God's Last Dance

      Её танец дарован богами, теми, что посмели отнять в подношение этому дару человеческую жизнь, так и родилась история о той, чьё имя не произносят в слух даже демоны Хельхейма. Мария — рождённая с даром начертаным богом смерти, танцевала всю жизнь на том месте, где згинула душа, дабы почтить память о неизвестно. Движения маленькой девочки подобно богу трёх миров, растягивали нити судьбы, отправляя их в заветную тьму, что следила за всем, подобно плотоядным стервятникам, парящим высоко в небе. Танец бога разрушений именуемый — Тандава, был её единственным спасением. Шива видел это в её глазах, в каждом движении тела и рук, когда те самозабвенно обвили тело Марии в объятиях. Её простили боги, демоны и люди, восхваляя танец смерти. — Аид, разве это не твоё дитя? — голос подобно глухому удару, бьёт по ушам, слишком чувствительным к колебаниям звуковых волн.       Он молчал. Старший брат греческого пантеона не смел опровергнуть свой дар от брата своего младшего, но посмел без зазрения совести соврать настырному брату, что смотрел на девушку во все три глаза. Глаз Прорицания, иль всевидящее око бога, было неотъемлемой частью его тела и души, что смотрел далеко вперёд, руша мир и стены в его собственном мире. Старший брат божьей свиты продолжил молчать, когда голос мужчины вновь коснулся ушей, будто издеваясь над отцом подземного мира. — Её тело погибнет, — Шива был изначально против обречённой, не желал даже предположить исход смерти вновь под его покровительством. — Тандава, раздавит её в скором времени, ты ведь понимаешь это?       Аид не отрицал, что дарование этого существенно важного танца было опрометчивым решением, но это была его последняя воля, что даровала зачатой от бога, жизнь. Дети богов, в человеческом чреве погибают не достигнув размера младенца, виной этому была несовместимость, что считалась порочной нитью «непорочного зачатия». Божественно верным на первый взгляд и опечалено провальным по существу был привод от духа святого, но женщина смогла привести это в жизнь. Мария — плод похоти божественной смерти и танца, что дарован был богом дабы она могла выжить. По давним преданиям, когда бог разрушения, великий отец божественного индийского пантеона возвысит руки над головой, мир разрушится под звук до бесподобного сильного танца — Тандава. В этот миф верили лишь те, кто посмел умереть от рук сильнейшего бога и братьев его младших в муках холода и сожженных разрядами молний домов. — Шива... — губы вновь произносят имя старшего брата, и четыре руки, смеют скрыть лицо бога от взгляда его, — Ты обязан.       Он лишь улыбнулся. Рудра всегда был таким, верил в то, что под силу лишь богу, в доброту сердца правителя Индии и в саморазрушение, которыми люди встречают свой собственный конец. — Шива, слышал? — сидя рядом с человеком именуемым носителем бремени бога, вопрошал Индра, поглощая в лёгкие, подобно смерчу, в лёгкие противный и едкий дым собственной сигареты, — Она взывает к богу.       Он не врал, видел это в бездонных, как глубины морские, синих глазах человека, что продолжал топтать вскопаную землю ногами. Руки подобно представлению Шивы в суде, очертили вектор вращения мира, ноги вкопанные в рыжую землю били ритм разрушающий ество человечества и тело, будто река процветания вело свой ход, взывая к богу, но к тому ли, которого стоило б звать? Нет. Она шепчет взывая не к богу, он явно слышал это стоя рядом с человеком в танце, что влек разрушения. Она зовёт сына беса, проклятого бога, что убивает себе неугодных во имя мечты, покинуть бренный мир Троецарствия душ. — Вельзевул... — голос девы не дрогнул ни на йоту, когда тьма вдруг явила его существо.       Его темные короткие локоны, спадали на бездонные колодцы смольных глаз, подобно образу бога, что создался в отце человечества, демонический сын вновь отпрянул от девушки в этой мольбе, его взгляд был прикован лишь к богу, что казалось уже убивал его сотни, нет, тысячи раз по собственной прихоти Вула. — Дитя человеческое, тебе не занимать упорства, в бегстве от данного времени жизни, — голос не изменился, всё такой же холодный, бездушно глухой. — Господин Вельзевул, вы непременно меня заберёте! — она вновь улыбнулась подобно детскому счастью и вновь посмела пробудить неуверенность в сердце божественном.       Имеют ли боги чувства? Способны ли сопереживать? Вопрос за вопросом отдалял дитя демона обратно в пучины тьмы, не давая услышать ответ. Тело девы пронзила сильная боль. Она упала на колени и взвела глаза к небу, увидев там образ бога невиданного в мире богов. Она лишь улыбнулась, смотря в очи бога и тихо взывая: — Шива, — будто бедствуя, по собственной слабости, дева сжала горло рукой, — Танцуй, отец отцов моих песню Тандавы.       Его тело двинулось в пляс, земля громыхала и небо взрывалось от грома, что плясал в его человеческих глазах, скрывая третье око от смертной. Танец бога, был утешением девы, что стремилась найти ту же гармонию «жизни-процветания-смерти», что и танец дарованный богом и обозначал для их рода погибель. — Танцуй Тандаву, отец отцов моих, — плача взывала дева Мария, непорочная дева, что танцевала на могилах усопших.