Куколка

      Они практически не разговаривали об этом.       Чимин отмахнулся. Спустя долгие минуты он всё же успокоился, стал извиняться и уверять, что всё в норме. Конечно, Юнги не поверил. И разумеется, видел проблему и ошибку только в своих действиях. Зашёл слишком далеко? Слишком доминировал? Поза триггерная?       Чем больше он об этом думал, тем сильнее погружался в пучину самообвинения. И тем сложнее было смотреть Чимину в глаза. Не говоря уже о том, чтобы прикоснуться.       Когда это отстранение стало заметным, Чимин спросил прямо, почему Юнги так себя ведёт. На что он не нашёлся с ответом. Не знал, как выразить всё то, что творилось внутри. Чимин ещё несколько раз заводил разговор, пытался снова проложить дорожку к физической близости. Но Юнги буквально чувствовал себя насильником, а Чимина — жертвой, что хочет продолжать быть использованной.       Откуда такие мысли, он и сам не мог понять. Чрезмерная ли эмпатия? Приученная чуткость к настроению Мингю?       Юнги предпочёл не выяснять, а просто попросил Чимина вернуться в свою комнату.       Может, он слишком тревожный. Может, был слишком резок. Возможно, он ранил этой просьбой, но глядя правде в глаза, Юнги не мог смириться со случившимся. Произошло ровно то, чего он опасался, и он не хотел, чтобы всё зашло слишком далеко.       Это продолжалось почти две недели. Юнги и сам не заметил, как стал избегать Чимина. Прикрывался работой, ребёнком, любыми делами. Это было подло. Он и сам понимал.       А потом Чимин пришёл вечером в его комнату и спровоцировал диалог. Снова говорил о том, что с ним и его психическим состоянием всё в порядке, что Юнги ни в чём не виноват. Будто знал досконально, о чём тот думает.       Самое дурацкое, наверное, это то, что разговор быстро перешёл на повышенные тона, а Чимин высказал, что… Отменил блокаторы, на которых сидел с развода. И ожидает начала эструса.

***

      — Я же сказал, что всё в порядке! — Чимин повышает голос, чтобы Юнги услышал его из-за двери.       Но Юнги и так всё прекрасно слышит. Просто не верит. Все доводы Чимина — пустой звук.       — Юнги! — настаивает тот, сильно ударяет кулаком по двери. Дёргает ручку, пытаясь войти. — Да что с тобой?       Юнги собирается с силами, с мыслями, снова, уже в который раз за это утро, умывается холодной водой и выдыхает. Подходит к двери и медленно проворачивает щеколду, и та распахивается. Перед глазами стоит растрёпанный, порядком запыхавшийся Чимин. Волосы набекрень, грудь и плечи вздымаются.       — Ну куда ты поедешь? Что вообще ты придумал? — расстроенно выговаривает Чимин.       — Я же сказал. Я поеду за город, — как по бумажке выговаривает Юнги. На самом деле это решение родилось только вчера, но в голове уже значится как окончательное и бесповоротное. — Вместе с Мингю.       — Да почему? — воет Чимин, пытаясь пригладить непослушные волосы. — Ты уже и так меня игноришь и избегаешь, — он говорит тише, чтобы Мингю, играющий в своей комнате, не услышал.       Но Юнги решителен. И отступать не намерен.       — Ты не оставил мне выбора, Чимин. Что мне прикажешь делать? — Он шагает вперед. — Это ведь ты… Подставил меня.       Чимин кусает губу, пряча глаза.       — Я не подставил, — спорит, но всё же отступает, давая пройти. — Я… Имел на это право.       Злость, колючая обида и непринятие селятся в сердце, Юнги не знает, как ему удержаться от того, чтобы выплеснуть всю одолевающую его бурю эмоций, связанную с чужими идиотскими решениями, на Чимина. Хотя тот заслужил.       — А как это назвать? — Он несдержанно повышает голос. — Ты не предупредил. Не обсудил. Просто сделал, как посчитал нужным, и поставил перед фактом. Так нельзя делать, Чимин. Ты не можешь заставлять окружающих плясать под твою дудку и подчиняться твоим хотелкам! Это несправедливо!       — Несправедливо? — ахает Чимин, перекрещивая руки на груди. — А, по-твоему, справедливо говорить мне, чтобы я ушёл спать к себе обратно? Это справедливо? Ты хотя бы сам понимаешь, как это звучало?       Юнги отворачивается, тупит взгляд куда-то в пол, сжимает ладони в кулаках, ногти впиваются в ладонь.       — Ты знаешь, почему я это сделал, не перекручивай, — он дует губы.       — Я не знаю, Юнги! — взрывается Чимин. Его щёки краснеют, а глаза давно остекленевшие. С самого утра, когда Юнги сказал, что уедет. — Ты отказываешься меня слышать, ты не веришь мне, решаешь всё за двоих! Вот, что несправедливо! А то, что я хочу провести свой эструс с любимым человеком, это… это базовая потребность, понятно?! — Он отчаянно кричит, всплескивая руками, а Юнги и хотел бы согласиться, но не может. Не может.       — Да ты сам себя слышишь? То есть я должен теперь в лепёшку расшибиться и провести с тобой течку? Просто потому что ты так решил? Сам? За двоих, Чимин? А ты не хотел спросить моего мнения на этот счёт? — откровенно злится и не может сдержаться.       — Оно мне уже давно известно, — фыркает Чимин в сторону. И эта фраза оставляет совершенно пакостный осадок внутри.       Юнги замирает.       — В том-то и дело, — говорит он ровным голосом. — Ты знал мой ответ, но всё равно сделал, как посчитал нужным. И теперь ждёшь, что я захлопаю в ладоши, на радостях позвоню своему другу, чтобы напрячь заботой о Мингю и… — он запинается, не позволяя себе произнести последнюю фразу.       — Переспать со мной? — шепчет Чимин язвительно. А Юнги отшатывается, распахивая глаза. Будто говорит совсем не с тем Чимином, которого знал так долго. — Да. Именно этого я и жду. А может, я просто пытаюсь наладить всё? Вот чего я жду. — Твёрдо чеканит он. — И, конечно, я не думал, что ты сорвёшься в панике искать выход с этого корабля. Лишь бы не оставаться со мной.       Юнги давится своим возмущением, не веря услышанному. Да кто угодно мог так говорить, но не Чимин. Не Чимин, который рыдал у него на руках, задыхаясь от слёз после первой попытки сблизиться. Да он же знает как никто другой, почему Юнги так боится. Почему Юнги отстранился, закрылся.       Чимин думает, Юнги его наказывает? Но он просто пытается взять всё снова под контроль, потому что в первый же раз он сорвался, отпустил себя, и чем это закончилось?       Почему Чимин так эгоистичен и вместе с тем безжалостен к себе?       — Да можешь ты, наконец, услышать меня, Чимин? Можешь понять, что я тебе говорю? Не надо думать, что всё, что я делаю, я делаю из обиды или… Из-за нежелания… Я… — он прикусывает губу, берёт Чимина за руки. — Я хочу, ты слышишь? Но дело не в этом. Разве я не попробовал? Но получилось…       Чимин перебивает. Смотрит ужасно обиженно, уязвлённо.       — Я же сказал, что ты не виноват в этом. Вообще ничего страшного не случилось, — снова пытается он убеждать. — Это просто реакция. Я не знаю, почему, но, поверь, я не чувствовал себя плохо. Мне было хорошо. Мне было так хорошо, как раньше никогда не было. Это ты меня не слышишь. Всё сводишь к негативу.       Ну разумеется. Он просто негативит. Как же. Юнги порывается сказать что-то ещё, но Чимин выпутывает ладони и отходит на шаг.       — Не надо никуда ехать, — просит он, тускнея взглядом. — Я сам уеду. Раз я тебя подставил, то мне и разбираться.       Юнги только хмурится. Отстраняется сильнее. Он не знает, как реагировать на Чимина. Не понимает. Тот стал таким ярким, таким сильным, что его почти невозможно контролировать.       Сама мысль о том, что Юнги сожалеет о потере контроля над другим человеком, над, чёрт, над его партнером, обжигает. Заставляет совестливо одёрнуть себя.       А чего он ожидал? Что Чимин будет следовать правилам его мира? Согласно кивать и со всем соглашаться?       Напрашивается только один вопрос: а Юнги не охренел ли так думать? Про того, кого любит!       Утро субботы заканчивается до глупого сумбурно. Чимин больше не пытается убеждать, да даже не говорит с Юнги, только насуплено смотрит, каждый раз когда они пересекаются в общих пространствах.       Последнее, что добивает, это когда Чимин без стука врывается в детскую, где Юнги занимается с Мингю и говорит:       — Дай, пожалуйста, ключи, — сухо, как отрепетированную реплику.       Они сидят за низким квадратным столиком в японском стиле, что стоит посреди комнаты, напротив окон и балконной двери. Мингю поворачивается, удивлённо глядя на него. В руке цветной карандаш, которым он усердно разукрашивал рисунок в своей большой книге раскрасок. Юнги тоже распахивает глаза, откладывая свой карандаш другого цвета.       — Чимин… — шепчет он, приподнимаясь. В несколько шагов оказывается рядом. Лицом к лицу.       У Чимина глаза красноватые, нижняя губа дрожит, но он усиленно держится. Видно по позе и по взгляду. Да он вот-вот заплачет.       — Я не хочу так… — говорит Юнги, хотя и сам не знает, чего хочет. Он никакого другого решения не предложил. По сути согласился с тем, что Чимин уедет.       — О, — хрупко шепчет тот. Голос надламывается. — Да, извини, это правда слишком нагло с моей стороны… Я… — он сбивается, отворачивается, промаргивается. — Я сниму номер в мотеле, забудь.       Сразу отворачивается, хочет уйти, но Юнги хватает его за запястье, удерживает.       — Постой, я не это хотел сказать…       Чимин словно в панике вырывается и отступает. Взгляд указывает куда-то за спину Юнги, видимо, на ничего не понимающего Мингю.       — Не при ребёнке, — шепчет едва слышно и стремительно отходит к выходу.       Юнги спешит за ним, на руке словно от огня, осталось ощущение жара чужого тела. Как же Чимин близок…       — Я дам ключи, это не проблема, — говорит он громче, поспешно заходя вслед за Чимином в прихожую, чтобы снять с крючка пару ключей: электронный для ворот и для входной двери.       Чимин судорожно обувается, борясь со спадающей с плеча дорожной сумкой. Пыхтит, краснеет.       — Нет, не стоит, правда, — отнекивается он дрожащим голосом. — Я всё равно не успею доехать. Уже слишком поздно.       Юнги чувствует себя уродом, соглашаясь с ним.       — Тебя подвезти? — заламывает брови.       — Будь с Мингю, а я… Сам как-нибудь. Ничего страшного, правда. Всё в норме, — всё не в норме. Всё ужасно, и Юнги это чувствует нутром.       — Прости, я… — в последнее мгновение он порывается что-то исправить. Починить.       — Не стоит, — отрезает Чимин, нажимая дверную ручку.       Через секунду он выходит. Не хлопает — аккуратно закрывает. Наступает тишина, нарушаемая только шумным сердцебиением. И в этой тишине мыслей становится непривычно много.       Юнги ощущает, будто всё рушится. Всё, что и так было хрупко между ними. Только не виноват ли теперь в этом он сам?       Сбитый с толку, с тяжестью в груди, он медленно возвращается к Мингю. Что бы там ни было… Что бы не происходило между ним и Чимином, сын на первом месте. Он же обещал себе.

***

      Но всё же быть сильным долго не выходит. К вечеру, когда на десятки сообщений Чимин не отвечает, а на звонки тем более, Юнги становится тревожно. Так тревожно, что и самому не справиться со всем, что происходит внутри. Он делает то, за что Чимин бы на него обиделся. Как минимум высказал одно из своих едких замечаний о том, что Сокджин слишком много места порой занимает в их отношениях.       И не сказать, что тот был против их дружбы. Не сказать, что Чимин вообще плохо к Сокджину относился. Напротив, с каждой встречей они лучше сходились, находили общий язык, но всё равно. Чимин говорил, и не раз, что их излишняя эмоциональная близость заставляет его нервничать.       Ревность ли? Юнги не до конца понимал или не хотел видеть очевидного.       Но Юнги всё равно звонит другу. Не просит о помощи, а просто зовёт к себе. Что тут такого?       Юнги и сам понимает, что в этом «такого». Но всё равно делает. Потому что Чимин не отвечает. Потому что он остался в подвешенном состоянии. Потому что они снова поссорились. Потому что Юнги снова не знает, что делать.       Джин приезжает почти к ночи, говоря, что проще уложить малявок спать, а после остаться вдвоём, чтобы «посекретничать». Юнги на это только хмыкает, имитируя воодушевление от этих незапланированных посиделок. Будто он сбагрил Чимина, чтобы иметь возможность говорить без прикрас.       Но правда в том, что Юнги на самом деле в этом остро стал нуждаться.       Обсудить происходящее с кем-то со стороны. Хорошо бы на личную консультацию к психологу записаться, но у Юнги нет такой роскоши как свободное время.       Они расположились в гостиной, игнорируя диван, прямо на полу. Красное вино, принесённое Сокджином, терпкое, сразу заставило голову приятно опустеть, а язык развязаться. Впрочем, Юнги и без того собирался рассказать всё как есть. Избежать подробностей прошлой жизни Чимина не удалось. И от этого тоже в груди что-то неприятно зудело. А имел ли Юнги право распространяться? Понравилось ли бы ему, если бы Чимин рассказал о его прошлом какому-нибудь… Чонгуку?       — Так значит… Он годами терпел насилие, и ты боишься, что теперь он пытается идти по старой схеме? — резюмирует Сокджин, с прищуром глядя на то, как красное вино пачкает стенки пузатого бокала.       Юнги сидит, откинувшись головой на сиденье дивана, прикрыв глаза. И впрямь, один разговор с Джином равноценен месяцу посещений терапевта.       — Не знаю, наверное. Я не думаю, что я сделал ему больно, но может сам факт интимной близости послужил триггером? Не знаю, как это правильно… Флэшбэк? — он хмурится. — Ну типа… Я сделал что-то, что было похожим на то, что с ним делали раньше… Честно, без понятия. Я просто боюсь к нему прикоснуться. Я не знаю, должен ли… Он говорит, что волноваться не о чем, что я просто накручиваю, но, блять! Когда ты в порядке, не плачешь…       Сокджин прижимается губами к краю бокала и опрокидывает содержимое залпом, довольно чмокая. И усмехается:       — Может, это потому что было хорошо? — спрашивает он сосредоточенно.       Юнги задумывается на миг, но почти сразу отмахивается:       — Бред. От дрочки? Я понимаю, что можно от оргазма прослезиться, даже сильно, но… Не от члена, и не… так. Он рыдал. Буквально, — Юнги и сам не понимает, чего он пытается добиться. Убедить Сокджина в своей вине? В правоте?       Тот вздыхает. Отставляет бокал и поворачивается, локтем опираясь о диван.       — Просто скажи, глубинно: чего ты боишься, когда отказываешь ему? — вопрос звучит ровно, будто и впрямь на приёме у психолога.       Юнги опешивает. Чего он боится? А разве не ясно?       — Я боюсь сделать ему больно, — Юнги поворачивается к собеседнику лицом, распахивая ресницы.       — Хорошо. Но Чимин говорит, что страх не обоснован, почему ты продолжаешь отказывать? — кивает Джин, глядя прямо в глаза.       — Я не знаю… Не могу ему поверить? — говорит он, и тут же качает головой. — Скорее, сомневаюсь в его объективности. Наверняка он и своему бывшему говорил, что всё в норме. Может, он считает, что мне это необходимо получать от него, и поэтому наступает на себя… Типа, я поверил ему, и всё закончилось ужасно.       Юнги морщится, как от боли. Он на физическом уровне чувствует дискомфорт от этой ситуации.       — И что тогда ты будешь делать? — спрашивает Сокджин в лоб. — Что сегодня случилось? Где Чимин?       Юнги снова тянется к оставленному куда-то в сторону бокалу, хватает его пальцами и медленно выпивает остатки, плещущиеся на дне.       — Он… по сути спровоцировал течку… — горько произносит. Телефон робко молчал в стороне, а сообщения так и были не прочитаны. Заслужил ли Юнги? Наверное, да.       — Хитрюга, — хмыкает Сокджин. — А ты, разумеется, не захотел идти у него на поводу?       Юнги кусает губу. Между ними всё так неправильно. Проблемы будто не решаемые.       — А ты вообще планируешь… Спать с ним? Или так и будешь бегать? — с очевидной предъявой в голосе спрашивает друг. Юнги вздрагивает. — Если бы меня так отталкивали, я бы не смог терпеть долго. Понимаю, что секс — далеко не главное в отношениях, но он должен быть, и если ты не собираешься этим с ним заниматься, то так и скажи ему. Не надо издеваться.       — Я… Я собираюсь, ясно? — довольно громко и резко реагирует Юнги. — Чимин почти девственник в этом плане. Ничего не знает, ни о чём не думал… Даже во время эструса никогда не мастурбировал. Это же, ну… И что я должен сделать? — Он смотрит в пустоту, а после трёт глаза. — Всё слишком сложно, ты не понимаешь.       — Нет, я как раз всё понимаю, Юнги. Просто сейчас ты думаешь, что Чимин якобы пытается закрыть твои потребности, но что думаешь о его собственных? Ты сам сказал, что он буквально ничего не видел в сексуальном плане, кроме боли и унижений, и теперь, когда с ним, вроде как, хороший, любящий партнёр, ты его отталкиваешь. Мне его жаль, — фыркает Сокджин куда-то в сторону.       Юнги откидывает голову на диван, шокировано, как оглушенная рыба, устремляет взгляд в потолок и глотает воздух. Такого он точно не ожидал услышать.       — Просто поговорите, чёрт возьми, и выясните всё между собой. Что сложного? — настаивает Сокджин.       — Что сложного? — ахает Юнги. — То есть, просто… Да что я ему скажу? — раздражённо восклицает он будто в воздух, но друг, как и всегда, находит, что на это ответить.       — «Чимин, я хочу с тобой секса, но я боюсь, что это может послужить катализатором для возвращения в твою травму. Я не знаю, что мне делать, если вдруг это случится. Я пытаюсь держать всё под контролем, потому что я заботливая зануда», — говорит он как по инструкции и этим заставляет возмущение внутри Юнги вспыхивать всё сильнее. — Можешь своими словами или хочешь, я продиктую, а ты запишешь?       — Во-первых, я не собираюсь говорить ему о «травмах». Я не психотерапевт, и ты тоже. Это грубо, — сухо отвечает Юнги. — Во-вторых, я и так знаю, что он скажет, ты думаешь, мы не говорили об этом? Он упирается.       Сокджин только хмыкает.       — Ну, знаешь… Я бы на твоём месте попробовал всё же немного верить чужим словам больше, чем своему чутью. А насчёт его слёз… — он словно задумывается на мгновение, говорить ли... — Знаешь, я когда впервые поцеловал омегу, тоже рыдал в три ручья. Когда годами игнорируешь своё нутро, даже самый крохотный шаг навстречу может стать причиной для самых счастливых и освобождающих слёз. Даже если ты и сам не понимаешь их глубинной причины.       Юнги не находит, что на это ответить. Но с такой стороны он точно не думал об этом всём. Наверное, потому что у самого такого опыта не было.       Он хочет что-то сказать ещё, судорожно обдумывает, где лучше всего постелить Сокджину. Но в этот момент на телефон приходит сообщение.       Аватарка Чимина рядом с однозначно тревожным и коротким сообщением заставляет всё внутри заледенеть от страха.       — Блять, Джинни, — выдыхает Юнги, подскакивая на ноги. Он быстро печатает ответ.       Сокджин удивлённо смотрит на него снизу вверх, не спеша поддаваться панике.       — Что-то случилось?       Телефон молчит, и Юнги судорожно обновляет чат, ожидая сообщения, но через миг не выдерживает и набирает Чимина, прикладывая телефон к уху.       — Он в больнице, — взволнованно шепчет он, кусая и без того разодранную губу.

***

      Наверное, это всё совсем не в стиле Юнги. Это не то, к чему он привык. Но Чимин стал тем человеком, который раз за разом вынуждает делать странные вещи. Спонтанные ночные поездки. Срывы.       Он оставил Сокджина с детьми, и тот был совсем не против. Сказал только, что будет ждать апдейта. Юнги бы мог засмеяться. Друг переживает за его личную жизнь больше, чем за свою.       Мог бы. Но стало не до смеха. Чимин написал, что вызвал себе скорую и теперь находится в больнице. Без всяких объяснений. После короткого разговора по телефону стал известен адрес больницы и то, что самочувствие уже немного улучшилось, и его отпустят через несколько часов.       Не сказать, что Юнги испытал облегчение после услышанных новостей, но и сдавливающее чувство ужаса отошло на второй план.       После выпитого алкоголя он не решился сесть за руль и теперь ехал в такси, по-прежнему немного нервно проверяя чат с Чимином. И сам не знал, зачем сорвался. Просто потому что хотелось хоть как-то показать своё небезразличие?       Разумеется, он корил себя. Первая течка после долгого перерыва, первая в статусе пары и… Даже если отбросить интимную близость, Чимин заслуживал, чтобы Юнги был рядом с ним, помогая пройти через фазу. Но получил он только отчуждение, одиночество и ночной визит в больницу. Так что это было его долгом — приехать и быть с ним.       Хотя посещения в такое время уже не положены, после короткой беседы с медбратом в регистратуре, его всё же пропустили, взяв обещание быть тихим. Он быстро находит нужную палату и стоит возле двери, не решаясь постучать.       Короткий выход срывается с губ, и он тихо прикладывается костяшками к белому полотну двери, чтобы сразу открыть.       Чимин бледный, даже слегка зеленоватый, как от тошноты. Лежит в той же одежде, в которой уходил днём, на простой кушетке под капельницей с каким-то раствором.       — Привет, — говорит Юнги, думая, что ничего тупее и придумать нельзя. — Что случилось? — взволнованный вопрос звучит следом, а он заходит внутрь, прикрывая за собой дверь.       Чимин окидывает его скучающим, но всё же теплеющим взглядом. И слегка сдвигается на кушетке, только пальцами приглашая сесть рядом.       — Я… Эм… — он мнётся, следя за перемещением Юнги, когда он осторожно занимает совсем мало места рядом с ним. Ловит его внимательный взгляд. — Дежурный врач сказал, что это из-за того, что я резко прекратил прием блокаторов… Гормональный фон, что-то ещё… Я не знаю, снял комнату в мотеле, и мне уже тогда было совсем плохо. — Он прячет взгляд где-то в складках голубой рубашки. — Сперва всё было почти как обычно, но к ночи я понял, что что-то пошло не так.       Юнги кладёт руку на его ладонь, не подключённую к капельнице.       — Что именно? — хмурится он.       — Было слишком больно… Внизу живота будто всё резало, потом меня тошнило, кружилась голова, поднялась температура… В общем целый набор… — Чимин виновато смотрит на Юнги. — Я поступил глупо…       Наступает тишина. Юнги не знает, что ответить. Конечно, глупо. Но он, кажется, не лучше. Пальцы сильнее стискивают ладонь. Он поднимает взгляд, долгий, изучающий.       — Я должен был быть с тобой, — шепчет несмело. — В такие моменты нужна поддержка, а я… Был слишком принципиален и обижен…       Чимин кивает, поджимая губы. Тускло.       — Я не оформлял госпитализацию, и меня отпустят через пару часов. И мне уже лучше, так что… Не волнуйся, — он задумывается на мгновение. — Где Мингю?       — С Сокджином… — признаётся Юнги, боясь увидеть на чужом лице горечь обиды.       Чимин кивает отстранённо. Но очевидно, что он всё понял. За такое короткое время Юнги не смог бы дождаться Сокджина или отвезти к нему ребенка. Нечего скрывать, что Джин был у него этой ночью, только как это будет воспринято самим Чимином?       — Нам следует поговорить… — говорит Юнги, чувствуя, как Чимин пытается закрыться. Не обсуждать уже порядком надоевшие темы.       — Не обязательно, — качает головой. — Я не буду больше поднимать этот вопрос, — тон его голоса спокойный, но Юнги в нём чувствует если не обиду, то пресное разочарование, усталость.       — Нет, я хочу обсудить, — настаивает он, подаваясь ближе.       — Не думаю, что надо, — пожимает плечами Чимин.       У Юнги сердце ухает в груди. Чимин, на первый взгляд, выглядит как обычно. Немного плохое самочувствие, но почему ощущение, будто что-то внутри него надломилось сегодня?       — Если это тревожит нас, мешает нашим отношениям, то это необходимо. Иначе, как мы сможем идти дальше? — Юнги продолжает гнуть своё и замирает, когда Чимин смотрит на него остекленевшими глазами. — Почему ты поступил так? Почему не предупредил? Почему такое решение ты принял без меня, если хотел, чтобы я был рядом в этот момент? — всё же решается он задать вопросы.       Выражение лица Чимина говорит только о том, как ему некомфортно. Он долго молчит, дышит размеренно. А время идёт, как раствор в капельнице, тихонько истекая.       — Я знал, что это неправильно. Знал, что тебе это может не понравиться. Но... мне казалось, если я создам повод, ты передумаешь, не сможешь отказаться, — говорит Чимин, но смотрит в сторону. — Я не хотел вернуться назад, в свою комнату, и делать вид, что не было между нами никаких отношений. Не хотел ждать, пока ты перестанешь меня избегать, — печально выговаривает Чимин.       Юнги делает вдох для ответа, но тот продолжает:       — Я знаю, что это манипуляция, знаю, что я не должен был пытаться тебя принудить…       — Ты не…— начинает Юнги, но Чимин перебивает.       — Может, когда всё у нас только начало близиться к… постели, ты хотел… Я не знаю. Ты сказал, что тебе страшно, и я понимал твои мотивы, хоть и не видел повода для этого, — он сглатывает слюну, словно собирается с силами, чтобы сказать то, о чём успел подумать. — А потом ты сказал, что мне стоит спать у себя, — укоризненно шепчет. — Теперь мне кажется, что ты боишься меня. Брезгуешь мной…       Воздух застревает в лёгких. Юнги внутри мечется. Не знает, за что первое схватиться, потому что, кажется, всё нуждается в срочном ремонте. Всё идёт не так.       — Чёрт, я не брезгую! — яро отрицает он первым делом. — Не говори так, не думай так! — Рука ложится на его щёку, приподнимает лицо, чтобы поймать взгляд. — Я люблю тебя. Но я имею право сказать «нет», если не готов. Это моё тело и мои границы тоже. Ты решил за нас двоих, и это неправильно, Чимин.       Чимин кусает губу, не зная куда деться.       — А что мне оставалось? Ты со мной почти не говорил, будто нарочно… Знаешь, — он замирает на мгновение, нерешительно кусает щёку изнутри, но потом всё же говорит: — когда у меня впервые случился приступ… Минджун тоже жалел меня, поначалу. — Тяжёлый вздох, будто пытается расслабиться. — А потом я заплакал прямо во время… Ты понимаешь… — Юнги больно это слышать. Он не хочет. Не хочет знать в таких подробностях, потому что его ломает на части от одной только мысли, что кто-то обращался с Чимином… так. — Он сказал, что я отвратителен… — Чимин смотрит вверх, чтобы не плакать, но крупные капли слёз скапливаются на ресницах. — Я не хотел верить, что ты можешь тоже… Но…       Юнги не выдерживает — обнимает его, пряча лицо в светлых волосах.       — Я никогда… слышишь, никогда так не подумаю о тебе, — шепчет он в висок. — Ты для меня… — слова тонут, потому что любое определение кажется слишком маленьким. — Я не он, — внезапно говорит он тихо, но твёрдо. — И никогда им не буду. Но ты тоже не можешь превращать моё «нет» в доказательство, что я тебя не хочу.       Чимин моргает, но взгляд всё ещё мутный.       Между ними тишина, плотная и вязкая, как воздух перед грозой.       — Я постараюсь решить это. В своей голове, — обещание срывается с губ, будто против воли. Но он действительно должен.       Чимин медленно кивает, не глядя.       — Делай, как считаешь нужным, — и в этих словах нет ни злости, ни примирения — только усталость.       Юнги понимает, что разговор ещё не закончен. Но, может быть, он и не должен быть закончен сегодня.       Они так и не сказали друг другу больше ни слова, пока не пришёл дежурный врач, чтобы убрать капельницу. Он недовольно пробурчал что-то в сторону Юнги, нарушающего режим, но быстро махнул рукой, учитывая, что Чимин и так скоро покинет стационар. После быстрого повторного осмотра и расспроса о самочувствии он дал рекомендации по плавному восстановлению гормонального фона и выписал направление в гинекологию.       — В следующий раз не отменяйте препараты самостоятельно. Это чревато осложнениями, — назидательно произносит пожилой врач-альфа, провожая обоих омег к выходу из палаты.       Через какое-то время тот скрывается где-то в тускло освещённом коридоре, и Юнги с Чимином остаются одни.       Молчание затягивается, и никто не планирует его нарушать. Юнги идёт рядом, в полной готовности подхватить Чимина под руку, если только заметит признак слабости. Но тот шагает уверенно и твёрдо, хоть и немного утомлённо. И только по напряженной линии плеч угадывается не совсем спокойное расположение духа.       Чимин на ходу достаёт телефон, принимаясь что-то печатать. Юнги успевает только бросить взгляд, как чужой палец скользит по экрану, понижая яркость. Но там возникает пуш-уведомление с именем, которое не могло не зацепить его взгляд.       — Чонгук? — голос Юнги звучит тише, чем он рассчитывал.       Чимин не поднимает головы, продолжает что-то набирать в телефоне, а Юнги отворачивается, показательно уважая границы, не пытаясь залезть в чужую переписку.       — Угу, — без энтузиазма отвечает Чимин. — Он просил отписаться, как буду ехать домой.       Они делают ещё пару шагов, прежде чем Юнги останавливается, ощущая разрастающееся внутри колючее напряжение.       — Ты рассказал ему о случившемся?       — Да. Он мне и посоветовал вызвать скорую, — Чимин говорит спокойно, без попытки оправдаться или объясниться, будто всё это в порядке вещей.       Это раздражает. Да буквально злит.       — То есть… Ты написал Чонгуку, что тебе плохо… Но на мои сообщения не ответил? — голос Юнги дрожит и даже почти срывается.       Но больше всего напрягает то, как Чимин безразлично к этому относится. Он убирает телефон в карман, только теперь поднимая глаза. В них усталость и лёгкая обида.       — Я же… Тебе не предъявляю за то, что позвал Сокджина к нам домой сразу после того, как я уехал в одиночестве проводить свою течку? — Он чуть запинается, голос слабый, но уверенный в своей правоте. — Если ты, то всё в порядке, а мне… нельзя? — глухо цедит он, поджимая губы. — Чонгук — мой друг, а Сокджин… Бывший любовник. Может, мне стоит спросить, как много он знает о нас? — задаёт вопрос он и продолжает шагать в сторону выхода, но на этот раз, переплетая руки на груди, закрываясь от попытки вторгнуться к нему.       Юнги отшатывается, как от пощёчины. Моргает.       И снова этот решительный, почти ледяной тон, которым Чимин его никогда не одаривал. Но в голове что-то щёлкает. Он поспешно догоняет его уже на улице, хватая за локоть, вынуждая притормозить и развернуться.       — Так Чонгук в курсе про нас?! — срывается он, шокировано глядя в чужие глаза, полные досадливого блеска.       — Да, — коротко, спокойно, без очевидного вызова.       Юнги только глотает воздух, вертя головой вокруг.       — Но… Я же просил предупредить, если ты соберёшься рассказывать… И я просил дать и мне поговорить с ним, Чимин! — голос становится жёстче. Почему Чимин так поступает с ним?       Но тот с лёгким усилием отстраняется, делая шаг назад. Супится. Пальцы нервно сжимаются на ткани рубашки.       — На работе и обсудишь.       Холодный ночной порыв ветра продувает его тонкую фигуру, и он ёжится, но продолжает идти в сторону парковки.       Юнги в несколько шагов догоняет его, снимает со своих плеч широкую куртку и набрасывает ему на плечи, сам оставаясь в одном лонгсливе и джинсах.       — Почему ты поступаешь так, а? Ты не можешь просто брать и делать всё, как тебе вздумается! — вскрикивает он, за плечи разворачивая его к себе.       Чимин сводит брови к переносице, смотрит исподлобья и вместо ответа поправляет ворот куртки, словно избавляясь от чужого тепла.       — Вызови нам такси, — тихо, почти равнодушно. — И перестань кричать.       Слова повисают между ними, как ледяная стена.       В машине они садятся пренебрежительно далеко друг от друга. Каждый сантиметр как символ их отчуждения. Юнги не смотрит на Чимина, гоняет в голове мысли одну за другой по кругу.       Тревога насчёт осведомлённости Чонгука сменяется обидой за издевательское игнорирование, чтобы после перекрыться злобой за всю сложившуюся ситуацию. Он дышит глубоко, едва сдерживая раздосадованные стоны.       — Ты слишком остро реагируешь, — бросает Чимин, даже не оборачиваясь к нему.       — Остро? — Юнги захлёбывается возмущением. — Ты в курсе, что я волновался, потому что не знал, где ты и что с тобой?       — Ты мог быть со мной и волноваться бы не пришлось, — парирует Чимин почти издевательским тоном.       — Так значит, для того, чтобы сидеть с моим сыном, мой бывший любовник подходит? — едко спрашивает Юнги. — Двойные стандарты, не находишь?       — Так а сейчас зачем ты его позвал? За ребёнком следить?       — А есть другие варианты? — Юнги выплёвывает эти слова Чимину в лицо, хоть и понимает, что лукавит, и ложь его очень просто развеять. — Как бы я тогда к тебе приехал?       Чимин вспыхивает, как спичка.       — Так а зачем ты приехал, пьяный? От тебя пасёт за километр!       Юнги захлопывает рот, совестливо опуская взгляд. Нет, он совсем не пьян. Но то, что он выпил — очевидно.       Чимин саркастично смеётся.       — За Мингю следит, как же! Ты бухаешь со своим бывшим, а я всего-то написал другу о своём самочувствии! Ты видишь разницу?       Водитель косится в зеркало заднего вида, но никто не обращает на него внимания.       — Так мы будем мериться, кому что можно, а кому нельзя? — с нажимом спрашивает Юнги, приближаясь.       — Нет, — Чимин резко вскидывает голову. — Просто ты снова ведёшь себя так, будто ты можешь решать, что правильно, а что нет. А я не твой ребёнок, сколько раз говорить?       — А ты всё делаешь по-своему! Вообще не учитываешь моё мнение, меня это как минимум оскорбляет. Я хочу быть партнёром, а не папочкой, но ты тоже попробуй повзрослеть! — выкрикивает Юнги отчаянно и чувствует, как дышать стало легче после того, как выпустил пар.       По лицу Чимина скользит свет от фонарей. Он молчит, сухо кивает, отворачивается обратно к своему окну.       Повисает тишина.       — Где ты постелил Джину? — спрашивает Чимин, так и глядя на проносящиеся мимо улицы ночного города.       Юнги вздрагивает. Не вопрос, а ловушка. Что бы он сейчас не ответил, в его сторону полетят обида и обвинение.       — У себя, — говорит он тихо, смиряясь со своей судьбой.       Чимин горько усмехается.       — Тогда мне, может, нанести ночной визит Чонгуку?       Юнги хочет разозлиться. Он уже порывается что-то сказать, но машина сворачивает в сторону их дома. И уже через минуту паркуется у подъезда.       Чимин выскакивает на улицу слишком резво. Юнги едва поспевает за ним.       — Ты понимаешь, насколько абсурдно это сейчас звучит? Не надо сравнивать их. Я знаю Сокджина много лет, он мой близкий друг. А Чонгук… он кто? — пренебрежение звучит слишком ярко, Чимин бросает на него только один взгляд, полный колкой обиды.       — На работе и обсудишь, — подытоживает Чимин и резвым шагом идёт в сторону подъездной двери.