God's Last Dance

      Нельхейм — место горечи, где боги и души умирают в пространстве и времени, место где нет возвращения в мир Вальхаллы или Хельхейма. В этом месте, души теряют свою человечность, а боги былое величие, но даже так, здесь правила касались сильнейшего — того, кто сможет править местом небытия. В этом мире бесчинства и оказалась душа изгнанника, коим признали его даже братья собственные Рудра и Индра. — Мир не справедлив, брат мой, — его слова были по меньшей мере насмешкой над тем, кто посмел отобрать его трон в божественном мире. — Верно, Рудра, — согласие было никчёмной попыткой дать понять ему - тому кто жаждал быть богом богов, что его не интересует титул короля Индийского божественного пантеона, куда они взошли вместе.       Он не стал говорить чего-то ещё, лишь молча смотрел, как одна за одной, в бою против дитя человеческого и валькирии Шива терял руки, улыбаясь подобно ребёнку. Он был счастлив, как и тот, что был ему соперником по праву сильнейшего человека в мире. Они дрались до победного, до момента когда тело снизойдёт в пучины Нельхейма и исчезнет в небытие. Это было больше сотни лет назад, когда вражда между братьями стихла, и они с горечью молили неподвластного богам Будду спасти короля королей. Будда был тем, кто не был в плюсе от собственного просветления, давая надежду. ***       Вальхалла — место, где боги всего мира решают судьбу каждого неугодного и даруют им вечное сновидение, или благословение в обличии божественного покровительства. Глупость скуки божественной, так считал наблюдая за падением человеческой важности Будда, когда Один посмел обременить его неугодной ему девой, что могла лишь горечь в танце топить, поклоняясь падшему богу. И он вспомнил мольбы Индры и Рудры, о брате их, что жил лишь божественным танцем и боем в божественной силе. Губ бога коснулась улыбка, обнажая клыки нижнего ряда зубов. — Эй, дедуль, а давай отдадим это бедствие Шиве? — он говорил это с верой в благосклонность братьев греческих.       Зевс смолк, оглядел всех богов и отца высшего Одина взглядом задумчивым, ведь в словах неугодного был некий толк, это знали все боги, что находились в трибунале божественного суда. Тишина, что смешила бога близкого к людям и его брата младшего полубога, которого смел забрать Арес в борьбе за жизнь людей больше двух сотен лет назад. — Ты готов поручиться за брата индийского? — вопрос был столь глуп, что мужчина не смог скрыть смеха. — Я когда либо предавал веру в бога, избранного мною, отец греческий? — светлые длинные волосы, собранные в хвост, колыхнулись от плавных движений просветлённого, — Или я смел оклеветать брата младшего, подобно сыну твоему, непреклонному богу лжи Локи?       Он кивал головой, отрицая вопросы дитя божеств человеческих, будто решал для себя важность слов того, кто личную веру создал в мире люда простого. Так решалось по большей мере множество дел, что должен был выслушать божественный суд. И примером тому был человек, что с Алкида стал сыном Геры и Зевса — Гераклом. Время шло на лету, в тьме суда, Пантеона, где Индра сидел с тем, кого даровали ему боги, появилась дымка фиолетовой тьмы, из которой словно светом божественных фанфар появился он, медитируя в собственном теле. Его четыре руки очертили круг мира людей, а нога крепко впилась в землю, даруя ему непоколебимое равновесие тела, три глаза закрыты и волосы подобные тьме прятались под темно-фиолетовой повязкой. — Шива, очнись, — голос Зевса шептал будто гром, в чистом облаке света, но упомянутый даже не смел шелохнуться. — Шива.       Глаза человека открылись на зов и в танце приветствия высших богов он предстал в своей жизненно необходимой форме, не смея открыть глаз, что влек беды тем, кто смел взглянуть в это око. — Чего звал, деда? Не видишь я танцы танцую? — он говорил непозволительно грубо, понимая своё положение дел. — Ты получишь дитя человеческое, — говорил тихо Зевс, но продолжить не смог, когда алыми пятнами покрылось всё тело короля Индийского Пантеона. — Чего? Снова мне решил скинуть, коль Индра уж занят?       Братья его младшие лишь посмеялись, когда Шива начал сверепствовать о нелогичности короля Греческого и братьев его Посейдона, Аида и Одина. Это был его не первый человек и увы не последний, после Индры и Рудры, коим дали детей, что посмели жить слишком долго и снизойти до богов. — Шива, я не стал бы сзывать тебя от смерти, — продолжил Зевс гулом звеня в Пантеоне, — Твой брат старший Будда, сам избрал тебя к этой девчонке.       Слова отца всех богов остановили пыл бога на верную гибель от боя с отцом и он посмотрел на выше упомянутого, что сидел на столе и катал во рту очередной леденец, ожидая его реакции. Очередная глупость подвластная лишь ему, это вызвало мягкую улыбку на губах мужчины. — И что за дитя пало жертвой интриг? — не столь заинтересовано, но всё же решил узнать тот, кого вынули из пучины небытия. ***       Мир людей, был по своему гадким местом, ничем не отличающимся от гадких лиц богов на совете. Но что-то было в этом очаровательным. Он наблюдал за ней со стороны, за тем как хрупкие, избитые в кровь стопы танцевали прощальный танец на могиле усопшего будто насмехаясь над смертью, над богами, что смели отобрать жизнь человека. Шива смел улыбнуться, столь прекрасному зрелищу, одобряя порицания Аида в её плавных движениях, подобно его собственным пред самым началом. Дарованная людям самоуверенность в ней не читалась от слова совсем, поглощённая бездной отчаянья и горечи, в которой он видел себя. Это было заметно в глазах, столь же тусклых, сколько прекрасных, для той, что так юна. Он впервые посмел бросить мысль, что эта мелкая букашка могла бы стать отличным сосудом, для воинственного удара, коим были повержены боги, но когда лицо девы озарила улыбка, он очнулся. — Я не могу, — бог смертельного танца, скрыл три ока и сковал в два замка свои руки, — Это дитя не готово погрязнуть в сломе мира со мной. — А прав ли ты, брат мой младший? — усмехался Будда вновь разгрызая леденец и выплевывая палочку на пол, — Иль ты признал, что ты слишком слаб для этой девчонки?       Будда знал, что это его разозлит, знал, что Шива потеряет контроль, но хотел ли он этого? Да, ведь это значило точный и сложенный в кучу ответ от того, кто только что отрекся от дитя человеческого. Послышался шумный топот и брязг железных тяжёлых браслетов на ногах и руках, он схватил парня за потрепанную временем ткань одеяния и притянул к себе так, чтобы он точно расслышал ответ: — Если это дитя, познает горечь всего мира, её будет ждать лишь Нельхейм, не больше и не меньше, даже царство Аида, не сможет её принять. — Шива, она справится, — говорил тихо Будда, смотря в его человеческие глаза, — Справиться, — повторил он во всевидящее око бога и улыбнулся.