Запах Ванили, смешанный с Кровью...

— Я знал, что Вы, граф Бенкендорф, доберетесь до истины… — силуэт в плаще продвинулся вперёд. — Но Вы не успели… Александр продолжал сжимать кинжал в руке. Как этот человек…? А человек ли? Смог пройти через его жандармов? — Кто Вы? — вновь повторил Бенкендорф и вдруг сжал кинжал крепче, стискивая зубы. Да плевать кто он! Он безжалостно убивал дворян, рядом с ними сейчас лежит труп Трубецкого. — Но кто бы Вы ни были… Вы арестованы и Вас будет ждать наказание, — провозгласил он коротко и неожиданно холодный, ледяной хохот пробрал его до костяшек. — Боюсь, Вы не правы, генерал… — силуэт скрестил руки за спиной и вытянулся. Он сделал еще один шаг вперед, и Бенкендорф инстинктивно отступил назад. Атмосфера в кабинете накалилась до предела. — Я…Vampire. — сказал он на истинном французском, что графа передернуло. Опасения подтверждались. — Vous ne pouvez pas me battre… Да и прошу, не стоит таких жертв. Мне нужен лишь артефакт… — Бенкендорф лишь увидел из-за капюшона плаща убийцы тонкие, как нить губы. И тут они изогнулись в кривой усмешке, обнажая острые, хищные клыки. Сердце заколотилось сильнее. Он распахнул глаза. Черт… что за? — Какой артефакт? — если он угрожает Романовым, то граф непременно должен узнать о нём! — Почему? В чем повинны дворяне? Зачем ты их убиваешь? — но его вопросы остались без ответа; убийца даже не собирался ответить, только произнёс: — Тебя это не касается, генерал… — и глаза силуэта вампира… Вспыхнули ярко-красным светом. Разум Бенкендорфа, привыкший оперировать логикой и фактами, бился в панике, отказываясь принимать реальность. Клыки? Вампиры? Чушь, суеверия, сказки для крестьян! Он, генерал-адъютант, человек рациональный, привыкший иметь дело с фактами, а не с мистическими бреднями, вдруг оказался лицом к лицу с порождением тьмы, с существом, которое, казалось, сошло со страниц древних легенд. Но упрямые факты — мертвый Трубецкой, укусы на его шее, леденящий душу холод, исходящий от фигуры напротив, — кричали о том, что его убеждения рушатся, словно карточный домик. — Не может быть… Это ерунда! — прошептал он, скорее пытаясь убедить себя, чем вампира. Его слова звучали неуверенно, почти жалобно. — Неужели, Александр? — снова раздалась леденящая душу насмешка, словно эхом отзываясь в зловещей тишине кабинета. — Пора бы смотреть правде в глаза… Вы это можете, — хищно подчеркнул убийца, делая еще один шаг, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними. — Впрочем, — он остановился, казалось, оценивая его. — Вам лучше бы сейчас позаботиться о себе… — Что? — на выдохе спросил Бенкендорф, чувствуя, как спиной вжимается в острые края письменного стола. Бежать некуда. Звать жандармов бесполезно — этот монстр убил бы их прежде, чем они успели бы моргнуть. Оставалось одно — сражаться. Сражаться отчаянно, даже если это будет последним, что он сделает в своей жизни. — Однако неважно, я не дам Вам даже приблизиться к Императору! Вампир, кажется, усмехнулся и, не отвечая, бросился вперед с молниеносной скоростью, и Бенкендорф едва успел среагировать. В голове промелькнула мысль о глупости — как он вообще собирался противостоять этому чудовищу? Но времени на раздумья не было. Удар! Когти, даже не ногти, убийцы, словно бритвы, полоснули по плечу, разрывая ткань мундира и впиваясь в плоть. Боль вспыхнула, пронзая тело, словно раскаленное железо, но Бенкендорф сжал зубы, подавляя крик. Ярость и отчаяние переполняли его. Он шатнулся, чувствуя, как мир вокруг начинает расплываться. — Какая прекрасная кровь у Вас, граф… — промурлыкал вампир, облизывая окровавленные пальцы. — Вы полны жизни. Жаль, что Вам так скоро придется расстаться с ней… Обидно, очень обидно терять такие умы… — он вздохнул, но в голосе его прозвучало шуточное сожаление. Бенкендорф тряхнул головой, пытаясь прогнать туман, заволакивающий разум. Отрывисто выдохнул, превозмогая боль, попытался нанести удар кинжалом, но это было бессмысленно. Движения вампира были слишком быстры, слишком точны. Он вспомнил письмо Разумовского, в котором тот говорил о огромной скорости. Стало быть, правда. Вампир с легкостью уклонился от удара, играя с ним. Забавляясь его жалкими попытками. Еще удар! Когти вновь вонзились в тело шефа жандармов, на этот раз в бок, прорывая кожу и мышцы. В этот раз Бенкендорф не удержался от глухого вопля, сорвавшегося из горла. Он почувствовал, что в легких начинает предательски не хватать воздуха, как будто кто-то выкачивает из него жизнь. Александр попытался ударить кинжалом вновь, но тщетно — убийца перехватил его ладонь и сжал с такой силой, что кости хрустнули, подобно сухим веткам. Из глаз Бенкендорфа посыпались искры, а лицо исказилось от нестерпимой боли. Кинжал вылетел из руки, звякнув о паркет, а сам он отлетел в сторону, когда вампир, казалось, несильно толкнул его. Бенкендорф со всей силы ударился спиной о книжный шкаф. Александр распахнул глаза, пытаясь сосредоточиться на преступнике. Если не остановит — подведет государя. «Я рассчитываю на тебя, Бенкендорф.» — слова Императора промелькнули в голове, его образ прорисовался в мыслях. И что сейчас? Он подводит его… Предательски подводит! Бенкендорф стиснул зубы и рывком поднялся, облокачиваясь на книжный шкаф, ощущая, как его порывают раны. Граф, сотрясаясь, тяжело дышал. Кровь стекала и большими каплями капала на пол. Острая боль пронзала руку, лишая ее подвижности. — Ты чудовище… — единственно процедил Александр, перекрывая тремор в теле. Рваные раны прожигала адская боль. Но нужно подняться, нужно выстоять! Ему было больно дышать, каждый вдох отдавался острой болью в груди, но он не может сдаться. Внутренний голос кричал: «Беги! Спасайся!» Но Бенкендорф не мог отступить. Он поклялся защищать императора и Россию. И он не мог позволить этому чудовищу безнаказанно разгуливать по улицам Петербурга. Вампир рассмеялся и этот звук был холоднее зимней стужи, а после Бенкендорф едва успел увернуться, когда когти вампира полоснули его по щеке, оставив три глубоких кровоточащих пореза. — Я? Забавно такое слышать от тебя… А ты, разве нет, граф? — прозвучал насмешливый голос, словно эхом отзываясь в оглушающей тишине. Упырь медленно надвигался на Бенкендорфа, и генерал чувствовал, как леденящий душу холод пробирает его до самых костей. — Les gens sont les mêmes monstres… Французская речь, произнесенная с изысканным акцентом, точно лезвие, вонзилась в сознание Бенкендорфа, размыто, но болезненно задевая какие-то потаенные уголки души. Люди — те же монстры… В этих словах заключалась страшная правда, с которой он всегда старался не сталкиваться. Инстинктивно отшатнувшись в сторону, он нащупал здоровой рукой тяжелый бронзовый подсвечник на письменном столе. Холодный металл словно вдохнул в него каплю сил, разгоняя липкий туман отчаяния. Ярость вспыхнула в его глазах — он не позволит этому чудовищу сломить его, он будет сражаться до последнего вздоха. Короткий, яростный, отчаянный, но удар. Бенкендорф вложил в этот удар все оставшиеся силы, все свою ненависть и презрение к вампиру. Подсвечник со свистом рассек воздух и со звоном врезался в череп убийцы. Что-то хрустнуло, и вампир отступил назад, зарычав от боли и ярости. — Неправда! — с криком бросил Бенкендорф, чувствуя, как по лицу стекают струйки крови. Вампир, словно взбешенный зверь, взревел и, схватив Александра за плечи, с силой сжал, будто стремясь раздавить в объятиях. Граф почувствовал, как ребра трещат под чудовищным давлением, а в глазах темнеет от боли. Затем, как тряпичную куклу, убийца выкинул его из кабинета, в темный и холодный коридор. Бенкендорф рухнул на пол, как подкошенный и мир вокруг закружился в бешеном танце. Он чувствовал, как сломана рука, как саднит кожу на щеках от порезов, как кровь хлещет из рваных ран на животе. Он попытался подняться, но тело не слушалось, словно налитое свинцом. — Diable… — выругался на себя генерал, ощущая свою ничтожность. — Не могу поверить… Из кабинета, словно воплощение тьмы, надвигался вампир. Из-за капюшона на губах играла хищная улыбка, а глаза, нет, два маленьких красных отблеска горели, смотря на него. — Ты храбр, генерал, — прорычал убийца. — Но твоя храбрость бесполезна. Tu ne peux pas arrêter l'inévitable… Вампир вновь бросился в атаку, и на этот раз Бенкендорф был бессилен сопротивляться. Когти упыря снова издевательски полоснули по его телу, вырывая куски плоти и костей уже из его груди. Граф закричал. Но, кажется, его жандармы, стоящие снаружи не услышали этот вопль. Вампир пронзал и сжимал его изнутри, ощущая как что-то ломается, рвется на части. Боль невыносимая… Упырь словно упивался его мучениями, с наслаждением наблюдая за тем, как гаснет свет в его глазах. Несмотря на адскую боль, Бенкендорф стиснул зубы, пытаясь удержать сознание. Он должен остановить его, должен защитить Россию, должен… Он попытался пихнуть убийцу в сторону — тщетно… — Benkendorf, épargnez-moi ce spectacle pathétique… — сказал вампир, нет просвистел из-за выступивших клыков. Бенкендорф скривился. Силы покидали его, и тело уже не слушалось. Александр чувствовал, как его пронзает невообразимое количество боли, будто его перемалывают. Боль оглушала, перебивала все остальные чувства, и разум начал угасать, погружаясь в небытие. — Нет… Вампир вновь нанес удар, и Бенкендорф почувствовал, как что-то внутри него обрывается. Последняя искра жизни покинула его тело, и он рухнул на пол, окровавленный, израненный — проигравший. По уголкам рта струились тоненькие струйки крови, смешиваясь с пылью и грязью на полу. Дыхание становилось всё прерывистей. Вампир тенью возвысился над ним, кажется вглядываясь в душу. — И это все? — прозвучал его бархатный голос, словно шепот ветра в ночи. — Это и есть твоя хваленая доблесть? Твоя преданность Императору? — вопросы сочились издевкой, но и скрытым любопытством. — Ты… ошибаешься, — прохрипел Бенкендорф, сплевывая кровь. — Еще… не всё… — он не был уверен в словах, да он вообще не был уверен ни в чем… Единственное, что осознал сполна — предал Государя, подвёл его… Этот груз вины давил на него сильнее, чем физическая боль. Вампир сжато усмехнулся, обходя его со стороны, Бенкендорф с трудом следил за его движениями, чувствуя, как зрение постепенно покидает его. Как вдруг во входную дверь, закрытую наглухо изнутри, стали, наконец, ломиться жандармы: «Александр Христофорович, откройте!», «Александр Христофорович, Вам нужна помощь?!» О, если бы поняли и подоспели раньше… Граф, наверное, не лежал бы в луже собственной крови, задыхаясь от боли. — Скажи мне, Александр Христофорович, ради чего ты живешь? — неожиданный вопрос, брошенный Бенкендорфу, заставил графа сфокусироваться, не обращая внимания на все остальные звуки мира, отбросив на задний план крики жандармов и надвигающуюся тьму; вампир подошёл вплотную, наклонился к нему, вслушиваясь в тихое сердцебиение и дыхание. — Ради Императора, так ведь? Бенкендорф с трудом вдохнул и содрогнулся; в висках застучало. — Ради долга… Ради службы Отечеству… — прохрипел Бенкендорф. — Для защиты тех, кто слабее меня. Я верю в справедливость и честь… — говорить уже не было сил: сознание ускользало. Во рту чувствовалась кровь — привкус смерти, горький и отвратительный. Как прискорбно, что все закончится именно так. Бенкендорф говорил с трудом, словно каждое слово вырывалось из глубины его души, но в его голосе звучала такая твердость и убежденность, что вампир невольно остановился и замер, прислушиваясь к его словам. — Какие красивые слова… Справедливость и честь, а разве они существуют? — упырь мотнул головой, проходясь своей рукой по груди Александра, на которой зияли багровые следы от его когтей. С его холодных, иссохших губ сорвалась насмешка. — Обычно такие, как ты, высшие чины… — ядовито произнес. — Говорят о власти и деньгах. А ты веришь в любовь и сказки о справедливости? — в голосе мелькнул отблеск чего-то похожего на интерес. Бенкендорф попытался улыбнуться, но на его лице отразилась лишь гримаса боли, искажающая его черты. Улыбка получилась кривой, нелепой, но она была искренней, отражая всю глубину убеждений. — Потому и не нужно судить всех по одному… — прошептал Александр гортанно, почти неслышно. — Ты странный человек, Бенкендорф. Давно я с такими не сталкивался. — оценил про себя вампир, шагнул назад. — Но твои иллюзии не имеют ничего общего с реальностью. Люди останутся неизменными… — Возможно… Но… — генерал вдохнул глухо, как в последний раз. — Это не мешает мне верить в способность изменить мир… — он действительно всю свою жизнь пытается это сделать, стараясь улучшить жизни окружающих, искоренить зло и несправедливость. Он сидит почти в верхушке власти и старается сделать мир, по крайней мере, Петербург, лучше, хоть и понимает, что это капля в море. На мгновение в коридоре воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Бенкендорфа и приглушёнными криками снаружи. Вампир молчал, обдумывая услышанное. Его силуэт долго пытался просмотреть что-то в лице графа, проникнуть в мысли, понять мотивы. — И ты готов умереть за свои идеалы, Бенкендорф? — наконец, прозвучал вопрос. В голосе вампира прозвучало неподдельное удивление, словно он искренне не мог понять, как можно жертвовать жизнью ради каких-то абстрактных идеалов и эмоций. — Я не могу тебя понять… — проскрипел зубами он и опять склонился к Александру; его губы сжались. — Никогда прежде не видел таких, как ты. Ты… Anomalie, граф… — Ты и не сможешь меня понять… — исправил ошибку граф, скалясь на упыря. — Ведь ты… — Александр сглотнул и процедил громко. — Чудовище… Слова, произнесенные из последних сил, словно заклинание, прозвучали в затхлом коридоре. Ярость вспыхнула в вампире, он продохнул так громко, как только мог, обнажая клыки, казалось, пугая, но… Бенкендорф не дернулся. Может он и не мог уже дёргаться? — Чудовище, говоришь? — прорычал он и хватил его, прижимая к полу ещё сильнее; граф вскрикнул — после в двери задолбили сильнее, уже собираясь выбить её. — А знаешь ли ты, граф, каково быть чудовищем?.. — упырь склонился ещё ближе, его пальцы сжали, и без того уже убитую ранами грудь генерала. Бенкендорф захрипел, пытаясь вдохнуть, но воздух не поступал в легкие. Мир вокруг начал меркнуть, а в глазах заплясали черные точки. — И знать не желаю… — Бенкендорф, уже без дрожи и страха выплюнул кровь прямо в лицо убийце — в лицо этому безжалостному монстру. Александр слышал своих жандармов, он надеялся, что они успеют… Выбить дверь, войти. Но смогут ли они остановить этого монстра, если уж у него не вышло? Гнев, словно вспышка молнии, пронзил упыря. Он с силой сжал горло Бенкендорфа, перекрывая доступ кислорода. Уже и не нужно было. Граф закатил глаза, принимая неизбежное. Он умирал, зная, что сражался за то, во что верил. И это было достаточно. Боль была такой всепоглощающей, что затмевала собой все остальные чувства. Александр Христофорович словно распадался на части, замученный когтями вампира. Карие глаза вмиг застыли, глядя в пустоту стеклянным взором. — Oh, non, Benkendorf, nous ne sommes pas encore d'accord…

***

— Александр Христофорович! Александр Христофорович! Жандармы ворвались в дом графа Трубецкого, наконец пробив дверь, она с громким звуком поддалась, пропуская внутрь. Последние, что они смогли разобрать в темноте — тень, скользнувшую меж ними с огромной скоростью, заставляя шатнуться назад. Далеко в полумраке коридора жандармы всё же смогли разглядеть очертания. Пол был залит кровью, повсюду валялись обломки мебели и книг, а в центре лежал граф Бенкендорф. Жандармы, увидев тело графа, застыли в оцепенении. Они не могли поверить в то, что произошло. Человек, которого они уважали и которым восхищались, лежал на полу. Это было невообразимо! Но, быстро пришедши в себя, они тело Александра Христофоровича бережно перенесли из особняка на носилки, и вскоре уже мчались по ночному Петербургу, в направлении Зимнего Дворца. — Скорее! Мы должны успеть! — они услышали вдруг резкое хриплое придыхание своего генерала и поспешили во Дворец из-за всех сил. Потерять ещё одного знатного человека они не могли. Найдя труп Трубецкого в его кабинете и поняв, что они глупцы, которые остались снаружи, когда их генерал бился с убийцей внутри, жандармы в панике кусали локти. Как они могли не заметить убийцу? Как они могли не услышать крики Бенкендорфа? И главное: что с ними сделает Император? Дождь, хлеставший по мостовой, казалось навевал мысли на предстоящую беду, а факелы жандармов отбрасывали зловещие тени на стены домов. Всю дорогу, казавшуюся бесконечной, Бенкендорф балансировал на грани между жизнью и смертью. Моменты забытья чередовались с краткими вспышками сознания, прорывающимися сквозь пелену боли и шока. Он тяжко стонал, содрогаясь от боли, когда открывал глаза, ощущая как огнем горит всё тело, в особенности шея, а после закрывал, вновь впадая в беспамятство. В одном из таких просветов он почувствовал толчки носилок и резкую тряску экипажа. В голове словно взорвалась бомба, разрывая остатки разума на части. Перед глазами замелькали обрывки воспоминаний: кабинет, упырь, кровь… Император! Он должен предупредить Императора! Он в опасности! Бенкендорф попытался пошевелиться, но тело не слушалось, будто прикованное невидимыми цепями. Он попытался заговорить, но из его горла вырвался лишь хрип, полный боли и отчаяния. Жандармы всеми силами держали его раны, из которых хлестала кровь. — Николай… — прошептал он одними губами, стараясь изо всех сил сфокусировать взгляд. Один из жандармов, склонившийся над ним, нахмурился, пытаясь понять, что он говорит. — Что, Ваше Сиятельство? Вам что-нибудь нужно? Подключился другой с более резким голоском: — Держитесь, Александр Христофорович. Мы почти прибыли. Бенкендорф не мог ответить. Сознание вновь ускользнуло, погружая его в небытие. В следующую минуту просветления он почувствовал ледяной холод, пронизывающий все его тело. Дождь, пробиравшийся сквозь щели экипажа, касался его израненного лица, вызывая новую волну боли. В голове всплыла французская фраза, обрывок какого-то разговора с упырём. Он попытался вспомнить ее значение, но слова путались и распадались на бессмысленный набор звуков. — …Les ténèbres… approchent… — пробормотал Бенкендорф, и его слова, подобно стону, растворились в шуме дождя. Вскоре сознание вновь покинуло Бенкендорфа, оставляя его наедине с кошмарами и обрывками воспоминаний. Лишь во сне он мог вспомнить свои бывшие чувства. И вот снова, новые, болезненные вспышки сознания возвращали его в реальность, и он вновь ощущал толчки экипажа и ледяной холод. — …Non… Je ne veux pas… — пробормотал он на французском, пытаясь сопротивляться надвигающейся тьме. Его слова были бессвязными, бредовыми, полными отчаяния и страха. Жандармы, видя его мучения, лишь переглядывались в немом сочувствии и гнали лошадей быстрее. В одну из таких вспышек памяти он понял, что едет в Зимний Дворец. Ужас захлестнул его с новой силой. Его не должен видеть Император в таком состоянии! Он не должен допустить, чтобы тьма коснулась его! — …Arrêtez… — прохрипел Бенкендорф, пытаясь остановить экипаж. Боль от внезапного движения сломанной рукой пронзила слишком резко и шеф жандармов опрокинулся снова. Вскоре, измученный болью, Бенкендорф вновь провалился в забытье…

***

Дворцовая площадь, обычно залитая золотым светом, в эту ночь казалась мрачной и неприветливой. Дождь, не переставая, хлестал по мостовой, отражая тусклый свет факелов, окружавших экипаж. В Зимнем Дворце царила тревожная тишина. Тряска экипажа, казалось, выбивала из истерзанного тела Александра Христофоровича всё. На улице был холод, но тело горело так, словно его пожирали языки пламени. Разум метался в агонии, редкие проблески сознания лишь усиливали отчаяние и бессилие. — J'aurais dû mourir là-bas, pourquoi je suis si tourmenté maintenant…? — лепет и мольба хрипло сорвались очередным нечленораздельным гулом. Он точно помнил и темноту, настигшую его, и упыря-убийцу, возвышавшегося над ним, и крики жандармов. После — тьма и мрак. А сейчас он очнулся? Но всё ещё его тело порывает огромной болью. Экипаж резко затормозил, и Александра, будто хрупкую вазу с небывалой осторожностью, перенесли на руках в стены Зимнего Дворца. Холодные каменные плиты под носилками отдавались гулким эхом в его угасающем сознании. Император Николай Павлович мерил шагами свой кабинет, пытаясь обуздать беспокойство, грызущее его изнутри. Но, услышав звуки паники внизу, спустился по лестнице и поспешил на звук. Волнение нарастало. Он заметил жандармов, с которыми уехал Бенкендорф, стоящих по сторонам, как статуи, служанок, загораживающих обзор и что-то постоянно говорящих. В центре, на носилках, лежал недвижимый Александр Христофорович Бенкендорф, его лицо было искажено гримасой боли, а мундир пропитан кровью. Николай замер. На мгновение он потерял дар речи, не в силах поверить в то, что видит. Его верный слуга, его друг, человек, которому он доверял больше всех на свете, был ранен и истекал кровью. Гнев, смешанный с ужасом, захлестнул Романова. Он бросился к носилкам. — Александр Христофорович! — воскликнул Николай, его голос, обычно властный и уверенный, дрожал от волнения. — Что случилось? Кто это сделал?! Бенкендорф попытался ответить, но из его горла вырвался лишь хрип, словно скрежет камней. Боль, нестерпимая и всепоглощающая, сковала его тело, не позволяя говорить. — Он здесь… — прошептал Бенкендорф, с трудом шевеля пересохшими губами. Он силился выговорить больше, предупредить об опасности, но слова застревали в горле. — Vampire… — глухо. — Vampire… — слова слетели с его губ почти шепотом; Николай распахнул глаза — он не мог поверить. Говорил бы кто другой об этом, он бы не поверил, но эти слова говорил именно Бенкендорф! Человек-скептик, оперирующий фактами… Не верящий в мистику… — Кто? — еле выдохнул Николай, будто прося повторить. — Нет… Быть не может. — Вампир, Ваше Величество… Un Artefact, Votre Majesté… — слова казались бредом. — Арте… Что? — Николай Павлович не разобрал половину слов. Проклятье! Нужно было предупредить Государя, но тело отказывалось подчиняться, предав графа. Бенкендорф попытался поднять руку, чтобы указать на что-то, чтобы направить внимание Николая, но его пальцы лишь судорожно сжались в бессильном кулаке. Вспышка острой, мучительной боли пронзила его тело, и Бенкендорф вновь провалился в беспамятство. Его голова бессильно упала и глаза закрылись, оставляя Николая в неведении и тревоге. Николай Павлович, увидев, что Бенкендорф потерял сознание, отшатнулся в ужасе. Он чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. — Врача! — закричал он, его голос сорвался на крик. — Немедленно позвать лучших врачей! Спасите его!

***

Врачи, словно тени, скользили вокруг распростертого на простынях тела Бенкендорфа, их лица, обычно уверенные и невозмутимые, сейчас отражали лишь тревогу и отчаяние. Клубок приглушенных шепотов и быстрых, точных движений создавал атмосферу отчаянной, почти безнадежной борьбы. Комната, освещенная десятками мерцающих свечей, казалась одновременно яркой и зловещей, словно подсвечивая агонию, которой было охвачено тело. Тело Бенкендорфа, обычно крепкое и подтянутое, теперь представляло собой картину разрушения. Разорванные раны зияли багровыми провалами на бледной коже — живого места не найти (словно генерала разрывал на части дикий зверь), сломанные кости проступали сквозь разодранную плоть. Каждый вдох давался ему с трудом, прерывисто и хрипло. — Потеря крови критическая… — пробормотал один из докторов, качая головой. — Дыхание становится все более прерывистым… — добавил другой. Вдруг, тишину разорвал душераздирающий крик, полный ужасной болью и ужасом. Бенкендорф выгнулся дугой на постели, его тело забилось в конвульсиях, а изо рта потекла струйка алой крови. Врачи переглянулись, понимая, что ситуация катастрофическая. — Морфий! — скомандовал один из них, и тут же другой вколол ему дозу сильнодействующего обезболивающего. Крики постепенно стихли, сменившись тихим стоном, но врачи понимали, что это лишь временная передышка. Боль, словно неутолимая жажда, пожирала его изнутри, и никакие лекарства не могли остановить ее. У двери стоял Николай, словно каменное изваяние, не отрывая взгляда от происходящего. Он сгорал от беспомощности, видя, как страдает его друг, а он ничем не может помочь. В голове вспыхивали обрывки слов, произнесенных Бенкендорфом: «Он здесь… Vampire…» Французская речь, обрывки фраз, упоминания о чудовище… Все это указывало точно на что-то сверхъестественное, на что-то, во что он никогда не верил. Но сейчас, глядя на истерзанное тело Бенкендорфа, он понимал, что… Вампиры существуют… Мысль была абсурдной и нелепой, но в то же время пугающе правдоподобной. Николай Павлович даже не заметил, как из покоев вышел один из врачей; Император подскочил на месте, подходя ближе, дыхание участилось, он не хотел слышать плохие вести, однако… — Ваше Величество… — произнес он, запинаясь. — Состояние графа крайне тяжелое. Мы делаем все возможное, но шансов почти нет… Слова врача словно удар хлыстом хлестнули Николая по лицу. Отчаяние с новой силой захлестнуло его душу. — Что вы делаете?! — закричал он, теряя контроль над собой; врач был ниже на голову Императору и тот навис над ним, как коршун. — Вы же лучшие врачи Империи! Вы должны его спасти! Любой ценой! Врач побледнел еще больше и опустил голову, не в силах вынести взгляд Императора. — Мы делаем все, что в наших силах, Ваше Величество… — пробормотал он. — Но раны слишком серьезны… Мы опасаемся внутренней кровопотери… Николай сглотнул, ощущая, что сердце колотится сильнее. Как же так? Почему? Руки сковала дрожь. — Я могу пройти к нему? — спросил Николай, выдыхая очень тихо. Он не мог позволить себе не посмотреть в глаза графа, не сказать ему пары слов. Врач отрицательно качнул головой: — Боюсь, Ваше Императорское Величество, Вам не стоит видеть эту картину: всё тело генерала изуродовано глубокими ранами: от лица до груди… Граф только-только успокоился и заснул под действием обезболивающего, — пояснил. — Он Вас не поймёт, Николай Павлович… Разум, к сожалению, покидает его… Николай отрывисто вздохнул, отворачиваясь к окну; сглотнул, к глазам подступили слёзы. Врач спешно ретировался, оставляя Императора наедине с мыслями, говоря только о худшем. — Benkendorf, s'il te plaît, survis… J'ai besoin de toi… La Russie a besoin de toi… — взмолился Николай, складывая дрожащие руки на груди.

***

В тишине покоев, пронизанной запахом лекарств и воска свечей, скрипнуло окно. Повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием Бенкендорфа. Бенкендорф, словно пригвожденный к постели, испытывал невыносимую агонию. Каждая клетка его тела вопила от боли, будто раскаленные иглы вонзались в тело. Сознание то меркло, то возвращалось, играя с ним злую шутку. Ему казалось, что его личность, его воспоминания, его убеждения — все это уходит в небытие. Может и так… — Ожидал я, Александр Христофорович, что Вы умрёте по пути сюда, во Дворец… Но Вы меня удивили. — голос пробрал пространство и эхом добрался до Александра. Бенкендорф повернул голову со слышимым стоном, не в силах разомкнуть веки, но ледяной холод, дошедший до него, сказал его о присутствии здесь: ни медиков, ни слуг, ни, тем более Императора. Кого-то другого… Около окна стоял черный силуэт, который подобно тени, скользнул дальше вглубь комнаты. — Surpris, Benkendorf… — повторилось ещё раз, но уже на французском; хотя уже плевать — Александр половины слов не разобрал, в ушах стоял гул. — Вы оказались, куда сильнее, чем я думал. Каюсь… Недооценил Вас. — продолжил он. — Но я же сказал, что мы с Вами не договорили… Вампир наклонился к бледному лицу графа. — Убирайтесь… — Бенкендорф открыл глаза с небывалой настойчивостью, затуманенно разглядывая силуэт. — Не смейте никого тронуть… — он переживал за всех. За Николая Павловича в особенности! Губы упыря расплылись в улыбке: — Неожиданно, что Вы ещё говорить можете.. — оценил про себя, чуть склонил голову набок. — Знал, что Вас нельзя убивать сейчас… Вы сильный человек, Бенкендорф — поражаюсь Вам…Сильнее тех, кого встречал... – вампир отступил. – Теперь я уверен в том, что Вы Particulier...