправятся в ту самую деревню, где, как заведено, отдыхают те, кто уже отдал долг трону.       Сейчас там живут бабушка с дедушкой. Уже пожилые, почти не приезжающие в столицу, но живые, с письмами, звонками, редкими визитами. В их глазах всё ещё пульсирует память о времени, когда монархия держалась на плечах тех, кто молчал, но никогда не забывал, ради кого всё это.       А ему предстоит остаться здесь. Рядом с Блейном, который, быть может, тоже когда-нибудь поймёт, каково это, жить с выбором, сделанным не по зову сердца, а по велению долга.       А потом передать всё дальше. Наследнику? Сыну? Дочери?       Или тому, кто будет достаточно сильным, чтобы вынести жизнь без тех, к кому тянет всеми фибрами души, и не сломаться?       Нил медленно втянул воздух, провёл руками по лицу, чувствуя, как ночь становится слишком тихой. Он встал, прошёлся босиком по полу, остановился у окна и посмотрел на окна в западного крыла.       Свет всё ещё горел там, где размещалась американская делегация. И если бы он хотел притвориться, что это просто совпадение, не смог бы. Он знал, кто, скорее всего, не спит сейчас, так же как и он сам.       Он потянулся к занавеске, неуверенно, почти с досадой на себя за слабость. Потом всё же закрыл окно и не лёг.       Потому что сна не было.

***

      Он продолжал стоять у окна, решив, что не ляжет, что останется на ногах, в движении, иначе сойдёт с ума от собственных мыслей. И тогда раздался уверенный стук, и Нил почувствовал, как сердце пропустило удар.       Он замер, потом подошёл к двери, думая что это охрана или камергер.       Нил открыл и удивлённо выпрямился, пытаясь собрать лицо в привычную маску.       — Мистер Бёрк?       — Ваше Высочество, — ответил Питер спокойно, хотя внутри всё кипело.       Он вошёл, тихо закрыл за собой дверь и повернул замок, щелчок прозвучал в тишине почти оглушительно.       Они стояли в полумраке. Мягкий свет от лампы скользил по их плечам, оставляя остальное пространство в тени, и Нил вдруг понял, что впервые за долгое время не знает, что делать дальше.       Питер шагнул ближе, потом ещё, и остановился в нескольких сантиметрах, его взгляд задержался на губах Нейларда, потом снова поднялся к глазам, и он подумал, что если сейчас не сделает этого, будет жалеть всю жизнь.       Нил вдруг начал дышать чаще, внутри всё сжалось, как перед прыжком в пропасть, и он понял, что больше не может притворяться, что это просто любопытство.       Питер потянулся вперёд и замер, будто давал выбор, будто ждал, и Нил выдохнул, как проигравший, как человек, которому больше нечего терять, и сам сделал шаг.       В следующую секунду их губы встретились, неловко, горячо, будто впервые, будто ни один из них не знал, как это делается, но с каждой секундой становилось яснее: это именно то, чего не хватало, что было неправильно и при этом абсолютно необходимо. Мир за спиной исчез.

***

      Когда они отстранились, дыхание у обоих было тяжёлым, как после бега, и Нил покачал головой, не находя слов.       Питер закрыл глаза, опустил голову ему на плечо и глухо, почти шёпотом произнёс, будто разговаривал сам с собой.       — Я в разводе. Я глава дипломатической миссии. Я взрослый человек, которому положено держать себя в руках. А вместо этого я бегаю за наследным принцем, младше меня на десять лет, и понятия не имею, что с этим делать.       Нил усмехнулся, чувствуя, как напряжение уходит, оставляя место чему-то лёгкому.       — После развода ты, похоже, пустился во все тяжкие.       Питер поднял голову, и они оба рассмеялись, неловко, с облегчением.       А потом Питер наклонился и поцеловал его в шею, внезапно, горячо, отчаянно. Нил резко вдохнул, руки легли Питеру на плечи, сначала чтобы отстранить, но пальцы так и не надавили, потому что отстраниться было уже невозможно. Он только прошептал:       — Питер…       Питер оторвался от его шеи, но не отступил. В их взглядах снова вспыхнуло то самое, запретное, невыносимо близкое.       Питер обхватил его за талию, прижал к себе так, что между ними не осталось воздуха, и снова поцеловал, глубже, смелее, с той силой, которую сдерживал все эти недели, и Нил ответил тем же, всем телом, всем сердцем, прижался к Питеру, будто хотел раствориться.       Когда они оторвались друг от друга, едва дыша, принц провёл ладонью по лицу, закрыл глаза.       — Это было…       — Нейлард, — мягко сказал Питер.       Нил открыл глаза, взглянул на него и покачал головой.       — Зови меня Нил. Просто Нил.       Питер усмехнулся, и в его взгляде было столько нежности, сколько принц ещё не видел на его лице, и он подумал, что ради этой улыбки готов на всё.       — Нил.       Он коснулся его щеки, провёл большим пальцем по нижней губе и, не убирая руки, добавил:       — Это неправильно. Для тебя, для твоего положения. И для моего тоже. Но я не хочу от этого отказываться. Даже если это глупо и по-детски. Даже если это просто желание. Что ты скажешь?       Нил смотрел на него и знал, что ради этого человека он мог бы отказаться от престола, от всего, что считал своим долгом, это пугало и освобождало одновременно.       — Я хочу попробовать, — ответил принц, и голос был твёрдым, несмотря на дрожь в пальцах. — Это будет трудно… но у меня есть мастерская. Когда меня не видно, все думают, что его высочество занято государственными тайнами, и никто меня не ищет. Мы можем быть там. Или, если нужно официально, сказать, что обсуждаем экспорт вина. Или развитие туризма… хотя куда уж дальше.       Питер улыбнулся, почти невольно, и подумал, что Нил уже придумал план, как всегда, и это было так по-королевски и так по-человечески.       — Я согласен с каждым твоим словом.       Они поцеловались снова, тише, нежнее, как люди, которые всё ещё не верят, что можно было так долго ждать и всё же дождаться, и оба знали, что это только начало, и что бы ни было дальше, этот момент они запомнят навсегда.

***

      Когда они оторвались друг от друга, всё ещё дыша неровно, Питер провёл ладонью по щеке Нила, мягко, будто хотел запомнить это прикосновение.       Он улыбнулся, чуть насмешливо и нежно.       — Ваше Высочество, я рад, что наше тесное взаимодействие привело нас к консенсусу.       Нил усмехнулся в ответ, с едва заметным кивком. В груди будто стало легче. Питер ещё раз поцеловал его коротко, легко, но уверенно, как подпись под договором, который они оба никогда не покажут публике.       — Спокойной ночи, — тихо сказал Нил.       — Спокойной ночи, — ответил Питер и, немного помедлив, всё же повернулся к двери.       Он вышел так же тихо, как вошёл. Без оглядки. Только лёгкий щелчок замка, снова закрывшегося снаружи.       Нил остался один. Стоял у стены, глядя на закрытую дверь. Он медленно провёл рукой по губам, потом прошел в спальню и сел на край кровати, будто не совсем верил, что всё это произошло, размышляя, как пара поцелуев перевернули всё его представление о контроле.       — Ну вот, — тихо пробормотал он. — Никто меня за такое не похвалит.       И всё же он улыбнулся.       Впервые за много дней стало по-настоящему хорошо.       Неправильно.       Но хорошо.

***

      Питер шёл по коридору, чувствуя, как каждый шаг отзывается в груди. Казалось, даже стены знают, что произошло, и молчат об этом с почтительной сдержанностью. Он остановился у своей двери, провёл рукой по дверной ручке, но не вошёл сразу.       Он не жалел. Ни секунды. Даже понимая, к чему всё это может привести. Знал, что по долгу, по статусу, по здравому смыслу, он поступил неправильно, но впервые за долгое время не хотел всё исправлять.       Он сел на кровать, не включая свет. Перед глазами стояли глаза Нила, человека, которого он наконец коснулся.       Он выдохнул, тихо, как будто боялся спугнуть тишину.       — Что ты со мной делаешь, — прошептал он в темноту, зная, что ответа не будет.       Он лёг, глядя в потолок, чувствуя, как где-то внутри уже формируется привычное чувство вины, но поверх него возникло странное, почти детское ощущение радости.       Он позволил себе улыбнуться.       И впервые за всё время в Сантеллии заснул не от усталости, а от того, что наконец позволил себе быть живым.