Запах Ванили, смешанный с Кровью...

Тьма… Липкая, давящая тьма. Она навалилась на Александра Христофоровича, погребая под собой остатки сознания, воли, человечности. Боль… О, эта боль была всепроникающей! Огромные острые иглы вонзались в каждую клетку тела, разрывая на части, круша кости, сжигая плоть. Кричать не было сил, да и крик казался бесполезным — кто услышит его в этом безмолвном аду? Что происходит? Где он? Он не понимал, лишь ощущал нестерпимые мучения, словно расплата за все грехи разом обрушилась на его голову. Тело корчилось в судорогах, словно пытаясь вырваться из невидимых оков, но тщетно. Вдруг, сквозь пелену тьмы и боли, пробился луч света, как луч солнца сквозь густые облака. Это было воспоминание… Петербург. Летний сад. Александр, полный амбиций и надежд, стоит перед молодым Великим Князем Николаем, поражая его своей храбростью и интеллектом. В глазах Николая — восхищение и доверие. «Ты далеко пойдешь, Александр,» — говорит он, пожимая его руку. И в этом рукопожатии — не только обещание поддержки, но и зарождение крепкой дружбы, проверенной годами. Воспоминание оборвалось, и боль вернулась с новой силой, в отместку за мгновение счастья. Бенкендорф содрогнулся. Кости, казалось, ломались и срастались заново, кожа горела огнем, а во рту появился странный, металлический привкус. Снова вспышка… Николай, уже Император, стоит на Сенатской площади, окруженный мятежными солдатами. В его глазах — решимость и отвага, но и страх за судьбу России. Александр рядом с ним, готовый отдать жизнь за своего Государя, за свою страну. «Мы победим, Николай Павлович,» — говорит он, глядя ему прямо в глаза. И в этом взгляде — не только преданность, но и непоколебимая вера в победу добра над злом. — Николай… — прошептал Александр, на секунду открыл глаза: силуэты, как тени скользили над ним. Кажется… Врачи? Они пытались заглушить новые приступы, остановить кровь. Но Бенкендорф помнил, что к нему приходил кто-то другой. Он помнил его голос, его акцент в речи — вампир. — Vampire… — пролепетал Александр, вскидывая голову. В мыслях вновь возникла его ужасная фигура. Чудовищно… Новый приступ боли — еще более сильный, чем прежде. Тело забилось в конвульсиях, его разрывали изнутри. Воспоминание… Зимний Дворец. Бал. Николай и Александр стоят в стороне, наблюдая за танцующими парами. «Ты знаешь, Александр,» — говорит Николай, тихо смеясь, — «иногда мне кажется, что ты единственный человек, которому я могу доверять.» И в этих словах — не только признание, но и глубокая привязанность, связывающая двух людей, прошедших через огонь и воду. «Я всегда буду рядом, Николай Павлович,» — мысленно ответил Александр, чувствуя, как внутри растекается приятная истома. Я не позволю никому причинить Вам вред. Что со мной происходит? — метался в его мозгу предсмертный бред. Воистину нет ничего страшнее предсмертного распада личности. В предсмертной памяти вспыхивали фрагменты былого, и как и все смертные, перед Александром Христофоровичем пронеслась вся его жизнь. Вот он, мальчуган в Померании, гоняет с мальчишками по пыльной дороге мяч. Вот он, молодой офицер лейб-гвардии, дерзко спорит с самим генералом Милорадовичем. А вот он, ветеран наполеоновских войн, что-то доказывает самому императору Александру. И в каждом кадре, в каждом воспоминании, всегда рядом с ним — его величество, Государь Император и самодержец Всероссийский, Николай Павлович Романов. С которым прошел рядом, рука об руку, всю свою жизнь, и которому теперь он предает в самой лютой форме. Новый приступ боли — и новое, страшное осознание. Это была не просто боль. Это было что-то другое, нечто чужеродное, проникающее в его разум, подчиняя его волю, извращая его чувства…

***

Эта ночь тянулась для Николая, как бесконечная вереница кошмарных сновидений. Император ходил по кабинету, мерил шагами — всё в мыслях в своих. Страшно ему было. Да что ж это за ночь такая, конца ей не видно! Ходишь тут, как неприкаянный, и покоя не знаешь… А там… лежит сейчас Александр, борется за жизнь, а ты тут ничем помочь не можешь. Вот что, спрашивается, за несправедливость такая? Николай тяжко выдохнул и сжал кулаки, садясь на свою роскошную Императорскую кровать, но даже эта роскошь не могла его успокоить. Да как тут вообще успокоиться-то можно??? Николай Павлович закрыл глаза и вспомнил, как всё начиналось: как он в армию пришел, как Бенкендорфа повстречал. Сколько всего вместе пережили, сколько дел переделали… А сейчас? Сейчас он там, один на один со смертью, а ты тут мечешься, как зверь в клетке. Мысли были преисполнены Бенкендорфом, куда деваться. Врачи, конечно, там колдуют, да толку-то… Сколько крови было и в голове возникали воспоминания: «Мы делаем всё, что можем…», «…Опасаемся внутренней кровопотери…» Видно ведь, что дело плохо. — Александр, кто мне правду в глаза скажет, если ты умрёшь…? Кто совет дельный даст, когда все вокруг лицемерят да льстят? — он вправду единственный никогда не боялся высказать своё мнение, пусть и негативное в сторону него — взгляд рассудительный, холодный. Николай стиснул зубы: — Только бы выжил, только бы выкарабкался… И ведь не только за себя душа болит. Подумать только: на самого Бенкендорфа, начальника Третьего отделения, руку подняли! Что уж тогда о простых людях говорить? Кто их защитит, когда такие дела творятся? Это же, страшно подумать, во что страна превратится! Николай поднялся и подошёл к столу, где было письмо Разумовского. Перечитал. Ужасно. Слова Бенкендорфа о вампире, о чём-то ещё. Арте… Что? «Un Artefact, Votre Majesté…» — мелькнуло в сознании. — Он ищет артефакт, Ваше Величество… — произнес вдруг, перевел слова жандарма. Какой артефакт? Вопрос! Николай опять проходится по кабинету: Надо что-то делать, надо копать, надо правду искать! Но как? С чего начать, когда во тьме кромешной блуждаешь и даже за соломинку ухватиться не можешь? В голове только одни вопросы, а ответов и днем с огнем не сыщешь. И страх этот липкий, противный, так и хватает за душу… — Черт! — вскрикивает Николай; отбрасывает письмо от себя, отходит к окну, пытаясь мысли заглушить — бесполезно! «В окно выглянешь — а там мгла непроглядная, да дождь хлещет, словно сама природа слезы льет, печаль свою выражает. Да и мне тоже печально, и тревожно, и страшно…» — как бы сейчас было хорошо забыться чем-нибудь… Да нельзя. Сам себе признается Император и оборачивается, беспокойство не покидает. Грызёт изнутри. — Может, хоть с рассветом и надежда какая забрезжит… — думает вслух Романов. — А пока… Придется ждать и верить… Хоть и трудно это, ох, как трудно…

***

Николай с трудом дождался утра. Всю ночь, не смыкавши глаз, он наконец вышел из покоев, когда утренний рассвет прокрался в окна. Гулкие шаги Императора отдавались по всему Дворцу. Сложивши руки за спиной, он ходил по этажам, как будто наблюдая за всеми, но на самом деле просто старался заглушить мысли. Перед лицом мелькали слуги и постоянно звучали голоса. — Ваше Императорское Величество, подать завтрак? — прозвучал робкий голос камердинера. Желудок сводило от нервного напряжения, есть совершенно не хотелось. Пища казалась чем-то совершенно чуждым, почти оскорбительным, в тот момент, когда империя, казалось, трещала по швам. Николай отказался. Через несколько минут опять: — Ваше Величество, министры ждут решения! Что скажете? Решения… Их требовали от него сейчас, немедленно. Решения о бунтовщиках, о суде, о будущем страны. Николай бросил на слуг такой испепеляющий взгляд, вещающий о том, что он не в духе, что они решили побыстрее ретироваться. После тишину его Величества нарушил молодой адъютант, заменяющий Бенкендорфа: — Ваше Величество, Николай Павлович, позвольте начать доклад! Николай раздражённо махнул рукой и отпустил адъютанта, сказав о том, что после прослушает. Ему нужно было время. Просто время. Как по воле самой судьбы, ноги повели его к покоям Бенкендорфа. Он не знал, что им движет: надежда, что состояние Александра улучшилось, или же мучительная потребность еще раз увидеть его, убедиться в том, что сказанные им слова — не бред умирающего. Николай шел быстро, почти бегом. Он миновал спящие комнаты, бесчисленные залы и кабинеты, пока, наконец, не достиг дверей, ведущих в апартаменты Бенкендорфа. Здесь, в отличие от остальной части дворца, царило оживление. У дверей толпились слуги, обеспокоенно перешептываясь. Запах лекарств, ставший ему знакомым за последние часы, витал в воздухе. Николай Павлович остановился, чувствуя, как в груди сжимается сердце. Он не знал, чего больше боится: услышать плохие новости или оказаться лицом к лицу с собственной тревогой. Заметив его, слуги в мгновение ока расступились, склоняясь в глубоком поклоне. Николай кивнул и, не говоря ни слова, направился к двери. Прежде чем он успел постучать, оттуда вышел высокий, худощавый мужчина в белом халате — один из придворных медиков. — Ваше Величество! — врач поклонился, слегка покраснев. — Я как раз собирался доложить Вам о состоянии Александра Христофоровича. Николай замер, ожидая. Лицо врача казалось бесстрастным, но в глазах таилось напряжение. — Как он? — спросил Николай, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Врач вздохнул. — Состояние Александра Христофоровича несколько улучшилось, Ваше Величество, это просто чудо с такими ранами. Ночь прошла спокойно, лихорадка немного спала. Кажется, что организм борется. Но раны всё ещё остаются очень серьезными… Пока рано делать какие-либо выводы. Николай облегченно выдохнул, хотя понимал, что рано радоваться. — Можно мне увидеть его? — в этот раз он должен зайти к нему; он не может вновь уйти в незнании. Врач поколебался, но поднял глаза. — Разумеется, Ваше Величество. Но прошу Вас, не оставайтесь долго и не говорите громко. Ему нужен полный покой. — Конечно. — Император не дожидался ответа. Он сразу толкнул дверь и вошёл. В покоях было тихо и темно, лишь слабый свет лампады озарял лицо спящего Бенкендорфа. Он лежал неподвижно, бледный и измученный. Николай ступал тихо, боясь потревожить его. Дойдя вплотную до кровати, он чуть склонился и ужаснулся. Да-да, ужаснулся. Нельзя было не ужаснуться, увидев такие травмы. Белые простыни, еще недавно казавшиеся безупречными, были испачканы темными, зловещими пятнами крови. Бинты, туго обматывавшие голову Бенкендорфа, были пропитаны сукровицей. Николай осторожно потянул край простыни вниз, чтобы осмотреть грудь раненого. То, что открылось его взору, было кошмарно. Грудь Бенкендорфа была испещрена глубокими рваными ранами. Некоторые из них были уже забинтованы, но даже сквозь повязки проступали темные, пульсирующие пятна. Другие зияли открытыми ранами, в которых виднелась покрасневшая, воспаленная плоть. Но самым ужасным были укусы на шее. Два глубоких, кровоточащих отверстия, окруженных синяками и ссадинами. Они выглядели… звериными. Затем его взгляд упал на лицо шефа жандармов. Помимо бинтов и повязок, его прорезали тонкие, кровоточащие царапины. Они были неглубокими, но многочисленными, словно кто-то яростно расцарапал ему лицо ногтями. — Какой ужас… — не удержался Император, вспоминая слова Бенкендорфа до этого. — Неужели и впрямь вампир…? — разум отказывался верить, но факты были на лицо. В груди болезненно кольнуло. — …Dents… aiguës… sang… — стоило Николаю чуть отойти, его вдруг остановил сиплый голос Александра, почти шепот. Веки жандарма дрогнули, он приоткрыл глаза. — Ваше Величество… — Николай в смятении обернулся; всё-таки разбудил. О… Не хотел ведь. Но Бенкендорф узнал его — это было уже хорошо. Врачи опасались ещё и потери памяти. — Лежите, Александр Христофорович. Вам нельзя двигаться. Раны очень сильные. — Романов в несколько шагов приблизился. — Чудо, что Вы очнулись… Бенкендорф лишь перевел на Николая взгляд, в котором теперь читались смущение и какое-то необъяснимое чувство вины. — Простите… Простите меня, Николай Павлович… — вдруг процедил он и Император недоуменно отшатнулся. За что он извиняется? За то, что был ранен? Это он должен просить у него прощения. За то, что не предугадал последствия… — Не говорите глупостей, Александр Христофорович. Вам не за что извиняться. Уголки губ Александра приподнялись в улыбке; слабой, но улыбке. Он урывисто выдохнул. — Вы не волнуйтесь, Николай Павлович… — его ладонь, до жути холодная, коснулась руки Императора. — Я стреляный воробей. Чуть-чуть отдохну и приступлю к работе… Не смогу оставить на Вас такой ответственности… — он вскинул голову, пытаясь не выдать, как ему сейчас больно. Но Романов его осёк. — Всё-то тебе о работе думать, Бенкендорф! — выкрикнул Николай. — Нет уж, отдыхай. Набирайся сил. И вместе мы остановим это чудовище… — тише закончил. — Николай Павлович, это и правда чудовище… — произнёс Александр и Николай нахмурился. Всё-таки не бред. — Расскажите мне, Александр. Как он выглядел? — попросил мягко, но убеждающе. Бенкендорф судорожно вздохнул, словно ему не хватало воздуха. — Ваше Величество… Глаза адским светом горели, ярко-красным… Не увидел бы — не поверил… А теперь говорю: без сомнений вампир… — опять повторил он и Николай уже начинал верить по-настоящему. — Он выглядел, как тень. Очень быстрый, сильный… — выделил. — Безумно сильный… И клыки, выступавшие из-за рта — окровавленные, омерзительные… — губы жандарма скривились. — Лица я не видел, он закрывал его капюшоном… — прошептал жандарм. — Одной рукой… — решил привести пример. — Схватил меня и выкинул из кабинета Трубецкого в коридор… Стоило ему сжать ладонь на моей руке, кости хрустнули. — он пошевелил правой рукой, казалось, в подтверждении, но она, на удивление, отозвалась на движение без боли; Бенкендорф перевернул голову. — Странно, она была сломана… — генерал сжал губы и опять посмотрел на Императора, чувствуя себя несколько стыдливо. Потому что сейчас рука была цела и неповреждена, в отличии от всего остального тела. — Ваше Величество… Поверьте… Не лгу… Николай осторожно коснулся плеча Бенкендорфа и кивнул. — Отдыхайте, Александр Христофорович. Я верю Вам, но Вы очень слабы. Бенкендорф спокойно вздохнул, а после его глаза неестественно расширились, что напрягло Романова; Александр добавил еле слышно: — Николай Павлович… Я ведь… — он будто боялся сказать об этом. — Умер… Кажется… — Бенкендорф сглотнул и вновь шевельнул до того, кажется, сломанной рукой. Цела, сустав на месте. Удивительно. Николай отшатнулся и сморгнул, складывая руки на груди: — Да где же, мой дорогой жандарм? Живы, пусть ещё и нездоровы, но это поправимо. — Ваше Величество… Но я ведь должен был умереть… А почему-то жив… Этот вопрос, как заведённый, крутился в неясном сознании генерала в моменты просветления. Каждый раз открывая глаза, чувствуя как его порывает боль, он думал: «Вот-вот, и конец…» Но нет — жизнь ещё бурлила в нём. Но мысли о смерти не покидали до сих пор. Он смутно припоминал французскую речь убийцы… В голове как сон — тень высокая над ним вчера ночью: «Мы ещё не договорили, Бенкендорф… Я же сказал Вам, Вы особенный…» Или это галлюцинации во время агонии…? Бенкендорф зажмурился, а Николай лишь ответил: — Вы выжили и будете жить ещё долго благодаря лучшим врачам нашей Империи, Александр Христофорович. Может быть, может быть… — Так и есть, Ваше Величество… — генерал попытался вытянуться на постели; получилось без труда, а боль притупилась, но он не сказал. — Это усталость говорит во мне… — списал всё на усталость. Может и впрямь, просто усталость? Николай просветлел; его голубые глаза прошлись по бледному, но довольно оживлённому лицу Бенкендорфа: — Александр Христофорович, выздоравливайте и не спешите на работу — она не убежит от Вас. — произнёс. — Вам ещё лежать и лежать, раны-то нелегкие в Вашем-то возрасте, — Николай, подчеркивая, дернул плечом, а на лице Александра, кажется, не возникло никаких эмоций. — Спасибо, что напомнили о моей сорокапятилетней старости, Ваше Величество… — хрипло фыркнул Бенкендорф. Всего 45 лет, а уже в старики записали. Николай не удержался от улыбки: — Вот видите, Александр Христофорович, уже шутите. Стало быть, на ноги быстро встанете, — счел Николай. — И всё равно, я Вас ближайший месяц к работе не подпущу! — Император аж пальцем пригрозил. — Выздоравливайте. Николай слегка склонился и покинул покои, уже наперед зная: если Бенкендорф очнулся, то точно выкарабкается…

***

Слухи по Петербургу носились быстро и не могли обойти стороной никого — особенно поэтов. Пушкин узнал о случившемся одним из первых. Только вернулся из ссылки, только-только сел за новые произведения, по городу поползли слухи о каком-то вампире, убивающем дворян. Сначала, конечно, он отмахивался. Что за ерунда? А после того, как узнал, что случилось этой ночью: вести о графе Бенкендорфе, совсем растерялся. Говорили о том, что он безжалостно растерзан диким зверем, говорили, что умер, просто информацию о его смерти пока скрывают, говорили о том, что жив. Кому верить? Александр Сергеевич, гонимый разными мыслями, отправился к своему лицейскому товарищу — Данзасу. Дверь в квартиру Данзаса распахнулась по первому же стуку. На пороге появился сам хозяин, одетый в простой домашний халат. — Саша? — Константин проморгался, будто не веря глазам. — Как неожиданно, однако… Ведь не виделись с ним с самого начала его долгой ссылки. А тут он сам пришел. Пушкин улыбнулся и кивнул: — Здравствуй, Костя. Надеюсь, что тебя не сильно отвлекаю от дел. — Конечно, нет! Проходи, чего на пороге говорить? — Данзас впустил Пушкина в квартиру. — Вижу, что ты по какому-то делу? Александр тихо переступил порог и прошел вглубь: — Да, знаешь… — он замялся. — Ты слышал о графе Трубецком? — Константин пригласил его сесть в кресло. Пушкин слегка прокашлялся, видя, как лицо Данзаса помрачнело. — Значит, слышал… — констатировал поэт. — А твоему поэтическому уму всё не имётся… — отозвался Данзас и увидел, как Пушкин сложил руки на груди. — Слышал, конечно. История тёмная. А тебе к чему знать? Пушкин глянул на Константина ещё раз и ответил: — Да дело вот в чем… Говорят, что убийства эти совершает vampire… — стоило договорить, услышал как Данзас усмехнулся и предложил другу чашку чая, тот радушно её принял. — И ты туда же, Саш? Пушкин встрепенулся: — Нет, однако, эти убийства очень странные! — воскликнул Александр. — И можно предположить, что угодно… — Но точно не нечистую силу, Пушкин. — отрекся Данзас и заметил, как друг понурил свою кучерявую голову. Тут же постарался объясниться. — Саш, я человек военный и верить в такую чушь? Увольте! — развёл руками. — Да-да… — вздохнул Пушкин и отставил чашку, закрыв глаза. — Но тем не менее, я знаю, что данная тема — плодородная почва для творческих личностей… — Константин подмигнул и лукаво улыбнулся. — Твори, Пушкин, пока муза не покинула тебя! — коротко посмеялся. Александр Сергеевич зардел, а после огорчился будто: — Да… Только вот примут ли и дадут разрешение печатать? В воспоминаниях всплыли моменты, когда ему возвращали его рукописи с надписью: «Печатать не дозволено!» Так горько становилось… — О… — вздохнул Данзас и отвернулся; Пушкин напрягся. — Тут даже не знаю, что сказать… Ты слышал о Бенкендорфе? Одна фамилия вызвала у поэта странную смесь эмоций. — Разумеется… Но лучше бы он ушел в отставку… — было бы хорошо с одной стороны… Данзас снова улыбнулся, но улыбка эта была через чур напряжённая; он подошел к окну и зановесил штору, словно опасаясь чего-то: — Вчера он был на месте убийства Трубецкого и пытался остановить убийцу, но не смог… Резкая тишина, а потом восклик: — Сам Бенкендорф! И не смог остановить убийцу? — Александр, кажется, был рад такому раскладу. Но внутри прокрадывалось чувство сожаления. — Однако… — Однако, Бенкендорф был тяжело ранен. — договорил Константин за поэта. — Ты видел его, Костя? — решил спросить Пушкин, впиваясь в друга взглядом. Данзас на мгновение замолк, а после кивнул: — Да. Вчера. На носилках. Его везли во Дворец. Выглядел он… Мягко говоря, ужасно. Истерзанный, бледный, как смерть… Что-то говорил на французском… Но я не расслышал. — Что произошло, Кость? Говори правду. Все эти слухи… — Александр встал и раскинул руки. — Они не дают мне покоя! — творческая личность предательски подводит его и рисует в голове разные сценарии. Лицо Данзаса стало непроницаемым. Он обернулся на Пушкина. — Я не знаю, Пушкин! Я не знаю… Говорят о многом, но… — он осекся и гулко выдохнул. — Но вампир! Это же… Нереально. Сказки. Сам подумай! — он вдруг остановился, а затем тише добавил. — Никто не знает, но все в панике… А врачи сейчас бьются за здоровье графа. Если он очнётся, то расскажет всё сам. Пушкин встрял сразу же: — Но простому народу никто об этом не скажет! Это же Бенкендорф! Как всегда правду скроют и заставят молчать тех, кто что-то знает… — скрепя зубами, сказал. — Я понимаю… — отозвался Данзас. — Но признаю, что в этих событиях есть что-то необъяснимое… Пушкин едва заметно успокоился. Ему верили. Его понимали. — Я буду держать тебя в курсе, Саш, если что-то узнаю. Но прошу тебя, не распространяй эти слухи. — он подошел к другу вплотную и посмотрел прямиком в глаза. — Вдруг, что случится. Ты же ведь, тот ещё балагур… Александр поднял голову и обнажил зубы в улыбке, слегка толкнув Данзаса: — Не волнуйся, Кость. Я уже привык ходить по краю пропасти. — Данзас закатил глаза и отступил. — Саш! — Хорошо-хорошо. Но душа моя требует ответа. Мне нужно знать правду… — Эта правда может быть опасна. Хотя, что Пушкину до предостережений? Всё сделает по-своему. Это же… Пушкин. — Хорошо, Саша! — Данзас воскликнул и похлопал друга по плечу. — Если что… Обращайся. Только прошу, не лезь на рожон… Пожалуйста! Побереги мои чувства… Побереги чувства Жуковского в конце концов!

***

Следующие несколько дней и ночей прошли на удивление спокойно. Государственные дела текли своим чередом, но без той четкости и энергии, которую им придавал Бенкендорф. Бумаги подписывались, указы издавались, но не с тем рвением, не в тех масштабах, которые были привычны при деятельном графе. Все чувствовали его отсутствие, словно важный винтик выпал из механизма, немного замедлив его ход. Сам Александр Христофорович все эти дни находился в постели под пристальным контролем врачей. Они скрупулезно следили за его состоянием, меняли повязки, давали лекарства, стараясь вернуть его к жизни. Но несмотря на все их усилия, Бенкендорф оставался бледным, слабым и безучастным ко всему происходящему вокруг. И вдруг, на третий день, произошло нечто невероятное. Пришла весть о чудесном выздоровлении графа. Врачи, потрясенные и сбитые с толку, докладывали о невероятном улучшении состояния, о том, что раны затягиваются на глазах, а жизненные силы возвращаются с неимоверной скоростью. Николай Павлович не мог поверить своим ушам. Это казалось невозможным, чудом, посланным свыше. — Это невероятно, Ваше Величество. Граф Бенкендорф так быстро восстанавливается! Организм Александра Христофоровича обладает какой-то неимоверной силой! Николай, раз уж на то пошло, приказал сменить тактику лечения шефа жандармов, позволив Бенкендорфу есть все, что он пожелает, и не ограничивая его в движении. Они ждали худшего, но становилось только лучше. Сам Бенкендорф странно чувствовал, как его тело наполняется новой энергией. Он ощущал себя сильнее, выносливее, чем когда-либо прежде. Мир вокруг предстал перед ним в совершенно ином свете. Он видел то, чего раньше не замечал, слышал то, что раньше не слышал, чувствовал то, что раньше не чувствовал. Сначала это были лишь слабые покалывания в конечностях, словно мурашки бегали по коже. Затем — прилив сил, легкое головокружение и обострение чувств. Он начал ощущать запахи, которые раньше не замечал: аромат свежего хлеба из пекарни за углом, терпкий запах лекарств в комнате, тонкий аромат духов, доносящийся от одной из служанок. Звуки стали громче и четче: шепот врачей, тиканье часов на стене, стук копыт лошадей на улице. Николай Павлович вскоре сам отправился в покои Бенкендорфа, чтобы лично убедиться в произошедшем. Сердце его билось учащенно, смешивая надежду с тревогой. Что, если это ложная тревога? Что, если врачи ошиблись, и его верный слуга все еще находится на грани жизни и смерти? Войдя, Николай распахнул глаза — и вправду, врачи сказали правду! Бенкендорф сидел в постели, опираясь на подушки, и смотрел в окно. На лице его играл слабый румянец, глаза блестели, словно звезды. Он выглядел гораздо лучше, чем в последний раз, когда Николай Павлович видел его. — Александр Христофорович! — воскликнул Император, не в силах сдержать радость. — Я так рад видеть Вас в таком здравии! Он подошел к Бенкендорфу и крепко пожал ему руку. — Ваше Величество! — ответил Александр, крутясь на постели, пытаясь подняться, но был упрямо остановлен. — Я благодарю Бога и докторов за свое исцеление. — он склонил голову. — Я поражён… — честно признался и глаза его как-то омрачились. Николай сел ближе, почти рядом: — Что-то не так, Александр Христофорович? — Император напрягся, заметя, что Александр приблизился к нему совсем близко. — Нет, Николай Павлович… Я благодарен Вам… — Бенкендорф сглотнул и руки его затряслись, сам не понял почему… В нос бил запах, запах ванили, исходящий от Николая. Не терпкий запах одеколона, которым обычно пользовался Император, не запах кожи и дерева, исходивший от его одежды. Нет. Это был совершенно иной аромат, нежный, сладкий, обволакивающий. Он был настолько сильным, настолько отчетливым, что кружил голову. Этот запах отчего-то казался таким… Таким невероятно притягательным, манящим. Бенкендорф вдруг вздрогнул и заставил себя отстраниться: — Вы хорошо выглядите, Ваше Величество, — пробормотал Бенкендорф, стараясь скрыть свое волнение и дрожь. — Вам идет этот аромат ванили… Николай Павлович сморгнул и нахмурился. — Я не понимаю, о чем вы говорите, Александр Христофорович, — ответил он. — Я не пользуюсь никакими духами… Бенкендорф улыбнулся, но улыбка эта получилась натянутой и неестественной. — Возможно, — прошептал он, не в силах отвести взгляд от Николая Павловича. — Но я чувствую… Он закрыл глаза, попытался сконцентрироваться на чем-то другом, но запах ванили преследовал его, окутывал его, сводил с ума. — Кажется, мне нужно отдохнуть ещё немного, Ваше Величество, — пролепетал он, открывая глаза. — Я все еще слаб… Простите. Николай Павлович поднялся, глаза его излучали неимоверную радость; он кивнул и отошел. Бенкендорф, как скованный, потянулся за ним, а после сжал губы и с трудом выдохнул, отстраняясь. — Разумеется, — ответил Николай, замечая состояние графа. — Я не буду Вам мешать. Поправляйтесь скорее, Александр Христофорович. Империи нужны Ваши советы…