Куколка

      Короткое сообщение выскользнуло из-под кнопки «отправить».       Приду?       Ответ не пришлось ждать слишком долго.       Конечно.       Ещё не было слишком поздно. Но Юнги просто не вынес нахождения в гулком одиночестве квартиры. По-хорошему они могли бы назначить встречу. Они могли бы договориться заранее, но казалось, что Юнги навязывается каждый раз, когда заикается о совместном времени.       У Чимина был новый ритм жизни, и с каждым пролетающим днём, становилось почти очевидно, что Юнги со своим выверенным поминутным таймингом туда не вписывался.       Не сказать, что Чимин игнорировал или избегал его. Наверное, Юнги просто никак не мог привыкнуть. Сутки ощущались за двое и за половину одновременно. Слишком быстро, чтобы быть наполненными событиями, и слишком долго, чтобы не замечать их вовсе. Полная нелепица — быть до ужаса уставшим и при этом быть не в силах сомкнуть глаза.       А когда просыпался, чувствовал, как сердце сдавливало тоской. А глаза были мокрыми.       Юнги думал, это пройдет. Ведь он видит Чимина каждый день. Чего скучать, по чему тосковать. Они рядом, вместе. Вместе же, да?       Но не проходило. Стоило лечь в постель, воспоминания накатывали с новой силой. Сперва нежные поцелуи, тёплые прикосновения. Потом сотни разговоров. Откровенных, личных. Тех, что делали их друг к другу ближе чем когда-либо. Разговоров, после которых стать друг другу чужими просто невозможно.       Всё стремилось к Чимину. Каждая клеточка желала быть с ним. А подсознание шептало, что Юнги тому больше не нужен. Иначе бы он не уехал. Иначе не превратил его жизнь в пытку.       Он приехал в первом часу ночи. Обычно Чимин в это время уже крепко и сладко посапывал, закинув на Юнги свои ноги, облепив его как коала.       Поэтому стоило постучать в дверь, как новый цикл чувства вины поглотил его. Ничего лучше придумать не вышло? Сам не сплю, не дам другому?       Дверь тихо отворилась. Тонкая полоска света быстро растеклась по лестничной клетке, и перед его лицом появился Чимин. Казалось, он ещё сильнее похудел с прошлой встречи во время сегодняшнего обеда. Хотя как это возможно?       — Привет, — нелепо поздоровался Юнги.       Чимин слабо улыбнулся. Кивнул. Возле его ног крутилась кошка, всё время норовившая выскочить в подъезд.       — Проходи. — Он отступил назад, пропуская позднего гостя.       Юнги медленно проскользнул внутрь, вдыхая запах чужого жилья. Кажется, пахнет как дом раньше.       Чужой ли феромон, ароматические ли диффузоры. Но пространство Чимина пахло как место, где Юнги хотел бы остаться навсегда.       Но не мог, потому что больше не был достоин. Он не оправдал доверия.       Чимин стянул с него джинсовку, повесил на крючок в прихожей. Всё тихо, с понимающей молчаливостью.       Выпить не предлагал, чай Юнги не любил, а для кофе было слишком поздно. Он хотел бы закурить, но Чимин вряд ли бы обрадовался, что он вернулся к вредной привычке.       В итоге они просто сели на кровать.       Никто не спешил нарушать тишину своим голосом. В ней не было ни особой атмосферы, ни тепла, ни уюта. Просто звенящая тишина. И она никак не способствовала заглушению гула в черепной коробке Юнги.       После сорванный вздох раздался сразу от обоих. И одновременно же они попытались заговорить.       — Мингю…       — Чимин…       Оба не договаривают. Заминаются, глядя друг другу в глаза. Чимин кивает, как бы побуждая продолжать. Юнги отражает его движение.       — Мингю напросился на ночёвку к Гымсоку, — поясняет он, отвечая на не озвученный вопрос.       Чимин рассеянно дёргает головой.       — Ты мог бы сказать… Мы редко видимся наедине.       Юнги рассматривает его профиль. И кажется, он уже ложился спать, когда пришло сообщение. Под глазами залегли тени — днём он скрывает их косметикой, но сейчас видно больше.       — Ты говорил, что вы с Чонгуком планировали поход на какой-то фильм. — Юнги пожимает плечами.       — Я бы отменил, — осторожно спорит Чимин, бросает быстрый взгляд. Не веришь?       Он уже давно не верил.       — Да брось, — отмахивается Юнги. — Нет нужды отменять договоренности из-за одного свободного вечера.       На самом деле ему бы хотелось. Хотелось отмотать время вспять, чтобы услышать заветное: «я всё отменил, давай увидимся». Но этого не случилось, а в итоге Юнги просто лежал в постели, душа внутри ревность, заталкивая её поглубже, чтобы не смела высовывать нос.       Как и ожидалось, никакое объяснение не перекрыло бы кислород этому мерзкому существу, живущему внутри. Оно стало пугливым, всё реже выходило на свет. Зато в темноте позволяло себе выбраться и затопить сознание своим чавкающим рокотанием и голодным урчанием.       С каждым днём оно просило выпустить. А Юнги с каждым днём всё сильнее отгораживался, чтобы не допустить новой трагедии.       — Просто в следующий раз скажи, если будет возможность, — тихо просит Чимин. Его пальцы как бы невзначай касаются холодной ладони Юнги. Тонко вздрагивают, прежде чем смелее скользнуть по коже и сцепиться в замке.       — Ты выглядишь уставшим, — шепчет Чимин.       — Я такой и есть, — Невесело усмехается Юнги. И медленно, очень опасливо кладёт голову на чужое плечо.       — Можешь отдохнуть. Ложись.       Чимин не снимает плед с кровати. Не предлагает одежду, чтобы переодеться. Просто укладывается на постели и тянет Юнги ближе к себе.       На полуторке тесновато, но так даже лучше. Чимин лежит на боку и Юнги напротив. Делит с ним одно дыхание на двоих. Снова затягивается молчание. Свет включен. Ток гудит в проводах. Юнги чувствует, как тело подрагивает. На миг он встречается взглядом с Чимином и вновь, в который раз понимает, как сильно скучает.       — Вернись, — просит он едва слышно. — Вернись ко мне, Чимин.       Тот ощутимо напрягается. А после дрожаще выдыхает.       — Я с тобой, Юнги. Я не уходил, — звучит бредово.       Будь Чимин с ним, не было бы так больно. Если бы он не ушёл, Юнги бы не потерял сон. Не потерял бы себя.       — Ты далеко. Ты где-то… не со мной.       — Больше ни с кем, — говорит Чимин.       Юнги выдыхает. Несколько секунд просто смотрит в его лицо. Линия челюсти, тень под глазами, уголки губ, которые перестали улыбаться. Всё в нём кажется одновременно родным и чужим. Он тянет руку, осторожно, как будто боится спугнуть.       Касается пальцев, потом плеча. Наконец гладит его по щеке. Чимин не отстраняется, но и не отвечает.       — Тогда почему я тебя не чувствую? — звук не выходит полноценным. — Каждый день ищу тебя, каждый день… Думаю о том, как мне вернуть тебя. — Он сглатывает.       Просто хочется быть уверенным, что ему ещё есть что возвращать. Есть за кого бороться. Пусть и с самим собой.       Юнги наклоняется ближе, прикрывает глаза и мягко, почти невесомо прижимается к чужим пухлым губам.       Поцелуй выходит смазанным, и он тут же жаждет повторить. Что и делает. Снова, а затем ещё раз.       И каждый становится более теплым, живым. Чимин не отталкивает, поддаётся. Внутри медленно разгорается пламя. Юнги ведёт рукой по шее, нежно гладит её, вызывая у Чимина мурашки. Он всё ещё далеко, а хочется убрать это дурацкое расстояние.       Юнги прижимается ближе, руками плотнее хватается за его талию и притягивает к себе. Углубляет поцелуй, становясь более жадным, задыхается в своём отчаянном желании.       Ладонь оглаживает бок, едва касается ягодицы, как вдруг, между их учащённо бьющимися сердцами возникают чужие ладони. Чимин медленно, будто через силу отстраняется, откидывает голову.       — С-стой, — тихо просит он. — Не сейчас…       Юнги нехотя открывает глаза. Он даже не сразу разобрал в чужом лепете слова, они совершенно не хотели складываться из звуков в слоги, чтобы затем обрести смысл.       — Почему? — сорванный выдох.       Его ладонь всё ещё касается мягкого бедра, но теперь кажется чужеродной. Будто она не должна там находиться. Не имеет права.       И это чувство затапливает с головой. Разве не имеет?       — Я не хочу сейчас, — говорит Чимин зажато, будто пугливо.       Несколько секунд они просто дышат в унисон. Воздух между ними густой, тянется, как патока, — тяжело вдохнуть, тяжело выдохнуть. Юнги медленно моргает, пытаясь осознать, что именно он услышал.       — Не хочешь… — повторяет он, будто пробует слово на вкус. — Я не пытался… Прости, я слишком быстро?       Чимин не отвечает сразу, глаза бегают, будто он ищет выход из комнаты без окон и дверей.       — Не в этом дело, просто… — он запинается, подбирает слова, после всё же выдыхает: — Я не хочу, чтобы это было как тогда.       — Как тогда? — Юнги хмурится. — На кухне? — уточняет он, потому что просто не находит в памяти других “тогда”, которых Чимин не хотел бы повторить. — Но Мингю же здесь нет, всё в порядке… — бормочет, словно нащупывая причины.       — Дело не в Мингю, — шепчет Чимин осторожно и отодвигается на постели.       Каждый сантиметр между ними начинает казаться пропастью. Чимин буквально выскальзывает из рук.       — Не хочешь… Что? Я не понимаю, — чуть громче говорит Юнги. Уже не вполголоса, без страха нарушить тишину. — Не хочешь… Сверху? Или… — болезненное осознание навязчиво пробирается в мозг.       — Не хочу снова чувствовать себя использованным, — отвечает Чимин вместо него.       Сердце гулко ухает вниз.       — Но я не пытался… — Он тянет руку, но Чимин отстраняется ещё дальше, вжимаясь в стену.       — Пожалуйста, не надо, — повторяет Чимин. — Ты понимаешь, на что это похоже для меня? — выдыхает, словно собирается с силами, чтобы говорить. — Ты молча заваливаешься ко мне ночью, не проходит и десяти минут, как ты… — он прикусывает губу, проглатывая окончание фразы. — Но ты делаешь это, чтобы стало легче тебе. Мы оба знаем, что это было не про нас. А про тебя.       Юнги хочет сказать, что всё именно про них, что это единственное, что ещё держит его на плаву. Хочет доказать собой, что сейчас это про чувства, это про любовь, про его тоску, про то, как ему больно без него.       Но язык не поворачивается — сказать «я просто хочу почувствовать, что ты всё ещё мой» кажется жалко, унизительно.       — Ладно, — спокойно отвечает он. Он придвигается ближе и тянется к чужим губам. — Так можно? — Целует нежно, ненастойчиво.       Но чужие губы не поддаются. Они сжимаются. А сам Чимин жмурится и кулаками упирается в его грудь.       — Пожалуйста, — шипит он. — Не надо сейчас, я тебя прошу.       — Я… Я не про это. Я просто… Скучаю… — выходит слишком тихо.       Тишина. Чимин молчит, а напряжение не спадает.       Юнги переваривает, препарирует все услышанные фразы и его разрывает на части. Словно просто причислили к числу самых отъявленных уродов.       — Ты меня больше не любишь? Не хочешь? — спрашивает он.       — Это не правда, — Чимин качает головой.       Юнги хмурится. Отодвигается на самый край постели. Он сбит с толку.       — Что я сделал не так? — спрашивает горько. — Как, по-твоему, я тебя “использовал”, если ты буквально был во мне?       Чимин открывает рот, делает вдох, хмурится.       — Скажи, Чимин, — требует жестче.       — Никак, — до странного скомкано говорит он. — Забудь.       Юнги поднимается, Чимин за ним. Хватает его за руку.       — Не уходи, — вырывается из его груди как-то отчаянно. Он не смотрит в глаза. — Останься, — тише. — Просто не нужно сейчас… Ладно?       Он делает шаг ближе, но Юнги уже не слышит. У него всё тело сотрясается, сердце клокочет где-то в горле.       — Не нужно «сейчас»? — он захлебывается возмущением. — А когда «нужно»? Сколько времени нужно, чтобы ты простил меня за одну оплошность? Год, два? Пять? Сколько мне ждать? Терпеть пока другой рядом и молчать? И не иметь даже возможности прикоснуться?       — Юнги… — Он всё так же не поднимает глаз, только ниже опускает голову, пряча лицо за отросшими волосами. — Ты можешь. Я п-простил. Но не сегодня. Просто не сегодня, — говорит отрывисто, заикаясь.       — Нет, не простил. Я, по-твоему, идиот?       — Я просто не могу.       Чимин отчаянно держится за его запястье, так крепко, будто не хочет удержать, а скорее, сдержать.       — Да почему? — он говорит громче, но голос хриплый. Будто он ещё в состоянии себя контролировать. — Я хоть раз сделал тебе больно?       Юнги знает, что делал. И не один раз. Но физически — никогда. Не посмел бы.       — Нет. — Чимин мотает головой.       — Тогда что со мной не так?! — горло саднит от крика.       Чимин отпускает. Пятится к кровати. Тишина. Только звук сорванного, резкого дыхания. Он пытается что-то сказать, но звуки не выходят. В нём слишком явно читается страх.       Сердце камнем рушится вниз.       — Ты меня боишься? — шепчет. — Почему тебе со мной страшно?       — Пожалуйста, не надо, — Чимин едва шевелит губами. — В прошлый раз я чувствовал себя… как… — он давится звуками, выходящими из горла. Будто не в силах сказать хоть что-то нормально.       Будто выдумывает ложь.       — Как? — требует Юнги, подходит ближе, пытается нежно коснуться его подбородка, чтобы он наконец поднял голову, но тот дёргается, чтобы избежать прикосновения и всхлипывает. — Почему ты плачешь? — выдыхает. Снова стыд. Но он ничего ему не сделал. Совсем. — Почему ты снова плачешь? — Юнги вцепляется в его плечи, трясёт, но Чимин закрывает лицо руками.       Под пальцами чужая кожа дрожит. Юнги хотел бы верить, что всё не так, как кажется. Хотел бы не чувствовать себя монстром. Но тишина в ответ никак не помогает. Чимин душит слёзы, едва шевелит губами. Часто дышит.       — Скажи хоть что-нибудь, — отчаянно просит он. — Скажи, что я не чудовище. Он отпускает его, но Чимин не убирает рук от лица, шепчет что-то неразборчивое.       — Ты даже не можешь посмотреть на меня? — глухо отзывается Юнги. — Настолько я тебе противен?       Резкий вдох срывается с чужих губ, он наконец поднимает голову, смотрит в глаза. Но лучше не становится. Он будто делает вдох, чтобы сказать, но нет. Ни слова. Ничего. Только бездонные, почти чёрные стеклянные глаза. Юнги видит в них своё отражение, и становится горько. Мерзко. Будто узнаёт, каким предстал перед Чимином.       Он отворачивается. Делает шаг назад. Хочет уйти, но предательская надежда, что его позовут, снова попросят остаться, все ещё теплится где-то на дне его опустевшей души. Но когда этого не происходит, телом овладевает все и сразу: страх, вина, обида, разочарование, гнев, слишком быстро перерастающий в ярость. Он не заслужил такого. Не заслужил, чтобы за слова наказывали так.       — Я тебя бил что ли? — разъярённо выплёвывает он, снова разворачиваясь к нему. — Издевался? Насиловал? Да что я сделал, чтобы ты считал меня таким уродом?! — грудная клетка горит от этой несправедливости.       Чимин крупно трясётся, застыв на месте. Глаза распахнуты. Рот едва приоткрыт, но он не отвечает. Только рвано вдыхает и выдыхает.       — Я всё для тебя! Я наизнанку выворачиваюсь, ты не видишь?! За что?!       Собственные глаза в миг влажнеют. Во рту мерзкий кислый привкус. Тело не слушается, не поддаётся никакой выдержке. Он налетает на Чимина, скатывается на пол, хватается за него, утыкается лбом в его живот.       — Это твоя благодарность? Это мне за то, что спас тебя? За то, что достал со дна? Мне стоило кинуть тебя там же, да? Скажи, Чимин. Мне стоило просто…       Чимин внезапно дёргается всем телом. Хватается рукой за рот, из его груди прорывается какой-то невнятный булькающий звук. Он пытается выбраться из его хватки, но Юнги не хочет отпускать.       Он не видит, что делает. Не слышит, что говорит.       Мир сжимается до стука крови в висках.       Чимин вырывается из рук, и Юнги машинально хватается за край рубашки, но ткань ускользает. Он падает на пол, цепляется за ноги, Чимин спотыкается и практически отпинывается.       Юнги истерично рычит и бросается следом.       — Стой! Куда ты?! — хрипит он, едва успевая подняться. Узкий коридор встречает плечи косяками, вешалками, всё валится под ноги, мешает, но Юнги рвётся за Чимином. В голове пульсирует: догнать, удержать, не дать уйти.       — Чимин… — стонет, когда распахивает дверь в ванную, и замирает.       Он видит, как тот стоит на коленях у унитаза, держится за край, спина ходит мелкой дрожью.       Звук рвоты глушит всё остальное.       — Что с тобой? — выдыхает Юнги.       Ответа нет.       Новый приступ тошноты — не слова, которых Юнги так добивался.       Чимин трясётся, слёзы стекают по щекам, губы побелели. Он кашляет, снова сгибается, тело выворачивает, пока в груди не остаётся воздуха. Юнги делает шаг, но его качает. Тянется к нему рукой.       — Что с тобой? Эй… Чимин… — он говорит и не узнаёт свой голос.       Чимин не поднимает взгляда, только пытается дышать, судорожно, будто каждый вдох отзывается в лёгких болезненным спазмом.       Шум в черепной коробке становится невыносимым. Юнги не слышит ничего, кроме него.       Из этой сводящий с ума какофонии вырывается тихий шёпот, больше похожий на мысль, чем на речь:       — Ты… беременен? От него?..       Слова висят в воздухе.       Чимин вздрагивает, медленно поднимает голову. Смотрит измученно, невыносимо уничтожено. Он порывается что-то сказать, но не выходит. Снова. И снова.       — У… — только и всего.       — Ты серьёзно? — внезапно обретает смысл. Так что Юнги горько усмехается, когда до него, наконец, доходит. — Какой же я идиот… — Он хватается за голову. — Ты просто… Просто залетел от Чонгука? Серьёзно?       В чужом взгляде — с ума сойти.       Отвращение. Чимин уродливо кривится. И протяжно, плаксиво, срывается на крик, когда подскакивает и толкает Юнги в грудь. Ударяет по плечам и выталкивает, давит на него и визжит — так болезненно, что всё внутри сжимается.       — Нет, пожалуйста, — выдыхает Юнги. — Нет, Чимин…       Но в чужом лице — звериное отчаяние и истошный, оглушающий вопль. Юнги не защищается. Даже не пытается. Кулаки Чимина обрушиваются на его грудь, на плечи, а он только стоит, не веря, что это происходит на самом деле. Он срывает голос, надрывает связки, становится почти нечеловеческим. Юнги делает шаг назад, потом ещё, спотыкается о порог, ударяется спиной в дверь.       Он видит слёзы, видит распухшие губы — и больше ничего.       — Прости, — выдыхает он, но слова тонут в шуме, не достигая адресата.       Крик Чимина уже не о гневе — о страхе, о боли, о том, что больше нельзя вернуть. Нельзя починить. Нельзя исправить, как не клянись.       Он дёргает за ручку, толкает сильнее. Юнги отступает за порог, ещё пытается цепляться за дверь, но Чимин со всей возможной яростью бьёт по его руками сжатыми кулаками и рвёт глотку. Вместо любых слов. Вместо обвинений. Вместо оправданий.       — Пожалуйста, — умоляет Юнги, захлебываясь в плаче. — Не надо, Чимин…       Дверь захлопывается перед его лицом. Он сползает на холодный пол, чувствует как грудь сдавливает. Лестничная клетка ещё звенит эхом от недавнего шума. А теперь на ней раздаются только глухие мольбы о прощении.       Мерные удары лба о металл хлипкой двери и глухой плачь по ту сторону.       Юнги знает, он там. В жалких сантиметрах, но уже за стеной. Уже не с ним.