Один догадливый мальчик

— Волнуешься? Не нужно, мой мальчик. Всё под контролем. Две недели миновало, словно по щелчку могущественных пальцев Правителя. Шёлковая пижама ласкала тело тысячей касаний, будто умоляя плюнуть на всё и остаться здесь, в пахнущей архонтом постели. В тихой квартире, где никто и никогда не нашёл бы его. Ах, ещё бы, шили и заказывали белоснежную пижаму именно под него — ведь теперь он спал здесь регулярно, порой не возвращаясь в свою квартиру несколько суток. Впитал в себя запахи, звуки, прикосновения тканей и кожи. Похоже, открыв для себя настолько тёплую и отзывчивую подушку для сна, Тесей не сумел с ней расстаться. Внутри пронеслось усмешкой — вот и славно. Ты действительно можешь помочь, отплатить и отдать. Ты вернёшься сюда, в его руки, сильные, тёплые и всемогущие, закроешь глаза и не будешь ни о чём переживать. Нужно лишь отработать сегодняшний день. Брут пронизывал взглядом площадь, на которой с каждой минутой становилось всё больше и больше народа. Из панорамных окон просторной квартиры архонта её было прекрасно видно — как и весь Полис, в принципе. Вид открывался, впору сказать, фантастический. Сегодня город блестел, красуясь в лучах зенитного солнца, словно бриллиант с тысячей граней. Флаги, солнечные блики, краски и блёстки: настоящая открытка, были бы только туристы, которые на неё купятся. Небольшой бокал с алкогольным тоником поигрывал в руке прозрачной горькой жидкостью, переливаясь в лучах света — в конце концов, нет ничего плохого в том, чтобы немного успокоить себе нервы. Снять накопившийся стресс. В последнее время Брут делал это чаще и чаще, а особенно в такие важные дни. Сегодня награждение. Сегодня — конец двухнедельной работе, вокруг которой он танцевал едва ли не с бубном. Сегодня всё должно пройти идеально. Быть может, поэтому едва приметная гниль тревоги снова подъедала сердце. Опять и опять. В последнее время регулярно. Где-то внизу шелестела широкими рукавами Деметра — анонсировала участников, одного за другим, тыкала микрофоном в их сияющие лица, и водила за собой толпу, словно на поводке, в ожидании главного. А здесь, в квартире, прохладно и тихо. Шершавые руки вдруг отозвались на животе, поднимаясь к груди тяжёлыми объятиями — архонт ласкает, любит, не умеет наглядеться. Одним движением Тесей прижал его к себе спиной, вырывая из неоформленных тревожных дум, правая рука скользнула к лицу, оглаживая по шее и напряжённой челюсти. Он одет лишь наполовину, в одни только брюки. Крепкий, сильный и тёплый, изрезанный шрамами былой мучительной жизни — самый заметный проходит через рёбра до груди. Всякий раз желая спросить хоть об одном из них, Брут осекался — рано, нельзя. Не провоцируй, не дёргай. Он сам расскажет, когда будет готов. Разве не этому ты научился совсем недавно? Всё требует терпения, даже Правитель. Он может вспылить, рассердиться и швырнуть что-нибудь, выпустив пар. А потом снова будет безопасным и мягким, как сегодня с утра. Это естественно и законно, он устаёт, он нервничает, ведь платина — это бремя, вопреки солнечным мечтам младших статусов. Иметь полный спектр эмоций далеко не столь прекрасно, как кажется. Если он злится, то ты в чём-то не справился: недостаточно нежный, недостаточно интригующий, недостаточно удобный. Твоя задача проста — иметь терпение, быть ласковым и податливым, а также знать, когда вовремя замолчать. Разве много? Лишь чуточку больше правил в ежедневный быт в обмен на бесконечное обожание, в котором впору купаться. Брут любил правила, это никогда не было проблемой, когда всё подчиняется распорядку и слушается тебя. Да, в этом они определённо были очень схожи. Этим утром Тесей прекрасно выспался, и теперь, улыбаясь самому себе, был готов, кажется, свернуть горы. Великолепное зрелище. Про Брута того же сказать было нельзя. Хриплое дыхание отдалось за спиной, откликаясь повсюду, покалывая в ушах, а мягкий, низкий, гудящий спросонья голос пробирался между извилин, окутывая трепетом. Бруту до сих пор было трудно поверить в это. Он и правда находится здесь. Он спал в этой постели. Вчера его трахали на этом самом покрывале, вжимая в подушку головой, чтобы та поглотила любые крики. Брут цеплялся за простынь, скулил, задыхался и касался подушек языком, неосторожно выскользнувшим изо рта. Да, это было вчера, откликалось по всему телу. Внутренние бёдра до сих пор чуть заметно подрагивали при любом неловком движении, а мысли об этом почему-то раздражали. Спал Брут сегодня плохо, и верилось во всё это сейчас с большим трудом. Всё вокруг казалось ненастоящим. Почему? — Ты мне это брось. Ни к чему тебе это с утра. — и, в одно движение вытащив из пальцев бокал с тоником, в одно мгновение опустошил его сам. Свободная рука обыскивала его под пижамой, нащупывая вчерашние следы лилового цвета, словно по памяти — от ключиц к животу и бёдрам, что только вчера изгибались под этой рукой. Брут прижмурился, найдя в себе силы оторваться от никчёмных суетных мыслей, и наконец позволил себе улыбнуться. От Тесея пахнет уверенностью и тяжёлым парфюмом, голос убаюкивает, а руки — укутывают в большое тёплое одеяло. Неспешным жестом, совсем незаметным, но легко читаемым, он велел фавориту развернуться — смотри на меня, ни к чему тебе эта дурацкая площадь, насмотришься ещё. Совсем рядом, вопреки алкогольным парам, отозвался вдруг знакомый сладкий запах. Внутри что-то почти по-детски хихикнуло: любимые пирожные. Да, те самые, что делает лишь одна кондитерская в городе. Они небольшие, мокрые и набитые шоколадной вишней. Брут всё ещё совершенно не помнил, когда успел рассказать Правителю о них. И, предвосхитив вопрос, Тесей довольно усмехнулся, не прекращая урчать в самое ухо так, что любые мысли вытекали из головы добровольно. Этот тембр было невозможно не слушать. Рука мягко прижала его за плечо к панорамному окну — жители Полиса редко смотрят наверх, чтобы хоть что-нибудь заметить, — Ты очень умный мальчик, Брут. Умный и находчивый. Ты две недели делал всё, чтобы награждение удалось на славу, и я ценю это, как никто другой. Сегодня всё будет хорошо, обещаю. Ты ведь веришь мне? — Разумеется. Кому, как не вам, мой архонт? — кокетливое выражение привычно выскользнуло на лицо, обратив к Тесею сияющий взгляд. Даже если где-то внутри тебе всё ещё страшно без видимых на то причин, что мешает просто поверить ему? Он всё знает. Он обещает. В шершавой большой руке Тесея небольшой десерт смотрится инородно, но Брут послушно открыл рот, прикрывая глаза чуть заметно — я доверяю, я приму от вас что угодно, только укажите мне, пожалуйста. Пирожное отозвалось на языке мягко и ласково, разливаясь по рту шоколадной сладостью и затапливая до ушей. Брут сомкнул тонкие губы, попытавшись ухватить покровителя за пальцы, но в ответ услышал лишь драгоценный раскатистый смех — держи карман шире. Сглотнул мягко, нарочито задержав десерт в горле, притягивая к себе хищное внимание, и озарил Тесея виновато-лукавой улыбкой, — Прошу, простите мне это. Не знаю, что на меня нашло сегодня. Впрочем, выступление Икара через час, у меня есть время прийти в себя, полагаю? — Правильно. — желанное одобрение зазвучало сродни поглаживанию по голове, когда ты ребёнок. Признаться, подобной роскошью Брут в детстве не располагал: что в приюте, что до него с нежностями от старших было туго. Теперь к руке Тесея он тянулся, словно кот за почёсыванием, хотя о том, как ведут себя кошки, знал лишь из учебников, — Значит так. Собирайся и беги на площадь, а я подойду позже. Мне надо побеседовать с Икаром тет-а-тет. Понял меня? После церемонии я буду очень загружен, так что времени у нас не будет в ближайшие пару дней. Развейся, мой мальчик, повеселись, выпей с коллегами — вы заслужили хорошо отдохнуть. Ты заслужил. Дальше всё было всмятку. Люди смешивались с солнечным блеском, шум площади подавлял любые дурные мысли. Он помнил, как ровным спокойным голосом рассказывал об Икаре в золотящийся микрофон Деметры, внутри себя уже зная: любое лишнее слово она растащит на слухи и сплетни, которыми этот город питается жадно и влюблённо. Полис жить не может без сплетен и драм: даже сто раз пережёванную историю про детский приют, известную всем слово в слово, они воспринимают как что-то новое из раза в раз. Вздыхают, цокают языками, утирают крокодиловы слёзы: как же так, всем было всё равно, уникальный талант, алмаз со свалки довоенной техники. Аж тошно. Они готовы целовать Икару руки только теперь, когда он большая шишка. Плевать им всем было и на талант и на него самого, пока их платиновый мальчик был никем. Не они собирали с ним летающую тарелку, желая найти его родителей, не они резали ножом волосы тем, кто залепил пушистую чёлку Икара жвачкой. Не они обнимали его и гладили по спине при любой неудаче, не они добывали для него печенье и не они падали с забора, расшибая колено, лишь потому что он позвал. Какое им может быть дело по-настоящему? Впрочем, грех было ворчать, когда вокруг все счастливы: вон как радуется Лия, перенимая эстафету по болтовне. Расцвела вся, светится солнцем, поблескивает телесными шиммерами на открытых плечах. Улыбается, ловит взглядом объективы и нарочито скромничает. Кокетливо убирает локон с лица, хлопает глазами, ножки держит вместе, изображая из себя примерную невесту. Несмотря на блядскую натуру Полиса, институт брака для него — святое, и образ невесты, белоснежной и полной любви, очень хорошо продаётся. Лия понимает, но живёт в иллюзии, продавая своё счастливое лицо и облик будущей жены, как самый дорогой бриллиант. А может и не понимает, кто её разберёт. Брут в последнее время всё меньше присматривался к другим людям - концентрации стало ощутимо меньше. Потом появился Тесей, и все, словно по волшебству, затихли в немом жесте почтения — тысячи рук изящно пролетают до самого левого плеча, замирая под углом, все затыкаются, гул утихает, а Брут стоит за его плечом, чуть поодаль, будто бы они вообще ничем не связаны. Внутри себя он, должно быть, знает, что свой фаворитизм Тесей никогда не обнажит, и будет прав. Это ведь не про безопасность. Это про игру на публику. Публику, которая растащит это на сплетни, чтобы потом ударить исподтишка. Это лишь способ обезопасить юного фаворита, объявив его прилюдно лишь своим учеником. Совершенно естественно. В конце концов, когда он бывал неправ, даже в таких мелких тонкостях? Думая об этом, Брут успокаивался и вновь обращал взгляд на величественную фигуру в блестящем плаще, что чуть заметно шуршит при ходьбе. Тесей статный, красивый и похожий на скалу из сверкающего мрамора. Движется неспешно и властно, словно лев в прайде, учтиво кивает в ответ на щелчки камер и едва заметно улыбается Деметре. Он возвышен над остальными, смотрит спокойно и уверенно, даже взглядом не выделяя своего мальчика, пряча их связь от драгоценного Полиса. Брут ловил этот взгляд, будто внутри себя пытаясь зачем-то его спровоцировать: ну же, выделите, зацепите, хоть прищурьтесь ради меня на мгновение. И вроде бы всё в порядке, но следом за ним своей пружинящей быстрой походкой выскакивает Икар. Он похож на солнечный луч, что бликует от каждого в этой безликой толпе. Его любимый комбинезон, незаменимая одежда для любого случая жизни — она нигде не мешает его перегруженному мозгу и самая приятная наощупь — выстиран и выглажен так тщательно, что аж хрустит. Лохматая чёлка кем-то заботливо убрана, тщательно зачёсана, но без толку — пряди порой всё равно непослушно топорщатся куда попало. Он до смешного высокий, даже дылда. Тонкий и изящный, словно всем своим ростом собирается когда-нибудь пробить Купол и удариться в небосвод. Он смахивал на цветок, что раз за разом переезжала техника, но каждый раз тот восставал из земли. Выскочив, словно зверёк, из широких стеклянных дверей, он еле как заставил себя притормозить в нужном месте, где заканчивается бархатная синяя дорожка. Проклятые колёсики. На лице сосредоточенность и волнение, заметное лишь тем, кто слишком хорошо его знает. Он чуть заметно хмурил брови, словно усилием воли пытался заставить себя отринуть все мысли, кроме самых важных — а это всегда было нелегко, с его-то дефицитом внимания. Тёмный взгляд бегал из стороны в сторону, будто пытаясь найти кого-то — и вдруг, споткнувшись о Брута, задержался и вспыхнул искорками. Нашёл. Пухлые губы сжались в искренней улыбке, а сам он, словно демонстративно, приосанился перед Правителем — мол, смотрите, это я, тот самый ответственный парень, на которого можно положиться. Одним взглядом задавал сотню вопросов, на которые тут же находил ответы сам. Всё, как Брут учил его: подбородок чуть повыше обычного, спину выпрямить, дыхание не задерживать, чтобы не быть напряжённым на фото. На удивление, всё запомнил и старался сделать как лучше. Платиновый статус посверкивал запретным плодом на груди, а вспышки камер ослепляли всех вокруг. Gloria. — И над чем же теперь будет работать Икар? — Тесей звучал мягко и едва ли снисходительно, тщательно разглаживая новенькую награду на комбинезоне. Чтобы держалась идеально. Вопрос, Брут был готов поспорить, с подвохом, едва ли на самом деле его интересует ответ до первых значимых результатов. Но внутри всякий раз вспыхивала надежда — быть может, дорогие ему люди наконец-то нашли общий язык? В последние две недели, после того самого дня, архонт разгрузил Икара, сняв почти половину из выделенных раннее задач. Отпустил вожжи, позволив команде хотя бы немного выдохнуть. Брут помнил, как на следующее утро поздоровался с коллегами, а в ответ на смурную моську Икара лишь беспечно улыбнулся: "Никто меня не переводит. С чего бы вдруг ты решил, что избавился от меня?". Радости тогда на его кукольном лице не было предела. Безмятежная сладкая сила в руках Тесея ласково потрепала Икара по плечу. Одобрительно, спокойно, но совсем иначе, нежели Брута. С еле заметным желанием приструнить, утихомирить, деликатно упаковать в рельсы общего порядка. — Я бы хотел найти формулу счастья. Толпа воодушевлённо взвизгнула от восторга и замерла в предвкушении красочного рассказа — ведь всякий раз, когда новая идея обуревает голову так, что та вот-вот лопнет, если не поделиться, Икар вдруг забывал о том, что он, вообще-то, интроверт. Тревога внутри, кажется, в конце концов улеглась. Как будто всё снова как прежде. Икар размахивал руками, бросив толпу в пламя рассказа — мол, всё в мире состоит из элементов, и стоит лишь найти один, тот самый, чтобы соткать счастье, как простую материю. Брут улыбался, спокойно и безмятежно, ведь теперь, кажется, больше ничего не приносило проблем. Где-то впереди маячил званый обед в честь Икара, на который, возможно, даже получится сходить. Потом — вероятно, хороший и совершенно нетрезвый вечер с коллегами из инноватики. Впору бы проставиться, так давно ничего ради них не устраивал. А потом, быть может, и в планы Тесея получится вернуться, когда тот позовёт снова, и всё действительно пойдёт своим чередом. На языке отозвался остаточный вкус мокрого десерта. За всеми этими планами ему следовало догадаться. Следовало прислушаться хоть к одному слову. Но Брут был, как и обычно, слишком увлечён своей рутиной, бесконечными ролями и аналитикой, чтобы заметить — это только начало. Время тянулось медленно, но, похоже, пульс прошлой жизни понемногу нащупывался. Брут помнил, как веселил всех на вечере, желая отринуть от Икара нежелательное внимание. Как отметил для себя, что Лидия, возрастная рестораторша, что прежде прохода Бруту не давала, теперь даже взгляд опасается отчего-то на нём задержать, не то что заговорить. Как кокетливо Ариадна, словно между делом, выспрашивала, какие ткани предпочитает архонт, и чем можно было бы удивить его. Как Нарцисс, то и дело подливая в чужой бокал новую порцию чёрного густого тоника, мурлыкал: «Заглядывай к нам почаще, всё будет по высшему разряду, ты же знаешь, ты особенный». Как подуставшая Лия то и дело метала расстрельные взгляды на случайных юных дев, что увивались вокруг Икара с глазами-блюдцами, не понимая и толики того, насколько же это бессмысленно — хотя бы потому, что он вновь погрузился в себя. Кажется, он попросил дать себе полчаса прежде, чем присоединится: мол, какая-то идея кружит голову и никак не может сформироваться. Так и не вынырнул назад, вроде присутствуя, а вроде и пытаясь спрятаться ото всех. Думает. Изобретает. Прямо сейчас позволяет работе мысли захватить себя. Даже, кажется, совсем ничего и не пьёт, позволяя Лии решать за себя все вопросы с людьми и купаться в блаженном внимании. Брут понимал и подневольно хихикал, отлично зная, как сильно такое щекочет изнутри — ты желанен, обожаем и незаменим, да. Хотя последнее не было правдой. Полис легко забывает лица, легко отметает то, что обожал ещё вчера, и влюбляется в тех, кого ненавидел пару часов назад. Брут покосился едва заметно на матовое золото, поблескивающее на запястье электроникой. Хорошо, что он в безопасности. Его будут любить всегда, его никогда не заменят. Он очень хорошо старается, чтобы быть идеальным для драгоценных сильных рук. Пусть сейчас они и не хотят его видеть. Пусть сейчас он и не ко времени. Ничего страшного. — Добрый вечер, мой друг. — о, этот голос Брут узнал бы из тысячи, ведь даже сквозь годы, прожитые в Полисе, чужеродный акцент, острый и грубоватый, так и не исчез из его бархатной структуры. Поблизости раздался густой благородный запах парфюма, схожий, наверное, с выдержанным вином. Если бы Брут, конечно, знал, что это такое. Еле заметный звон украшений на тонком запястье. Пышные чёрные рукава из нежнейшей ткани, полупрозрачный флёр, — Вы только посмотрите, как все без вас скучали. Им, похоже, дай только повод, чтобы облизать пятки кому-то, кто приближен к архонту. Никакого такта, хотя, казалось бы, такая тонкая тема. А сами вы как, всё ли в порядке? Хорошо ли спите? Признаюсь, мне было за вас беспокойно. Вы совсем пропали из инфополя, хотя, похоже, ваш милый друг скучает без вас по-настоящему. — О, Иоланта. — внутри что-то расцвело от одной только мысли об этой женщине. Она всегда играла в этих дрянных постановках погорелого театра особенную роль. Бессменного зрителя, когда-то давно явившегося сюда извне. Кажется, когда мародёры оставили вместо Крепости, что в неделе пешего пути, выжженное пепелище, она явилась на порог и преклонила колено перед Полисом в присяге на верность. Сколько ей лет теперь? Брут знал, о таком даму спрашивать неприлично, но для любых лет выглядела она потрясающе. Опрятная пепельная причёска, убранная так, чтобы никому не мешать, чёрно-бордовый визуальный стиль, слишком перегруженный для Полиса, но оттого лишь более заметный в высшем обществе. Густое кружево, пушистая короткая матово-чёрная шубка, блестящие золотыми тенями глаза и спокойный, уравновешенный, даже ласковый вид. Удивительная дама с ярким реконским акцентом, она разделяла с Брутом его язвительное увлечение: наблюдать и собирать тайны. Составлять внутри себя портреты каждого, запоминать, видеть и владеть секретами. Вот только по-своему возвела его в абсолют. Вспыхнув так, словно встретил хоть кого-то нормального в этом параде тщеславия, Брут озарил её нежнейшим взглядом и оставил на тонкой руке в перчатке джентльменский поцелуй, — Что вы, что вы. В полном порядке, как и всегда. Безгранично ценю вашу заботу, мне её так не хватало. А что до меня — грех жаловаться, просто времени на праздные развлечения теперь в разы меньше. Я здесь ради Икара, а не ради их одобрения. Врал. Пусть и не откровенно, но хотя бы наполовину врал. Икар и его прелестный праздник, до которого ему, впрочем, нет дела, удерживал Брута здесь лишь наполовину. За вторую отвечало сладкое, янтарное чувство своей исключительной особенности: вокруг него пляшут, ему подыгрывают, заглядывают в рот, берут под ручки и с яснейшими глазами обещают всё самое лучшее, лишь бы замолвил словечко перед неподкупным, идеальным архонтом. Они подчиняются ему сами, ложатся под него, охотно предлагая любые свои ипостаси, и лишь одного знания было достаточно, чтобы от души повеселиться от происходящей вокруг ярмарки тщеславия. Брут отлично знал, что все они лгут, но эта маленькая ложь во благо помогала хоть ненадолго задвинуть в долгий ящик внутреннего едкого самозванца, прыщавого пухлого приютского мальчика — забыть о том, что всего этого он не заслуживает. Разве он не старался? Разве он не следовал правилам каждый день? Разве он не прекрасный гражданин и не вернейший эроменос? О, должно быть, дядюшка Птолемей сейчас кусал бы локти, осознавая, какую ниточку потерял — если бы, конечно, не сидел давным-давно в тюрьме под оковами стального браслета. Брут отбросил воспоминания за плечо — не сегодня. Иоланта, прячущая спокойный взгляд за тёмными очками — отлично зная, что в ином случае уже Брут начнёт разбирать её натуру на части — лишь сдержанно и тактично улыбнулась. — Разумеется, мой дорогой друг. Держу пари, теперь ваш график стал куда насыщеннее. Тесей не делает исключений ни для кого, даже для самых близких людей. — между пальцев в объятиях чёрной перчатки вдруг проскользнула визитка. Иоланта была старомодной, до сих пор присылала приглашения печатью. Изящный, тёмно-фиолетовый конверт из мягкой бархатистой бумаги, перевязанный лентой. Брут принял его без колебаний, — Но всё же. Если вдруг почувствуете, что не справляетесь, что вам нужно расслабиться — «Белая Лилия» всегда готова принять вас, как доброго друга. Как и всегда, строго конфиденциально и анонимно. Никто не узнает. Даже он. Конверт осел в одном из карманов его безумного новенького пиджака, больше не мешаясь: ни когда они втроём покинули званый обед, ни когда присоединились к инноватикам, что радостно выпивали в баре за окончание столь долгой и зубодробительной работы. Ни уж тем более когда Афина, явившаяся позже всех в удивительно элегантном наряде, сперва обвела всех строгим привычным взглядом, а потом, спустя секунду, рассмеялась, обняла смущённого Икара покрепче и растрепала за волосы: «Поздравляю, ты просто молодец, птенчик». Тот рассказывал, мерно вливая в себя рюмку за рюмкой — мол, встретил после награждения такого странного человека! Не иначе как того самого Барда, о котором ещё в детских учебниках написано. Как живого, в плаще, шляпе, с гитарой — разве только постаревшего и чуть стоптавшегося от времени. О том, как получил от него приглашение за Купол, и как до сих пор не может в это поверить. Едва ли тогда Брут принял это всерьёз, ведь Тесей наверняка знал бы об этом, он ведь ничего не упускает. Но слушать восторженный сбивчивый треск Икара, с другой стороны, было одно удовольствие. Он лепетал, перебивая себя самого от поспешности мысли, размахивал руками в поисках своей формулы счастья, много обнимался и трещал о том, какие же все молодцы и как же он всех любит. От него всё ещё исходил настойчивый запах сублимированных фруктов, тех, что продаются в автомате в холле Института, и чистой человеческой радости. На лицо до сих пор был уставшим - порезанный на части сон, как ни крути, оставил свой отпечаток. Икар прикладывался Бруту на плечо, бормоча о том, как соскучился, вспоминал не к месту общие шутки, но всякий раз, будто подневольно, возвращался опять к теме безумца с площади. Словно тот, заложив в голову что-то очень особенное, гипнотическое, отказался его отпустить. Впрочем, это же Икар — разве такое для него в диковинку? Он всегда был таким, уцепившись за новую вспышку идеи, неспособен жить чем-то, кроме неё. Что ж, значит, это очередная безумная идея. У него таких много в карманах лежит. И именно за одну из таких идей им двоим теперь предстояло бороться, и не с кем-то там, а с Тесеем, что прямым текстом велел не мельтешить вокруг него какое-то время, пока не окликнет. Это претило привыкшему слушаться с полуслова Бруту, но деваться было некуда. Возможно, потому что идея и впрямь, при должной обработке, вышла бы во что-то удивительное. А может быть потому, как Брут любит этим идеям потакать, пусть и всякий раз закатывает глаза. Он предпочитал не отвечать на этот вопрос, даже когда задавал его сам. — И всё же, Икар, мне кажется, что ты немного идеализируешь эту… — КРЫЛЬЯ! Неужели было куда от этого деваться? Неужели был другой путь, кроме как начать слушать? Брут таких не знал. Во взгляде напротив горел сноп белоснежных искр, пухлые губы сжались вишенкой, а дыхание ускорилось чуть ли не вдвое — так Икар старался докричаться, так надеялся, что Брут поймёт, как и всегда. Вцепился Бруту в плечи, пробираясь своим громким искристым взглядом в самое сердце и отказываясь отпускать, пока его хотя бы не выслушают. Исчезнув на целый день, теперь жаждал понимания. Когда Лия сказала, еле сдерживая панику, что он ушёл за Купол, Брут сперва не поверил. Только потом стали складываться беспокойные части ужасного целого: с похмелья Брут проспал неприлично много, тем более, архонт так до сих пор его и не вызвал. Потом он провёл в одиночестве фантастический блаженный день, выпил кофе в любимой кофейне, подшил у Ариадны костюм, подаренный Правителем — тот был тесноват, а так быстро сбросить вес не получалось физически. Наконец-то добрался до занятий йогой, пусть и не сумел расслабиться, то и дело косясь на браслет — вдруг в следующую секунду завибрирует и снова сорвёт его с места? А напоследок стал желанным гостем в семейном гнезде Икара и Лии, приглашённый по старой привычке поиграть во что-нибудь из виртуальной реальности снова. Всё это время Икар на связь не выходил, и это казалось естественным — разве не он любит порой настолько погружаться в себя, что забывает о времени? Наверняка забился куда-нибудь в дальний край полигона и возится там, функционируя на одном сахаре. Поэтому, когда Лия нехотя призналась в том, куда этого платинового дурака понесли ноги, сердце на секунду замерло от ужаса. Нет, деваться определённо было некуда — он вернулся из-за Купола с чем-то поистине невероятным. Этому взгляду Брут никогда не умел противостоять. Замирал по струнке, уставившись глаза в глаза, задерживал дыхание и весь обращался в слух, словно по мановению волшебной палочки. Вбирал в себя очередную сумасшедшую идею, чувствуя, как она разливается теплом по груди, и раскладывал её по полочкам в чертогах разума. Он мог сколько угодно полировать всё вокруг скепсисом, фыркать и закатывать глаза в демонстративном снисхождении, но внутри себя уже знал, как, что и в каком порядке презентовать. Знал, как это будет выглядеть, и каким удовольствием будет их собрать. Если, конечно, бюджет выгадают. А выгадать его не всегда простая задача даже для фаворита. Поэтому, должно быть, стоило им только войти в кабинет в обход Сенеки — бедолага, кажется, отошёл за кофе всего на пару минут — Брут, встретившись со своим Правителем глазами, торопливо беспокойно сглотнул, прижав к себе чертежи покрепче. Отлично ведь понимал, когда стоит заткнуться и слиться с окружением. Лучше Икара уж точно. Гораздо лучше видел, когда Тесей не в настроении для всех этих фокусов, взбалмошностей и мелких безумств. Холодный серый взгляд тщательно обвёл Брута с головы до ног, прорезая голову бессловесным выражением: «Надеюсь, то, с чем ты явился, будет стоить моего времени. В ином случае - твои проблемы». Брут отлично знал, как придётся отвечать, если что-то пойдёт не так, но почему-то всё ещё чего-то боялся. Сколько бы Тесей ни велел ему перестать — тревога не уходила. Всякий раз возвращалась этим бесполезным чувством, которое впору бы загнать под золото, всё же оно позволяет порой слишком много. Чувством, словно не человек ты больше. Ты - лишь мясо и кости, мерзкие, вшитые друг в друга, доступные всем и непригодные в пищу никому по существу. Архонт каждый день делает ему одолжение, а он — только подумайте — крылья притащил. Неблагодарная дрянь. Ему должно быть стыдно. Только такие мысли внушал сейчас этот взгляд. Разумеется, презентация провалилась. Глупо было бы думать иначе, хотя Икар не глупец — напротив, блистательный гений, пусть и путающийся порой в собственной рубашке и социальных связях. Вот только он не знает всей картины. Не знает, как сильно архонт ненавидит даже поднять голову к небу. Не знает, чего стоит каждое его пробуждение в широкой постели глубокой чёрно-синей ночью от очередного рвущего на части кошмарного сна. Когда он давит в себе внутренний крик, лишь бы не показаться слабым, и закрывает лицо, перекошенное эмоциями, руками. И уж тем более не знает, как сильно, фанатично, преданно и безмерно Тесею дорог его Полис. Единственный, пожалуй, его настоящий ребёнок, на алтарь которого можно положить всё на свете. Смысл всей его рваной, терзающей жизни. Икар не виноват, ему просто неоткуда знать, как это бывает. А Брут знает. Ведь именно он всякий раз оказывается рядом: касается невзначай руки, если небеса слишком яркие, еле заметно заземляя. Обвивает тёплыми руками после кошмарного сна в густой постели, убеждая — всё в порядке, всё под полным контролем, прошу, не бойтесь, я здесь, с вами, я никогда вас не оставлю. Гладит по взмокшему от ночного ужаса виску, спокойно и нежно что-то шепча. И любуется светящимся алмазом посреди пустоши вместе с ним, порой вкрадчиво расспрашивая — а как же всё это строилось, как всё было там, в самом начале? Иногда, очень редко, в такие моменты Тесей решается раскошелиться на рассказы, и это высшая точка гонки Брута за доверием. А теперь этот человек, наступивший на идею крыльев, словно на битое стекло, обрушил на Икара сдержанную, но очень заметную злость: да кто ты такой, чтобы просить об этом? Кто такой, чтобы покушаться на целостность неба, что я зашивал днями и ночами в своей голове? Кто такой, чтобы спорить о том, в чём ничерта не понимаешь? Тесей взял его массивной ладонью за шиворот, как щенка, и сжал покрепче, чтобы точно услышал. Надавил, стиснул, заставляя почувствовать даже издали, как внутри плещется раскалённая лава. Повернул к себе, поправил, негласно веля смотреть в глаза, а не себе в мысли, как обычно. Икар противился, спорил, вспыхивал: пытался отстоять свою идею, в упор не понимая, что же не так. Брут молчал. Врос всей своей низкорослой фигурой в стеллаж с заветной синей бутылкой, что поблескивала рядом своим горьким азартом. Сжал кулаки в попытке проснуться, запустить усталый разум и выработать план «Б» из немногого, что есть. Из желания Тесея держать всё под контролем, понятного и объяснимого. Из стремления Икара сделать жизнь людей лучше, простого и человечного. Соединить, спаять и изобразить хотя бы подобие компромисса, что позволит им не подраться прямо здесь. Заявить о себе было страшно, ведь между ними двумя отчего-то летали молнии, которых прежде Брут никогда не замечал. Словно ещё секунда, ещё лишняя капля — и Тесей просто сломает платинового мальчика пополам от странной, избыточной злости. Внутри гнездилась сила, которую удержать за мягкими львиными движениями было всё труднее, и ни одним своим пылким словом Икар не помогал. В чём дело? Брут не знал. Знал только, что следует вмешаться. — Разрешите мне? — Брут знал, когда вовремя подать голос, подскочить к столу и услужливо предложить выпить. Знал, сколько налить и до какой части стакана. Знал, насколько кротко, но в то же время уверенно нужно звучать, чтобы его, если бы и не приняли на веру, то хотя бы выслушали, — Внести уточнение. У меня есть предложение, что будет выгодно для всех, всего лишь стоит внести изменения в один маленький параметр. Высоту. Он знал, с каких слов лучше начать, каким тоном заговорить и что вычеркнуть, чтобы было удобнее. Знал, что Тесей, опрокинув в себя алкоголь одним махом, уже внимательно слушает, одним взглядом выражая: «Удиви меня, мальчик». Внимание приковано. Знал, как, проскользнув за спину, вовремя еле заметно коснуться плеч, надавив на напряжённые точки под плащом — те самые, где он больше прочего перетруждается, почти что у самой шеи. От пары удачных нажатий Тесей тут же расслабляет спину, ворчит очарованно, почти что рокотом, прижмуривается и забывается, а всем вокруг себя позволяет много больше обычного. Бывало, что Брут выпрашивал так что-нибудь, вовремя помурлыкав на ухо. Нечестно, но разве не все в плюсе? Он знал, как аккуратно присесть на край стола, изобразив взгляд, полный восторга и исступления перед перспективами впереди - мол, вы только представьте, разве не прелесть? Знал, как заглянуть в глаза — лукаво и влюблённо, с безграничной ангельской верой в своего архонта, что ни на йоту, так-то, не была ложью. Взгляд выражал честное, но вычурное: "Я верю, вы поймёте меня и примете решение, я всегда верю, ни капли не сомневаюсь". Чуть заметно коснуться его пальцев, метнуть трепетный благодарный взгляд, полный надежды, когда Тесей наконец начинает незаметно улыбаться. Икар, должно быть, всего этого и не заметит — слишком волнуется о своём замысле, слишком погружен в себя. А архонта всегда забавляла эта странная игра, хождение по лезвию при посторонних, случайные жесты и касания, что зажигают внутри огни, а прочим не видны вовсе. Брут прекрасно знал, что они получат своё, пусть, быть может, и не сразу и не в полном объёме, как планировалось. И отлично знал, что послушно, на лёгких ногах, вернётся сюда, как только Икар пойдёт спать. Объяснять, что никто не покинет двух метров высоты. Убеждать, что Икар действительно хорошо это понял и сделает так, как должно - уж он-то приглядит. Садиться на колени. Расплачиваться за дерзость. Сегодняшней ночью, спустя две недели, Брут проснулся без причины. Одинокая широкая постель, белоснежная пустая квартира в жилом блоке Института, где сотрудники живут в зависимости от статуса. Красивая, широкая, но сейчас отчего-то ужасно бесполезная. Должно быть, потому что одна из ненавистных ему вещей — это спать в одиночестве. Даже в прежние времена, до того самого заветного поцелуя в лифте, Брут то и дело тащил сюда кого-нибудь, с кем выйдет на раз разделить постель. Всё для того, чтобы дать себе возможность озарить кого-нибудь с утра ясной улыбкой, подшутить или принести кофе. Стать милым и ласковым партнёром на утро и хорошим любовником на ночь. Не дать мыслям, что прячутся в углах, возобладать над собой и забраться в голову скользкими касаниями. Должно быть, поэтому теперь, пригревшись к могущественному горячему телу в спальне архонта, Брут голодал от одиночества. Изнутри словно что-то гнило наживую, разъедая и прожигая в желудке перфорационные дыры. Тревога. С того момента, как получилось в последний раз выхватить из уст Тесея крохи любви, прошло непростительно много времени. Подробности были размыты: он помнил холодный рабочий стол, отзывающийся на щеке, болезненное желание, колющее по телу, чужую руку на загривке, вдавливающую посильнее. Глубокую ночь и сияющий Полис за панорамным окном. Помнил заветное, властное: «Ты отвечаешь за это головой, мой мальчик, не подведи меня». Брут поёжился, хоть и вовсе не от холода, и заставил себя подняться на ноги. В зеркало на него смотрел нервный бесполезный мальчишка с лезущими наружу кругами под глазами — со сном в последнее время не ладилось вовсе. Крылья, игры, тусовки, работа. Вот только теперь любая прежняя радость оставалась осадком в подкорке мозга: он охладел, а ты знать не знаешь, в чём провинился. Ты тут веселишься, забиваешь себя дешёвыми эмоциями, хотя прекрасно знаешь правду. Всё скоро треснет и рухнет. Ты самозванец. Ты должен понять, ты должен найти, нащупать всеми правдами и неправдами. Почему он больше тебя не зовёт? Почему избегает, почему не ищет контакта? Почему больше не зовёт хорошим мальчиком? Может, ты рассердил его или обидел? Может, ты поправился в рёбрах, и перестал ему нравиться? Может, просто надоел? Почему, почему, почему? Обессиленный, Брут оделся и почти по инерции заставил себя покинуть такой неуютный дом. Место для чего угодно — для вечеринок, случайных связей, бесконечных гостей. Но никак не для самого Брута - это место просто никогда не было родным. Если так подумать, то едва ли в Полисе было место, что было бы создано только для него. Ему и прежде вечно казалось, что ещё один такой день, и он снова проснётся в приюте, а то и хуже — до него. В то время, когда странный дядюшка, которому его отдала мама, учил его воровать из кармана, жалостливо дурить прохожих, играть в карты и возвращаться домой всякий раз, когда его снова на что-нибудь выменяли. Брут хорошо помнил: он должен стараться, чтобы любили. Чтобы хвалили за украденные вещицы, за острый глаз, а порой за то, что своевременно замолчал. Чтобы ни в коем случае не разозлились, ведь нет ничего страшнее, чем кого-то подвести. Не облажаться. Держать руку на пульсе. Знать наперёд, чего от тебя хотят - не получается. Перед усталыми глазами открылся отдел инноватики, окутанный белым сиянием пары лампочек: кажется, кто-то снова забыл выключить свет на ночь. Если Брут поработает, хотя бы немного, над недавно выпущенными крыльями — поищет баги, отрегулирует, причешет, если угодно — то эти мысли хоть ненадолго уйдут прочь. Смурные, тяжёлые, но не умеющие сформироваться до конца. Потому и такие бесполезные, ведь их даже проработать не выйдет. Подчинить порядку и логике, как любые внутренние конфликты, как у него всегда отлично получалось. Трудно разложить на полочки то, что даже из рук-то твоих выскальзывают. Впрочем, работа в лаборатории всегда помогала лучше всего остального, и Брут сделал несколько шагов вглубь, туда, где стоял рабочий образец — на нём обычно пробовали всё новое. Вот только сегодня он явно не был здесь первым, и это, признаться, почти что в два часа ночи стало открытием. — Икар? Ты что здесь делаешь? — вокруг валялись фантики от сублимированной клубники, пустая банка из-под энергетического тоника с апельсином и бесконечные мелкие инструменты. Икар хмурился, но вовсе не со зла, а скорее от сосредоточенности — он старательно, с усердием истинного учёного, рылся в софте, электронной части крыльев, внося какие-то изменения. О которых ни с кем не советовался. В последнее время он стал жутко скрытным, и, пусть рекламную кампанию крыльев уже запустили и даже продали первые экземпляры, ему снова чего-то не хватало. Должно быть, внутри себя Брут догадывался, чего, но малодушно не решался заговаривать об этом первым. Чёлка была собрана в мелкий хвостик на лбу с помощью яркой резинки, а верх комбинезона валялся за спиной, оставляя острому вниманию Брута лишь белую майку, испачканную топливом, и красивую изящную спину под ней, — Ты хоть знаешь, который час? — Могу спросить тебя о том же. Почему ты не с… — Икар проглотил последнее слово почти стыдливо, и тут же принялся второпях прятать за спиной инструмент, словно нашкодивший ребёнок. Что-то не так. Черничные глаза непослушно забегали туда-сюда, улыбка вылезла неуместно, почти виновато. Впрочем, сдулся почти сразу, ведь прекрасно знал, что от Брута нет смысла прятать личные тайны. Он ведь всегда заподозрит, увидит и спросит. Беспрекословно опустив руки, Икар глубоко вдохнул и, подняв решительно взгляд, вытаращился вдруг, — Слушай. Я бы очень хотел сказать, но не знаю, готов ли ты слушать. Это очень важно и пока должно оставаться тайной. Я могу доверить тебе секрет, а, Брут? Обещаешь молчать? Если ты не готов, то просто скажи, и я справлюсь сам. Но это слишком важно, чтобы другие узнали. Обещаешь мне? — Ох, обычно с таких слов всегда начинаются неприятности. — вздохнув безлико, Брут обошёл конструкцию и, сев с другой стороны, запустил руки в благостную электронику. Он ещё не сказал, но точно знал, что обещает. Да, такие слова всегда порождали проблемы, но Брут не помнил, чтобы жалел хотя бы об одной из них. Крылья бессловесно поблескивали в свете ламп, негласно являясь их третьим собеседником. Надо было признать, из всех его безумных идей, что Икар либо бросал на полпути, либо выкручивал до выгорания, эта была самой…красивой, что ли. Было в этом нечто бесконечно поэтичное. Ведь кто угодно предпочёл бы реактивный ранец, или хотя бы летающие доски, нежели старинный образ крыльев из пыльных рваных книжек. Интересно, он это сам, или Изгои подбросили столь странный визуал? — Ладно, я обещаю. Рот на замке, ты меня знаешь. — Никогда не сомневался в тебе. Знаешь. Когда я встретил Барда на площади, он позвал меня наружу, пообщаться получше. Я никак не мог отказаться, ты же сам знаешь, он ведь легенда, интересно ведь. Но дело не в этом. Оно в том, что я там повстречал девушку. Её зовут Муза. Подробно не буду, это бессмысленно, но знаешь, я никого раньше похожего не встречал. А она мне и говорит... Вопросы размножились в голове со скоростью бактерий, пока Икар вёл свой сбивчивый, но в меру сосредоточенный рассказ. Какая ещё девушка? Какие ещё полёты? А как же Лия? Как же свадьба? А вдруг он и правда влюбился в какую-то дикарку снаружи? Что он задумал, на что готов пойти ради неё? Значит ли это, что идеальный мир снова под угрозой? Нет, нет, пытался утихомирить свой разум Брут, не будь дураком, слушай дальше. Икар сперва торопился, но когда понял, что его слушают, принялся звучать тихо и даже виновато, словно чувствуя нутром, какие беспокойства сейчас проносятся у друга в голове. О том, как, повстречав её, почувствовал, словно у него всю жизнь была сестра, с которой его разлучили. О том, как родилась идея крыльев, коптящая голову - легенда о мифическом тёзке не выходила из мыслей и обрела новую, фантастическую форму. О том, как Изгои высмеяли его, услышав о двух метрах ограничений, и о том, как, пожелав исполнить мечту странной девушки с пустоши, он прямо сейчас снимает с крыльев любые запреты. Всего лишь с одних. С рабочего образца, что он после завершения работ планировал забрать себе. У Лии были свои, жемчужные, блестящие переливами на солнце. У Брута тоже — ему подарили первым, погладив по сердцу исключительностью — с незаметной золотой отделкой, не броской, но благородной. А рабочий образец, к которому Икар прикипел, как к ребёнку, принадлежал по праву ему, и с этим никто не спорил. Впрочем, именно теперь вся эта дурацкая история с крыльями, в которые он упёрся рогами, наконец-то обрела смысл. Это ведь так похоже на его дурную голову. У него всегда была эта простая логика: если он может исполнить чью-то мечту, то почему бы этого не сделать? Никакая это не любовь — он лишь снова хочет помочь, если понимает, что способен. Что-то в сердце оттаяло на мгновение, заставив подневольно улыбнуться себе под нос, всё же он был неизменен. Крылья послушно пискнули, завершая процесс. Ограничение было снято. — Я хочу немногого. Я просто отнесу эти крылья наружу и подарю ей, а в образец возьмём любые другие. Нам это ничего не будет стоить, а она сможет воплотить в жизнь невозможную мечту. Исследовать, трогать облака, тянуться к звёздам. Всё, чего она хотела. Понимаешь? Прошу, скажи, что понимаешь. — всегда, когда Икар пытался достучаться, он пользовался беспроигрышной картой прикосновений. Нарочно или нет - оставалось только гадать. Сегодняшняя ночь не была исключением. Схватив торопливо Брута за плечи и вжав в одну из несущих колонн лаборатории, Икар вдруг мягко обвёл его за лицо обеими ладонями, словно пытаясь вложить эту мысль в голову. Положил обе руки на щёки, пригвоздив к себе взглядом. Мир вокруг замер непослушно, а сердце сжалось где-то под знаком статуса на мгновение. Лучистый взгляд был сосредоточен, как никогда. Икар был на все сто процентов серьёзен. Брут опасался даже пошевелиться, когда вдруг такой тяжёлый браслет долгожданно загудел вибрацией. Что-то на языке выругалось самым премерзким словом, что только получалось вспомнить его стерильным мозгом. Невовремя, как же невовремя, спустя две недели именно сейчас? Волнение, тревога и рваное дыхание перемешались большой ложкой. Икар бросил взгляд на гудящий браслет на чужой руке и смиренно, горько выдохнул. Будто сложил внутри себя два и два, — Умоляю тебя, Брут. Не говори ему ничего. Если он узнает, что я вообще выходил туда — не знаю, что будет, но точно ничего хорошего. Он и без того в последнее время ко мне отчего-то так предвзят. Это будет в последний раз, честное слово. Я отдам крылья Музе и сразу вернусь обратно, никто не узнает, если ты не скажешь. Брут? Мы же друзья? Прошу, говори со мной. — Полагаю, это будет ложью. — и, покосившись на назойливый браслет тяжёлым взглядом, Брут опустил руку вниз, убирая её за спину. Вибрация приглушённо завыла куда-то в колонну. Может, Тесей подумает, что он ещё спит. Или что принимает душ. Что угодно, лишь бы не отвечать сейчас, секунда в секунду, по первому свистку. Брут придёт так быстро, как только сможет, прибежит преданной собакой в тяжёлые объятия, что потребовались в столь поздний час, но неужели он не заслуживает вырвать несколько секунд прямо сейчас? — Ложью во благо для всех нас. И для Тесея тоже. Я даю слово. — Я даже не знаю, как благодарить тебя. — объятия опалили его беглым пламенем и странным подкожным теплом. Икар прильнул, обвив Брута обеими руками за спину, прижал покрепче, и даже сквозь слова Брут отлично представлял, как искренне и по-детски он сейчас улыбается всем своим кукольным лицом. Как жмурится в приступе облегчительного восторга, как мягкие губы растягиваются в улыбке, и как он весь начинает торопливо дышать от нетерпения. Кем бы ни была эта Муза, свои принципы Икар не предаёт, и не солжёт даже в мелочи, — Вот увидишь, всё будет хорошо! Обещаю! Брут поднялся в квартиру Тесея, полный смешанных чувств и совершенно не формирующихся ожиданий - что будет? Вибрация на запястье заткнулась, как только за ними сомкнулись двери лаборатории, и больше не воозвращалась к нему, будто Правитель махнул рукой. Икар убежал второпях, крепко сжимая в пальцах заветные крылья, а на прощание одарил повторным тёплым объятием - оно до сих пор отзывалось на плечах отзвуком тепла. Тревога становилась сильнее, бурля где-то внутри незаметно, но сегодня Брут был готов победить её, ведь теперь точно знал, что был здесь нужен. Что бы ни случилось, его снова вызвали, а значит, дали шанс хоть что-то исправить. Плевать на тайну. Кому она может понадобиться? Об этом даже понадобится думать, не то что болтать. Пропуск в квартиру сработал сам, только лишь браслет соприкоснулся с замком, а обнаружить Тесея в гостиной, идя по единственному горящему в доме свету, было уж слишком просто. Квартира была удручающе тёмной, и спрятаться в лучах светильников сейчас казалось хорошим решением. Брут очень скучал. И очень хотел вернуться. — О, вы только посмотрите, кто сегодня решил явиться. Садись-ка сюда, мой мальчик. Сейчас же сядь и выпей со мной. — Тесей рассмеялся, пусть и отчего-то совсем не весело. Он рвано двигался, тяжело хрустел плечами и никак не умел сфокусировать взгляд. Лава плескалась внутри угрожающе, нестабильно и неправильно. Что-то внутри Брута усмехнулось премерзко — неужели вы соскучились, драгоценный архонт? Неужели некому, кроме меня, поддержать? Впрочем, колкостей ненадолго хватило, очень быстро пришлось заткнуть их за собственный пояс: уж слишком легко выстраивалась в голове картинка случившегося. Раскрытый беспомощно домашний бар. Смятая постель, мелькающая в дверном проёме. Пижамные брюки - то единственное, что было на Тесее сейчас. Всё сложилось удручающе быстро: Правителя снова посетил кошмар, и, к сожалению, поддержать его и впрямь было некому. Он остался наедине со своим ужасом, и решил проблему так, как смог. Ох, Брут должен был догадаться. Должен был прийти сам, невзирая на холод. Внутри Тесея всегда гнездились свои тайны, и никогда он не был полностью откровенным - должно быть, опасался показаться слабым, даже мысли такой не допускал. Брут шагнул вперёд бесстрашно, словно бы хорошо понимая, к чему всё идёт, ласково улыбнулся, поймал взгляд. Как вдруг, проглотив невесёлый смешок, Тесей рявкнул так, что на мгновение дрогнули стёкла, — Сядь!! Всё вокруг стихло. Брут исполнил приказ тут же, считая секунды внутри ясной головы. Нырнул на диван торопливо, тут же чувствуя рядом блаженно родное тепло - архонт обрушился рядом, совсем близко, обдав его характерным горьким запахом выпивки. Кажется, сегодня сон был наиболее неприятным, и последствия теперь соответствуют. Начатая и уже наполовину выпитая бутылка почти тут же оказалась у Брута в руках, игриво плескаясь за толстым стеклом - пей. Отказать нельзя, Правитель смотрит на тебя, выжидает, испытывает, ждёт от тебя запоздалой поддержки. Брут выпил, сделал несколько торопливых глотков - должно быть, надеялся, что разум затуманится поскорее. Тесей рассмеялся снова одобрительным громовым рокотом и всего в пару ловких движений притянул фаворита к себе. Гостиный диван не чувствовался за обжигающим глотку тоником. Крепкий, сволочь. Слишком крепкий. Что ж, по крайней мере, это позволит быстро приглушить остатки тревоги. В следующее движение Тесей перетащил мальчишку на свои колени, вжав в себя, словно любимую подушку. Колкие огненные поцелуи с запахом алкоголя оставались на шее, властные руки откликались на спине, под надоедливым помятым пиджаком. Тесей зарылся носом в его шею, покусывая и ворча что-то едва ли разборчиво: о том, что соскучился, заждался, изголодался без него. Хотел бы, должно быть, Брут знать, за что же тогда его отлучали, чем был заслужен почти двухнедельный холод, может ли он сделать что-то, чтобы такого не повторилось? Вот только спросить не решался. Не сейчас. Тесею виднее. Ещё один глоток, и ещё, вопреки любому здравому смыслу, а лишь согласно воле его господина. Своей тяжёлой мягкой рукой он легко отодвинул любые потуги здравого рассудка, попутно неловко срывая злосчастный пиджак и вышвыривая его на пол. Ему чертовски сильно нравилась полупрозрачная сетка под ним, и в следующую секунду горячие руки были уже под ней, на покрытой мурашками коже. Брут смеялся, пытался в тревоге кокетничать, но на любую попытку что-то сказать Тесей кидался и заставлял замолчать, словно голодный зверь. Целовал глубоко и властно, словно пытаясь вытянуть из него суть. Рвано кусал за тонкие губы, оставляя следы, помечал привычно шею и ключицы, обнажившиеся для него по первому зову. В какой-то миг, удержав фаворита на коленях силой всего лишь одной руки, свободной приставил к губам горлышко чёртовой бутылки - пей, пей ещё, мой мальчик, доверяй, открывай рот. Брут подчинился не сразу, промедлив на пару секунд, и почти тут же стеклянное скользкое горлышко прорвалось в рот силой, вливая тоник в разгорячённую глотку и ударив чуть заметно по зубам. Глотать пришлось рефлекторно, лишь бы не задохнуться. Всё действительно выходило из-под контроля, очень быстро рассыпаясь в руках Брута на песчинки. Тоник безобразно разлился прочь, по подбородку, по груди, по чистым выглаженным брюкам, а Тесей всё не желал остановиться, не слушал мычащие просьбы сквозь стекло, вливал и вливал, пока бутылка не кончилась. Мягкая болезненная тяжесть побежала по телу, а любимые, долгожданные руки уже нетерпеливо расстёгивали на брюках такой ненужный ремень. Опустевшая бутылка жалобно звякнула об пол. Брут совсем ничего не мог уловить. Реальнось ускользала от него, и сделать было ничегошеньки нельзя. Только отпустить и плыть по течению, расслабиться и сдаться. Снова. — Разве я не сказал, что ты всегда должен быть на связи, а, Брут? — вдруг укусил за ухо, не как обычно, а рывком, болезненным и ярким, заставив пискнуть от случайных чувств. Брут хорошо знал, что дело не в этом, и находил в себе пьяные силы посмеиваться играючи. Конечно же, это лишь предлог, чтобы снова оторваться на нём, выплеснуть всё накопившееся и трахнуть так, чтобы завтра он никуда не пошёл. Его это устраивало. Устраивало до тех пор, пока отлучение от Тесея не продолжается. Пока он снова позволяет быть рядом. Пусть ему так и не объяснили причину, но, похоже, временному холоду конец, как и дробящему кости одиночеству. Голоду. Брута устраивало до тех пор, пока вниманием его кормили с ложки, и совершенно осознанно он вновь отложил в сторону любые вопросы. Внутри смешивались смешки и лёгкие, довольные стоны, самые первые, чуть театральные, что очень скоро перерастут в настоящие. Горячая ладонь скользнула на внутреннюю сторону бедра, вдруг накрепко сжав, должно быть, даже до синяка. Всё тело свело восторженной короткой судорогой, ну же, пожалуйста, дотроньтесь ещё, любите меня, желайте меня. Ноги рефлекторно сдвинулись под ладонью, заставив Тесея чуть заметно рыкнуть, — Не смей сдвигать ноги. Раскройся. В любом случае, до завтрашнего утра ты не выйдешь отсюда. В постель, Брут, сейчас же. У меня есть много планов на тебя. Фемида! Невмешательство! — О, ха-ха, и что же я скажу коллегам? — рассмеялся тот искусственно, издеваясь, должно быть, лишь над самим собой. Плевать на коллег. Никому не будет дела. Дело до Брута есть только здесь, только в этих руках, что будут его любить, как никакие другие. Что-то внутри колко болело, глухо, неслышно за пеленой золота и алкоголя, но юный фаворит заставил себя заткнуть это. По телу лилось сладкое, блаженное, невыносимо горячее чувство: по нему скучали, его хотят и любят снова, а значит, что бы то ни было, но свою ошибку он исправил. Да, порой Тесей бывал непредсказуем, но настолько открыт — впервые. Они и прежде напивались вместе, но теперь, похоже, он и впрямь развязал себе руки. И Брут желал отдать ему столько, сколько способны его тело, разум и душа. В конце концов, это то, что он должен делать. Он отлично знал, на что идёт, когда согласился, и намерен исполнить свой долг на все сто. Поймав вспышку возмущения и гнева в глазах Тесея, бросил в ответ его самый любимый взгляд. Жадный, зависимый и критически покорный, что каждый раз выбивал почву из-под ног Правителя, — Слушаюсь, мой архонт. Я здесь. Я никуда не уйду. На постель его швырнули рывком, не дав даже толком опомниться. Стоило только встать, как тоник ударил в ноги, заставляя куклой двигаться туда, куда велят. Тесей оказался сверху с какой-то ужасающей скоростью и набросился, словно изголодавшийся зверь на брошенное кем-то мясо. Задавленная его мягкой силой тревога не желала, чтобы день кончился так, но кто Брут такой, чтобы отказываться от внимания? Его руки зажали где-то над головой, не давая даже обнять, а смазки сегодня отчего-то казалось меньше должного. Тесей размазал её небрежно, одним размашистым жестом, не позволяя медлить ни секунды. Не дав разгорячиться пьяному телу под собой, просто забирая то, на что имеет полное право. Чувствуя, как каждый новый толчок, укус или глубокий, почти варварский поцелуй выпивает из него все силы, Брут заставил себя расслабиться. Отдать своё тело на откуп господина, а разумом оказаться где-то ещё. Тело чувствовалось размякшим, растекалось повсюду, смешивая внутри алкоголь и остатки беспокойства. Надо же, подумалось вскользь. Безобразный, вымазанный в алкоголе, липкий, грязный, но каким-то чудом всё ещё желанный. Стоит просто расслабиться и отдаться, ему ведь не трудно, ему ведь нравится внимание. Тесей брал его грубо и резко, не видя и не слыша ничего, кроме собственной воли и рваных вскриков юного тела под собой. Его запах окутал всё, постель, порванную сетку, разум и собственное «я» юного фаворита, утекающее сквозь пальцы. Его любят. Он нужен. Его выбрали. Этого было вполне достаточно, чтобы ни о чём не просить и ничего не говорить. Правая рука выскользнула из мёртвой хватки, впившись в простынь. Брут бросил на неё замутнённый взгляд, едва ли хоть что-то соображая. И отчётливо увидел, как электронное яркое золото замигало и, жалобно пискнув, погасло.