Запах Ванили, смешанный с Кровью...

Спустя неделю, а может быть и две, Бенкендорф, несмотря на опаски, предостережения врачей, а также необычайное волнение со стороны Николая Павловича, смог вернуться к государственным делам. Тем более, что Пушкин вернулся с ссылки, а стало быть, новые волевые произведения не за горами. Но вместе с тем, не утихали и слухи об убийствах дворян. Благо, сейчас прекратились. А, значит, есть время придумать более менее, хоть какой-то план, супротив этого чудовища. Николай Павлович тщательно следил за состоянием своего верного жандарма, даже создал для него новый режим: пару часов работает, потом отдыхает, работает, отдыхает. Всё, как указали врачи. Александр Христофорович же работал вдвойне упорно и хорошо, словно пару дней назад и не находился меж жизнью и смертью. В принципе, плюнув на приказы государя. Нет, он разумеется, слушался первые дни, но… Он же Бенкендорф! Потом весь его режим ушел на второй план.

***

Бенкендорф сидел за своим массивным дубовым столом, утопая в бумагах. Доклады, прошения, доносы — обычная рутина Третьего отделения. Но последние дни все казалось иным. Звуки приобрели пугающую четкость. Шелест перьев, скрип половиц, даже отдаленное покашливание канцеляриста за стеной — все звучало оглушительно, словно усиленное неведомым устройством. Запахи же… Боже, эти запахи! Аромат ладана от принесенной утром иконы в углу, кислый дух чернил, тяжелый запах пота от перетрудившегося писца — всё это терзало обоняние Бенкендорфа, смешиваясь в тошнотворный коктейль. Но хуже всего было другое. Он чувствовал людей. Биение их сердец. Слабое, трепещущее у старых чиновников, быстрое и нервное у молодых. Каждое сокращение, каждый удар отдавался эхом в его собственной груди, вызывая странное, неописуемое чувство… Он попытался сосредоточиться на документах. Вот, донесение от осведомителя о подозрительных собраниях в литературном салоне. Нужно отдать распоряжение об усиленном наблюдении. Но буквы расплывались перед глазами. Запах бумаги, запах чернил — всё отвлекало. И биение сердца писца… такое размеренное, спокойное. Словно усыпляющая колыбельная. Внезапно дверь распахнулась и в кабинет вошел Николай Павлович. — Александр Христофорович, как Вы себя чувствуете? — этот вопрос он задавал последнюю неделю на постоянной основе. — Не перетруждайтесь. Бенкендорф оторвался и будто пришел в себя; резко поднялся с кресла: — Всё хорошо, Ваше Величество. Мне гораздо лучше. Николай прошел чуть вглубь кабинета; все жандармы, находящиеся там, склонили головы сразу. — Вас точно ничего не беспокоит? — уточнил Романов волнительно, сделал шаг ближе. — Раны не ноют? Бенкендорф кивнул, стоя как струна. — Нисколько, Николай Павлович. — без дрожи в голосе проговорил, но это была ложь. На самом деле всё это его очень беспокоило. Беспокоило всё, что с ним происходило. А происходило с ним нечто странное… Он сам удивлялся, как после таких ран смог быстро восстановиться? Почему он вдруг стал таким… Таким восприимчивым ко всему? Он знал, когда ему лгут, когда пытаются отойти от ответа, он чувствовал буквально всё! Это не давало покоя! А раны? А что там с ранами, остались примечательные шрамы, но они же украшают мужчину? Верно? Да и не тревожат совсем. К врачам, конечно, жандарм не обращался. Последствия болезни? Наверняка. Единственное, что он стал делать сейчас чаще, так это курить. Сигареты стали заменять ему всё. Врачи от его рациона упали бы в обморок, так уж точно. Сигары на завтрак, на обед, на ужин — самое ужасное, что Бенкендорф ничего не мог с собой поделать. Николай только сощурился и кивнул: — Хорошо, Александр Христофорович… В его голосе скользила обеспокоенность. А в нос Бенкендорфа стал бить до боли приятный запах ванили — он как и всегда закружил ему голову, потому на последнем мероприятии Александр держался чуть дальше от Николая, что напрягло и удивило самого Императора. А он ничего не мог с собой сделать. Стоит подойти, а в голове хаотично метаются мысли… Разные, руки дрожат и холодеют да глаза как-то по-другому на него смотрят… — Зайдите ко мне вечером, поговорим. — эта фраза, словно окатила мужчину водой; он шатнулся, но сдержанно кивнул. — И кстати. — уже идя к выходу, проговорил. — Я жду Вас на ужине сегодня. Александр быстро сглотнул и склонил голову. Ужин. Ужин! Нечасто его на ужин царской семьи звали. А тут… Отказаться нельзя, хотя очень хочется. — Как прикажете, Ваше Величество…

***

Бенкендорф стоял у окна своего кабинета, сжимая в руке недокуренную сигарету. Внутри него бушевала буря не меньшая, чем за окном, но буря иного рода, куда более пугающая и необъяснимая. — Что же происходит…? Уже несколько недель он жил в каком-то полузабытьи. Сон бежал от него, словно испуганный зверь, а еда вызывала лишь приступы тошноты. Он помнил, как любил плотные завтраки, обильные обеды и ужины в компании друзей. Теперь же один вид наваристого борща вызывал у него приступ дурноты. Лишь кофе, крепкий и горький, да сигареты, одна за другой, хоть как-то помогали держаться на ногах. Скажешь врачам? Они отправят ещё на неделю больничного после его-то травм. Они и так восторгались им и его организмом. Но сам Бенкендорф где-то в глубине души понимал, что что-то не так… Он чувствовал, что слабеет. Тело стало ватным, движения — замедленными. Он замечал, как на лице проступает болезненная бледность, а под глазами залегли глубокие тени. Но мысль о том, чтобы обратиться к врачу, вызывала лишь раздражение. Он был жандармом, главой Третьего отделения, человеком, который должен быть сильным и непоколебимым. Болезни — это слабость, а слабость — это то, чего он не мог себе позволить. Но больше всего его беспокоило другое — его странное, нездоровое влечение к Императору. Нет, не в пошлом, а в физическом смысле. Это было что-то другое, что-то более глубокое и пугающее. Он стал замечать детали, которые раньше не замечал. Оттенок кожи Николая, легкий румянец на щеках, опять же уловимый запах ванили, исходящий от него. Он чувствовал, как притягивается к нему и эта тяга вызывала в нем ужас… Бенкендорф подошел к зеркалу и взглянул на свое отражение. Бледное лицо, запавшие глаза, тонкие губы, плотно сжатые в линию. Он видел в зеркале не бравого генерала, не верного жандарма, а испуганного зверя, загнанного в угол. Он не мог больше обманывать себя. Он не был просто болен. Что-то изменилось в нем после… Александр затушил окурок, чувствуя, как никотин ненадолго притупляет остроту чувств. Запах ванили, исходящий от Николая, стал навязчивой манией. Он ощущал его даже сейчас, в пустом кабинете, словно тонкая, невидимая нить связывала его с Императором. — Зайдите ко мне вечером… — произнес Бенкендорф, вздохнув, подошел к окну и распахнул шторы; резкий солнечный свет порезал глаза — он поморщился. Ах да! Теперь же после этой злополучной ночи присмерти, он стал слабеть при солнечном свете… Странность какая…

***

В кабинете Василия Андреевича Жуковского царил полумрак. Тяжелые портьеры плотно закрывали окна, не пропуская ни лучика дневного света. В камине потрескивали дрова, бросая отблески на книжные полки и лица двух собеседников. Жуковский рассеянно потягивал чай, наблюдая за тем, как Александр Сергеевич Пушкин, с неизменной энергией, теребит край скатерти. — Саша, друг мой, что-то ты совсем помрачнел. Неужели рифмы перестали складываться? — попытался разрядить обстановку Жуковский. Пушкин отмахнулся. — Рифмы, Василий Андреевич, рифмы всегда найдутся. А вот с реальностью нынче хуже. Неспокойно что-то в городе… — тихим тоном отозвался. — Только из ссылки вернулся, а тут такое… — Ах, эти убийства… Да, скверная история, — вздохнул Жуковский; Пушкин поднял глаза и вскинул бровь. — Но полиция, говорят, уже напала на след. Пушкин лишь усмехнулся и скрестил руки на груди: — Полиция… Бенкендорф, — фыркнул он. — Он что-то скрывает, я уверен. — всплеснул руками, не зная как объяснить свои мысли. — Лицо каменное, в глаза не смотрит… Жуковский отставил чашку, откинулся на кресло полностью, доставая какую-то книгу в сафьяновом переплете: Александр не разглядел названия. — Кстати, о Бенкендорфе. Заметил, как он быстро поправился после того нападения? — Пушкин кивнул, понимая, что не одного его всё это волнует. — Чудеса, да и только. Я ведь часто бываю на дворе, знаешь ли, слухи всякие до меня доходят… Александр Сергеевич аж зардел и засветился: — Какие же слухи? — он сверкнул глазами. — Неужто что-то… Неоднозначное? Жуковский не мог не уловить нескрываемый интерес; на лице сама по себе растянулась понимающая улыбка. — Саш, только не говори, что ты собираешься что-то писать… — поэт закатил глаза и уже серьёзно сказал. — Если да, то идея плохая, точно в Сибирь к Ваньке поедешь, если не повесят… При упоминании Пущина Александр вообще омрачился и опустил глаза: — Нет, конечно… — сипло сказал и выдохнул. — Просто… Всё это не даёт покоя. — произнес и добавил, словно извиняясь. — Надо бы вновь попросить пересмотреть дело Ивана… — Понимаю и полностью с тобой солидарен, друг мой, — сложно не согласиться, когда в Петербурге из всех уголовных дел только и говорят о какой-то нечисти. — Но сейчас совсем государю не до Пущина. Тут надо с убийцей разобраться. Жуковский говорил тихо, как будто боялся, что их услышат. Пушкин сжал губы: — Костя Бенкендорфа видел в тот день, за его жизнь боролись долго. — И, видимо, очень успешно, — подметил Жуковский, но слишком уж задумчиво, рассматривая корешок своей книги. — Однако, несмотря на всё это, Александр Христофорович ведёт себя странно сейчас. — Василий Андреевич, Вы о чём это? — Пушкин заинтересовано подался вперед. Жуковский склонил голову чуть в бок и продохнул, подбирая слова. Атмосфера в комнате сгустилась, наполнившись ощущением тайны. — Говорят он перестал есть и пить. Только сигаретами балуется, а после такого-то! Диву даёшься, как его организм может такое выдержать? Пушкин сморгнул и дернул плечом, пытаясь отмахнуться от мрачных предположений. — Невозможно, — качнул головой. — Наверняка он ест и пьёт, да и что Вы себе там придумали…? — Пушкин посмеялся, но в голосе чувствовалась натянутость. — Саша, ты не понял, — отдернул его Василий Андреевич, откладывая книгу в сторону. — Нет бы ему гулять побольше, как врачи рекомендовали, есть за троих, тем более сам Император радушно предлагает ему всё, но он как будто отстранился от всего этого. Отказывается от угощений, избегает всех. — А Вы откуда в курсе всего? Многое, знаете ли, остаётся за стенами Дворца, — Пушкин не переставал улыбаться, хотя внутри что-то неприятно подергивало. — Бенкендорф в последнее время как-то реже на публике появляется, — постарался объясниться Жуковский, словно оправдываясь за свою осведомленность. — Раньше его везде можно было увидеть, рядом с Николаем Павловичем. А сейчас… — Он, верно, ещё даже не оправился, Василий Андреевич. Что Вас смущает в его состоянии? Граф пережил такое, что никому не пожелаешь. Я бы вел себя точно также. Пушкин попытался развеять нависшую над ними тень. — Но слухи, Александр Сергеевич, слухи… — пролепетал Жуковский, словно извиняясь за то, что посмел допустить сомнения в разумности происходящего. — Они двор переполняют. Говорят, на последнем приёме он держался от Императора чуть ли не на другом конце зала. И вид у него был… странный. Бледный, какой-то отстраненный… — Бледность легко объяснима, — встрял Александр, пытаясь сохранить легкость в разговоре. — Солнца не видит, вот и бледный. Жуковский нервно улыбнулся передними зубами. — Ты же сам знаешь, кто на него напал. Или хотя бы представляешь, Саша? Пушкин гулко выдохнул и поднял голубые глаза на учителя. Он словно не решался произнести то, что уже давно крутилось на языке. — Vampire… об этом многие говорят… — произнес он почти шепотом, словно опасаясь, что их услышат. — Но неужто и Вы в это верите? — спросил, как выдохнул. Жуковский посмотрел на него с серьезным выражением лица, от которого Пушкину стало не по себе. — Александр, мы живем в мире, где многое не поддается объяснению. В мире, где старинные легенды могут оказаться правдой. Вспомни истории, которые тебе рассказывала няня, вспомни народные поверья… Разве ты думаешь, что все это пустые выдумки? Что если в этих историях кроется зерно истины? Пушкин молчал, обдумывая слова Жуковского. Он всегда считал его рационалистом, человеком науки и разума. Но в последнее время он все чаще задумывался о том, что мир гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. — Вы верите в вампиров, Василий Андреевич? — тихо спросил он, как будто боясь услышать утвердительный ответ. — Я верю в то, что есть силы, которые мы не понимаем, — ответил Жуковский, пожав плечами. — Я верю в то, что зло может принимать разные формы. И я верю в то, что Бенкендорф стал жертвой чего-то ужасного… Пушкин встал и подошел к учителю ближе, встав у окна, подобно статуе. — Значит, Василий Андреевич, поможете и мне разобраться в этом? — с надеждой в голосе проговорил поэт. Жуковский помолчал пару секунд и ответил: — Если это будет угрожать Императору, конечно. — Александр, словно маленький мальчик, получивший конфету, захлопал в ладоши. — Но, Саша, будем аккуратны. Не будем лезть в самое пекло. — Как всегда, Василий Андреевич!

***

— Александр Христофорович, Вас ждут на ужине. Время незаметно подошло к вечеру. В покои Бенкендорфа постучался слуга и оповестил, что шефа жандармов ждут на первом этаже за столом. На ужин. Слова отозвались эхом в голове мужчины. Руки предательски задрожали по мере приближения к заветной двери. Александр сделал глубокий вдох, пытаясь отогнать нарастающую тревогу. Он словно шел на казнь, хотя его ждали лишь в уютной семейной обстановке. Наконец, он переступил порог, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, и поклонился в знак приветствия. Зала трапезы сияла теплым светом свечей, отражаясь в начищенном до блеска серебре и хрустале. На столе, накрытом белоснежной скатертью, красовались изысканные блюда, источающие дразнящие ароматы. Однако взгляд Бенкендорфа невольно цеплялся за фигуру Императора, восседавшего во главе стола. Рядом с Николаем Павловичем, словно маленькие ангелы, сидели его дети: юный наследник Саша, с серьезным и сосредоточенным лицом, и две очаровательные принцессы, Ольга и Мария, щебетавшие о чем-то на своем детском языке. Приборы были уже разложены, словно в ожидании хозяина вечера. Николай Павлович приветливо улыбнулся Бенкендорфу. — Добрый вечер, Александр Христофорович. Присаживайтесь. Мы уже заждались. Голос Императора звучал тепло и сердечно, но это не успокаивало тревогу в душе Бенкендорфа. Он чувствовал себя чужим в этой идиллической обстановке. С трудом оторвав взгляд от Николая, Александр окинул взглядом стол. Жареный фазан, фаршированный трюфелями, аппетитно дымился на серебряном блюде. Рядом красовались пирожки с дичью, устрицы, разложенные на льду, и горки свежих фруктов. Все выглядело невероятно аппетитно, но Бенкендорф чувствовал лишь отвращение. «Бог мой, что со мной происходит?!» — едва ли промелькнуло в голове. — Надеюсь, Вы проголодались, Александр Христофорович, — произнес Николай, заметив его заминку. — Повара сегодня постарались на славу. Это звучало, как издевательство. Бенкендорф насильно выдавил улыбку. — Благодарю, Ваше Величество. Все выглядит восхитительно… Но, признаться, я не очень голоден. Николай на миг стал безумно серьёзным: — Мне докладывали о том, что Вы перестали есть, Бенкендорф. — его вилка звякнула о тарелку. — Однако после болезни нужно хорошо питаться. Потому, я лично позвал Вас сегодня, чтобы убедиться. Александр сморгнул и уставился на Николая. Так вот… Черт! Его состояние вызвало вопросы… Императрица подняла глаза на жандарма: — Не отказывайте себе в удовольствии. Не пожалеете, Александр Христофорович. — её мягкий голос навевал спокойствие, но только не здесь и не сейчас. Запах жареного мяса ударил в нос Бенкендорфу, вызывая приступ тошноты. Он с трудом сдержал рвотный позыв, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Ваше Величество, Вы слишком добры, — пробормотал он, стараясь отодвинуть тарелку как можно дальше. — Но, право, я не могу… В этот момент он поймал недовольный и хмурый взгляд Императора и всё-таки не без труда пододвинул тарелку обратно и слабо улыбнулся. — Александр Хрис… Кри… Александр Кристович… — тишину повисшую мгновенно нарушил голос старшего сына Николая — князя Александра. Его невинное лицо изображало крайнюю озабоченность тем, что он неправильно произнес отчество Бенкендорфа. Как ни старайся, не выходило! Залу накрыл короткий смех, сам Александр, будто выдохнул; его глаза посмотрели на наследника. Он уже привык к такому, это не переставало его забавлять из раза в раз, хотя серьёзное лицо не выдавало. — Просто Александр. — отрезал Бенкендорф и склонил голову, чуть в бок. Мальчик просиял и кивнул. — Александр… — наследник вновь замялся, пытаясь произнести отчество, но понял, что не сможет и продолжил. — А вправду, что на Вас напал vampire…? — Саша! — резко сына отдернул Николай, что-то шипя сквозь зубы. Слово вампир засело в голове у графа. Как назло прямо сейчас! И кажется образы и пазл начал собираться в голове: отсутствие аппетита, обострение чувств, слабость или какая-то неимоверная сила… — Нет… — прошептал Бенкендорф и потряс головой. Понял, что сказал вслух. Маленький Саша, смутившись от резкой реакции отца, виновато опустил голову. Но слово «вампир» уже прозвучало, словно звон колокола, разнесшегося в сознании Бенкендорфа. Императрица с тревогой посмотрела на Бенкендорфа, словно пытаясь разглядеть в его лице признаки болезни или… чего-то еще. — Александр Христофорович, Вы действительно хорошо себя чувствуете? — тихо спросила она, вкладывая в свой вопрос больше, чем просто вежливость. Бенкендорф почувствовал, как его пробирает дрожь. Он понимал, что все взгляды прикованы к нему, изучают каждый жест, каждое движение. — Благодарю за заботу, Ваше Величество, — процедил он, стараясь говорить ровно и спокойно. — Я просто немного устал. После болезни нужно время, чтобы полностью восстановиться. Я просто немного не в себе после всего… На секунду повисла тишина, но её быстро разбавила маленькая Ольга: — Но Вы выглядите таким… сильным, — восхищенно прошептала младшая дочь Николая, разглядывая Бенкендорфа с детским любопытством. — Папа говорит, что Вы настоящий герой! Александр смутился, отвел глаза, хотя эта фраза вызвала у него приятную истому внутри. — Приятно слышать… — тихо отозвался только, не притрагиваясь к еде; это заметил несколько смущённый Николай. — Просто чудо, что Вы смогли так быстро восстановиться. У Вас, должно быть, невероятно сильный организм. — добавила Александра Федоровна. Похвала Императрицы заставила Бенкендорфа почувствовать себя еще более неловко. Он знал, что его «чудесное» выздоровление не имеет ничего общего с силой организма. Скорее, наоборот — его организм был сломлен. — Благодарю, я просто старался вернуться к государственным делам, как можно раньше… На эту фразу Николай Павлович нахмурился: — Дела подождут, Александр Христофорович. — он окинул взглядом пустую тарелку жандарма. — Здоровье важнее. И я настаиваю, чтобы Вы поели. Хотя бы немного. Ради нас. Император взял серебряный половник и наложил на тарелку Бенкендорфа порцию фазана, щедро полив его ароматным соусом. Александр ощутил, как к горлу подступает тошнота. Запах мяса казался невыносимым, вызывая почти физическую боль. — Пожалуйста, Ваше Величество, не стоит, — попытался отговориться Бенкендорф. — Я правда не голоден. Позже, может быть… — Никаких «позже». — отрезал Николай, глядя на него с укоризной. — Если бы Вы были моим подчиненным, я бы приказал Вам съесть все до последнего кусочка. Но поскольку мы друзья, я просто прошу Вас сделать это ради моего спокойствия. Бенкендорф понимал, что сопротивляться бесполезно. Император был непреклонен, и его забота, хоть и искренняя, давила на него словно камень. Собрав всю свою волю в кулак, Александр взял вилку и отрезал маленький кусочек фазана. Его рука дрожала, и вилка едва не выпала из пальцев. Он поднес кусочек мяса ко рту, чувствуя, как внутри все сжимается от отвращения. Запах казался невыносимым, текстура — отталкивающей. С огромным усилием он заставил себя проглотить кусочек фазана. Мясо застряло в горле, вызывая спазм. Он почувствовал, как к глазам подступают слезы. Тошнотворно и мерзко… Еда поселяла в нем ужас, но обычно он любил птичьи блюда, обожал морепродукты, но сейчас… Организм не хотел принимать ничего. — Ну вот, молодец, — одобрительно сказал Николай, наблюдая за ним с улыбкой. Бенкендорф молча кивнул, чувствуя, как его мутит. Быстрым движением схватился за графин с водой, надеясь, что хотя бы вода избавит его от действительности. И да, вода — смогла помочь, ненадолго правда. Через минут пять Бенкендорф почувствовал себя крайне плохо. Он понимал, что больше не выдержит. Ему нужно было уйти, пока его не стошнило прямо за столом. — Простите, Ваше Величество, но я… я почувствовал себя немного нехорошо, — пролепетал он, хватаясь за грудь. — Позвольте мне удалиться. Николай поднял глаза, заметив ещё большую бледность на лице Бенкендорфа. — Конечно, Александр Христофорович. Ступайте. Тогда разговор сегодня вечером в моем кабинете отложим. Идите отдохните. Александр поспешно встал из-за стола, извинился перед Императрицей и детьми и быстрым шагом направился к выходу, чувствуя облегчение от того, что ему удалось избежать катастрофы. Он вышел из залы трапезы, как из ада, и направился в свои покои, мечтая лишь об одном — оказаться подальше от запаха еды и навязчивого внимания Императора.

***

Бенкендорф почувствовал себя загнанным в угол, метаясь по своим покоям. В голове, будто бешено вращающийся механизм, замелькали мысли, обрывки воспоминаний последних дней. Он пытался ухватиться за что-то рациональное, найти объяснение происходящему, но всё тонуло в пучине ужасающего осознания. И слова наследника Александра вызвали у него странные чувства; в голове всплывал момент с этим ужасным чудищем — труп Трубецкого, он весь в крови, силует и тень нависшая над ним и тогда, и в кровати во Дворце, когда за ним наблюдали, боясь отойти, доктора. «Мы не договорили, Бенкендорф… Ты… Мне нужен артефакт…» — он был готов выть волком. Какой же кошмар! Ужас! Просто… Чудовищно. — Vampire… — прошептал про себя Бенкендорф. Он осознал правду, осознал то, что с ним произошло. Но верить в это до конца? Он не мог. Обострение чувств… Он стал слышать шепот за стенами, различать запахи, которые раньше не замечал, видеть мельчайшие детали окружающего мира. Всё это обрушивалось на него лавиной, лишая покоя и сна. Отсутствие аппетита… Еда, которая раньше приносила удовольствие, теперь вызывала лишь отвращение. Он чувствовал тошноту от одного взгляда на жареное мясо, от запаха свежей выпечки. Его желудок словно отказывался принимать что-либо, кроме… Тут мысль оборвалась, вызвав ледяной ужас. Кроме чего? Странная тяга к Николаю… Это было самое страшное, самое необъяснимое. Он всегда испытывал к Императору чувство преданности и уважения. Но сейчас это чувство переросло во что-то другое, что-то темное и неконтролируемое. Его манил запах Николая, его голос, его присутствие. Он ловил себя на том, что смотрит на него с нездоровым интересом, что в его мыслях все чаще всплывают сцены, от которых бросало в дрожь. Все это значит… Бенкендорф похолодел. Он боялся произнести это вслух, боялся признаться самому себе. Но правда была очевидна, словно приговор, вынесенный ему самой судьбой. Он вампир. Эта мысль ворвалась в его сознание, пронзая его, как молния. Вампир… — Нет-нет-нет… Отрицание было единственным, что удерживало его от окончательного погружения в безумие. — Это невозможно! Это бред! Я — Бенкендорф, граф, генерал, шеф жандармов! Я — слуга Государя и Империи! Я не могу быть… этим! «Это всё последствия ранения! — убеждал он себя. — Слабость, головокружение, обострённые чувства… Всё пройдёт, нужно лишь время!» Он пытался ухватиться за эту мысль, как утопающий за соломинку. Но даже эта слабая надежда таяла под натиском новых, пугающих воспоминаний. Первым инстинктивным движением было сорвать шторы. Он кидался к окнам, дергая плотные портьеры, будто стремясь оградить себя от чего-то невидимого, но смертельно опасного. Солнечный свет, еще недавно такой приятный и желанный, теперь казался ему врагом. — Это бред! Это абсурд! — шептал он, задыхаясь, натягивая тяжелые ткани, пока в комнате не воцарился полумрак. Затем Александр бросился к зеркалу. Он всегда гордился своей внешностью, своей военной выправкой, своим мужественным лицом. Но сейчас его отражение пугало его больше всего. Он вглядывался в бледное лицо, в запавшие глаза, в темные круги, обрамляющие их, словно следы долгой, мучительной болезни. Он пытался увидеть в этих чертах что-то человеческое, но видел лишь чужую, отталкивающую маску. — Нет, это не я! Это не могу быть я! — твердил он, ощущая, как подступает тошнота. Он вспомнил старые легенды, рассказы няни в детстве, поверья, которые раньше казались ему глупыми сказками. Вампиры не отражаются в зеркалах… Вампиры боятся солнечного света… Вампиры пьют кровь… С отчаянием он принялся искать распятие. Он знал, что в его покоях где-то было небольшое нательное распятие, подарок от покойной матери. Он перерыл шкатулки, выдвигал ящики, швырял вещи на пол, одержимый безумной надеждой. — Если это правда… если я действительно… то это должно сработать! — говорил он, продолжая поиски. Наконец, он нашел его — маленькое серебряное распятие, потускневшее от времени. Он сжал его в руке, чувствуя, как холодеет ладонь. С дрожью поднес распятие к своему отражению. Сердце бешено колотилось в груди. Он закрыл глаза, боясь увидеть, что произойдет. Ничего. Открыв глаза, он увидел, что распятие все так же отражается в зеркале. Он облегченно вздохнул. — Значит, это неправда! Я ошибся! Я не вампир! — воскликнул он, чувствуя, как к нему возвращается надежда. Но облегчение было недолгим. Он снова взглянул на себя в зеркало, и его взгляд зацепился за кое-что другое. Его клыки. Они всегда были немного длиннее обычного, но сейчас… Они казались больше, острее, хищнее. Волна ужаса захлестнула Бенкендорфа с головой. Он отшатнулся от зеркала, выпустил из рук распятие и принялся трогать их. Они были крепкими, очень крепкими. Они словно выросли, превратившись в оружие, предназначенное для разрывания плоти и высасывания крови. — Александр Христофорович, с Вами всё в порядке? — за дверьми послышался голос слуги. Александр ощутил, что за дверьми собралось слишком много народу. Бенкендорф с дрожью в голосе ответил: — Да… — он выдохнул. — Возвращайтесь к своим обязанностям… Нет, всё было крайне плохо! Очень плохо! Александр Христофорович огляделся по сторонам — по всем покоям были разбросаны вещи. Обычный порядок в комнате жандарма превратился в кавардак. Но было всё равно, граф отступил на шаг и подкошенно рухнул в кровать. Не успев коснуться подушки, он провалился в вязкое забытье, где границы между сном и явью размылись, превратившись в зыбкую, кошмарную реальность. Тело налилось свинцом, вероятно, оттого, что он не спал почти. Звуки приглушились и далее полный мрак. «Проснись… — что-то заговорило в голове жандарма. — Время пришло…» Это не просьба, а приказ. Это был голос, пропитанный холодом и надменностью, голос, который проникал в самую глубь сознания, подчиняя волю и ломая сопротивление. Бенкендорф продохнул и попытался открыть глаза — тщетно… Веки дрожали, трепетали, пытаясь вырваться из омута собственных мыслей; но что-то держит, не дает уйти. Мешает, будто удерживая в плену сна. Голос становится настойчивее, властнее, пронзая сознание; Александр старается шевелиться — ничего. «Встань. Покинь эту постель. Она не для тебя… — шепчет громче, голос эхом отдается в разуме. — Ты же хочешь знать правду, ты же понимаешь… Кто ты…» — Нет…! Тело била дрожь, мышцы сводило судорогой, но он не мог пошевелиться, скованный невидимыми цепями. Незримая рука, казалось, сдавливала горло, лишая возможности дышать. Он хрипел на постели. Стоило голосу замолчать, жандарм открыл глаза, рывком поднявшись с кровати. И тут почувствовал, как тело пронзает нестерпимая боль: живот скрутило в тугой узел, словно кто-то с силой выжимал из него последние капли жизни, кожа горела, вены на висках вздулись и пульсировали, готовые лопнуть. Он стиснул зубы, ощущая как кровь бешено гоняет по телу, разгоняя яд, отравляющий его изнутри. Бенкендорф с хрипом снова свалился на постель, скручиваясь и пытаясь чаще дышать. Суставы выкручивало. Он извивался на кровати, пытаясь хоть как-то облегчить страдания, но боль лишь усиливалась, превращаясь в невыносимую пытку. Он лежал, корчась от боли, а в голове возникали образы: он видел, повсюду тела кровавые, убитых тьма, алая кровь, теплая и живая лилась рекой, вызывая жуткое желание, рот предательски наполнялся слюной. Граф громко застонал и дверь в покои открылась без предупреждения. На пороге стоял Николай Павлович, его успели оповестить слуги: — Александр Христофорович, я так и знал, что рано допустил Вас до государственных дел! — восклик, Романов, не без оглядки на беспорядок в комнате, миновал расстояние меж ними. — Где болит? Касание Николая заставило Бенкендорфа вздрогнуть. Его сильная ладонь легла на дрожащее плечо генерала. Но жандарм не мог смотреть на Императора, не мог отвечать, боялся. Боялся, что не сдержится, если всё это, черт возьми, правда! Запах ванили Николая Павловича, всегда такой приятный и успокаивающий, сейчас обжигал его ноздри. Почему именно сейчас? — Врачи скоро появятся, Александр Христофорович. Потерпите. — Бенкендорф повернулся и открыл глаза, сжимая губы в линию. Николай заметил его раскрасневшееся лицо, которое слишком выделялось на фоне белой простыни кровати. — У Вас, кажется, жар, граф. — констатировал Николай, не отходя ни на шаг. Наоборот, он сел на кровать подле шефа жандармов, щупая его щеки, его лоб. Николай Павлович свёл брови, заметя, что тело холодное и горячее местами одновременно. Какая странность, однако… Бенкендорф немного приподнялся, а боль внутри не стихала, места, где были раны стали нещадно саднить. Генерал вдруг сглотнул. Запах Императора вновь вскружил голову, но на этот раз до окончательного безумия. Больше он уже не мог отрицать свое положение. — Нет… Не надо, Ваше Величество… — прошептал он сипло, чувствуя, как теряет контроль над собой. — Не надо врачей… Жара нет… — карие глаза распахнулись, заключая в мыслях лишь одно — вампир. То чудовище, которое убило Трубецкого — вампир и он… Теперь тоже вампир. Но как? Горло начинало терзать и во рту пересыхало. Бенкендорф почувствовал, как его мутит. Запах ванили, всегда успокаивающий и приятный, теперь сводил с ума, терзал его обоняние. Графа манило, влекло, притягивало к Николаю с неимоверной силой, разжигая в нем какую-то нечеловеческую жажду. Жажду! Какой ужас… — Бенкендорф, Вы бредите. Доктора помогут. Александр хватил за руку с непростительной дерзостью Императора. Сдерживаться становилось всё труднее. — Вы должны уйти, Ваше Величество… Прошу, оставьте меня одного, — прохрипел Бенкендорф. Запах ванили дурманил, лишал рассудка. Вот-вот, и генерал сорвётся. Он слышит стук сердца Николая, такой быстрый и взволнованный, а вместе с тем с ужасом понимает, что также слышит, как бурлит его кровь. Внутри. Кровавая картина в сознании возникла сама собой. И избавиться от неё не удавалось. — Не говорите глупости, Александр. Я не оставлю Вас в таком состоянии! — возразил Николай, и в его голосе послышались нотки упрямства. Глаза Императора светились беспокойством и заботой, и Бенкендорфу стало невыносимо стыдно. Он не хотел причинять ему боль, не хотел становиться причиной его страха. Но он понимал, что если Николай останется, то он не сможет сдержаться. — Тогда… тогда выйдем вместе, — прошептал Бенкендорф, хватаясь за эту мысль, как за спасательный круг. — Мне нужен свежий воздух… Я думаю, что мне станет лучше на улице… Николай нахмурился, словно сомневаясь в правильности этого решения. — Но на улице холодно, Александр. Я не выпущу Вас в таком виде. — сказал он, пытаясь отговорить его от этой безумной затеи. — Прошу Вас, Ваше Величество… — жандарм чуть ли не на колени упал. — Доверьтесь мне. Я знаю, что делаю… — ответил Бенкендорф, стараясь говорить как можно убедительнее. Он верил, что на свежем воздухе, вдали от пьянящего запаха Николая, он сможет хоть немного приглушить жажду. Николай молчал, глядя на Бенкендорфа с сомнением и тревогой. Он видел его бледное лицо, его безумный взгляд, его дрожащие руки… И неизвестность пугала больше всего. Наконец, он вздохнул и сказал: — Хорошо, Александр Христофорович. Мы выйдем на улицу. Но только ненадолго. И как только приедут врачи, мы сразу же вернемся. Бенкендорф облегченно выдохнул. — Благодарю Вас, Ваше Величество… — произнёс он, чувствуя, как на него ненадолго опускается облегчение. — Но… Врачей не надо… Просто резкая боль… — отозвался под смурной взгляд Императора. Но Николай всё равно послал за медиками, как бы Бенкендорф не старался его отговорить.

***

Прохладный петербургский воздух пронизывал насквозь, несмотря на заботливо укутывающую тело шинель, предоставленную лично Его Величеством. Бенкендорф сидел рядом с Николаем на скамейке в тихом уголке сада. Холод, как ни странно, немного приглушил вспыхнувший было внутри пожар, но не избавил от ощущения беспокойства и всепоглощающей жажды. Его до сих пор тянуло к Императору... Непростительно тянуло. Тишина давила, хотелось хоть как-то отвлечься, занять руки. И тут, словно черт дернул за язык, Бенкендорф вспомнил про сигареты. И вот, крадучись, подобно вору, он залез в карман, нащупал заветную пачку, ловким движением извлек сигарету и, стараясь не привлекать внимания Николая, поднес её ко рту. Чиркнул спичкой, прикрывая огонек ладонью от ветра… — Александр Христофорович! Что это такое?! — громыхнул голос над самым ухом, заставив Бенкендорфа чуть не выронить сигарету. Он вздрогнул и обернулся. Лицо Николая пылало праведным гневом. Брови нахмурены, губы плотно сжаты — ясно, сейчас будет взбучка. — Ваше Величество… Я… Это… Просто… — начал мямлить Бенкендорф, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. Пытаться выкрутиться было бессмысленно. Попался, как говорится, с поличным. И чем думал? — Просто?! — передразнил его Николай, его голос звучал резко и недовольно. — Вы что, забыли, что я курение на дух не переношу?! И что Вам врачи сказали? Вы сознательно себя губите?! Бенкендорф опустил голову. Действительно, совершенно вылетело из головы, как Николай относится к курению. Забыл, с кем сидит, да и с кем вообще разговаривает. Это же сам Император! — Простите, Ваше Величество… Я... Меня бес попутал… — пробормотал он, пытаясь спрятать злосчастную сигарету в кулаке. Александр уже ощущал острый запах табака, даже не поджегши сигару. Он смог перебить все другие запахи. — Бес попутал?! — нахмурился Николай еще сильнее. — Как Вы вообще можете выдерживать курение в своем положении! Вы только недавно были на грани! — продолжал Николай. Он резко выхватил сигарету из руки Бенкендорфа, сломал ее надвое и бросил обломки на землю. — И чтобы я больше этого не видел! — отрезал он, сверля шефа жандармов строгим взглядом. — Если Вы так вылечились быстро, это не значит, что болезнь отпустила Вас! — Понимаю, Николай Павлович… — он скрипнул зубами и ощутил, как ужасные клыки, всё-таки клыки, начали лезть наружу. Мужчина, испугавшись, что увидят и подтвердят его опасения, прикрыл рот рукой и сглотнул. — И правда… Простите… Бенкендорф виновато вздохнул. Ну и влип же он! Мало того, что вампиром стал, так еще и перед Императором опозорился. И ведь не поспоришь, прав Николай, как всегда. Оставалось только смиренно терпеть эту заботу, которая, честно говоря, становилась почти невыносимой. Жажда душила, хотелось спрятаться, бежать, а тут еще и этот нравоучительный тон… Он понимал, что Николай искренне беспокоится о нем, но сейчас ему было нужно совсем другое — тишина, покой и возможность хоть как-то справиться с той тьмой, что поселилась внутри него. Но как об этом сказать Императору? Как объяснить то, что он сам до конца не понимает?