Запах Ванили, смешанный с Кровью...

Николай Павлович и Александр Христофорович сидели на кованой скамье в небольшом сквере, примыкающем к дворцу. Врачи, вызванные спешным гонцом, только что подкатили к скверу в своей карете, что добавило происходящему неловкости и напряжения. Бенкендорф поводил плечами, пытаясь унять нервную дрожь, пронизывающую его тело. Он ощущал во рту мерзкий привкус крови, напоминавший о жажде, которая разгоралась внутри. Граф стиснул зубы и сжал кулаки до побеления костяшек. — Ваше Величество… Мне уже лучше… — прошептал, но столкнулся со взглядом суровых глаз, нет, не суровых, как таковых, а скорее переживающих. Николай Павлович внимательно смотрел на него. В этих глазах не было упрека, лишь искреннее беспокойство. — Александр Христофорович, я видел Вас, я вижу Ваше состояние. Вам нужен врач. — отрезал он и поднялся со скамьи; доктора тут же головы опустили. — Лечитесь, работа подождёт. Он поднялся со скамьи, показывая врачам, что они прибыли по адресу. Жандарм угнетённо кивнул и вдохнул: — Ваше Величество, позвольте поехать домой? Мне там лучше будет… — на самом деле он просто хотел уйти от навязчивого внимания Николая Павловича. Дома, в знакомых стенах, он надеялся хоть немного укрыться от чудовища, поселившегося в нем. Николай Павлович помолчал, внимательно изучая лицо Бенкендорфа. Император знал Бенкендорфа много лет и доверял ему. Он понимал, что за этой просьбой скрывается что-то большее, чем просто плохое самочувствие… — Хорошо, Александр Христофорович, — наконец сказал Император, и в его голосе прозвучало сочувствие. — Поезжайте домой. Отдохните и придите в себя. Николай Павлович подошел ближе и коснулся его плеча. Этот легкий жест, полный участия, чуть не сломил Бенкендорфа. Ему стало стыдно за свою слабость… — Утром я пришлю посыльного, чтобы узнать, как Вы себя чувствуете, — добавил Император. Бенкендорф с трудом поднялся со скамьи и поклонился, стараясь не встречаться взглядом с Николаем Павловичем. Он чувствовал, как на него смотрят врачи, как перешептываются придворные, ставшие невольными свидетелями этой сцены. Но ему было все равно. Ему нужно было бежать.

Доктора не констатировали ничего нового — утомление и слабость на фоне сильной травмы. Поспрашивали, как спит, как питается… Бенкендорфа передернуло. Правду сказать? Нет, лучше солгать. Тем более, тут никто не скажет ничего. Он в своем доме, в своём поместье. Вскоре, врачи оставили его в покое и удалились, повторяя рекомендации; Бенкендорф лишь кивал, говоря о том, что будет придерживаться…

***

В роскошной спальне своего дома, укрытый шелковыми простынями, Бенкендорф корчился во сне. Треск камина, обычно умиротворяющий, сейчас казался зловещим хлюпающим эхом, усиливающим атмосферу кошмара. Каждая тень в комнате казалась искаженной гримасой, насмехающейся над его бессилием. Всё пропитано кровью. Не поле пшеницы, а багровое месиво из изуродованных тел. Солдаты, крестьяне, женщины, дети — все они лежали в этом кровавом водовороте, с пустыми глазами, устремленными в черное небо. И над ними возвышался он сам — как зверь. Тонкие, аристократичные губы, обычно поджатые в строгой линии, растянулись в хищном оскале, обнажая неестественно длинные клыки. Глаза, обычно проницательные и холодные, горели нечеловеческим огнем, отражая безумный голод. Он разрывал плоть, вонзал клыки в упругие шеи, горячая кровь лилась в горло, а он рычал от наслаждения. Кровь хлестала фонтаном, обливая его, пропитывая тонкое полотно рубашки, превращая его в багровую тряпку. Он пил, пил, пил, пока не захлебывался в этом пиршестве. — Нет… — продыхал изредка граф, стараясь очнуться от наваждения. Но бессмысленно. Эта картина встает перед глазами. Зверь вдруг поднимает окровавленное лицо и смотрит прямо на Бенкендорфа, во сне. Его лицо, одновременно похожее и совершенно чуждое, выражало лишь одно: желание. Оно пульсировало в каждой жилке, в каждой морщинке, в каждом алом пятне на щеках. Это желание проникало в самую душу. Бенкендорф чувствовал, как внутри него поднимается волна голода, угрожающего разорвать его на части. Он хотел этой крови, этой жизни… Он должен ее заполучить! «Зачем тебе эта гнилая мораль? Зачем эти изысканные фраки и отутюженные манишки? Ты больше, чем смертный!» — прозвучал голос в его голове, мерзкий и соблазнительный. Мужчина тщетно пытался сопротивляться, вспоминал свою жизнь, свою службу, свой долг перед Империей. Эти воспоминания — слабые огоньки в бушующем море тьмы, но он цеплялся за них изо всех сил, стискивая зубы до боли в челюсти. «Долг? Служба? Пустые слова! Тебе приказывают, ты подчиняешься. Здесь, в этой тьме, есть истина…» Бенкендорф резко распахивает глаза. Он сидит в постели, тяжело дыша. Комната кажется давящей, воздух — спертым. Мужчина трясётся так, что зубы стучат, как в лихорадке. Он чувствует холодный пот, стекающий по вискам и дрожь, пронзающую всё тело. Но теперь кошмарный сон перерос в реальность. — Нет… Это неправда… — граф вновь ощупывает свои зубы и с ужасом понимает, что они вытянулись. Острые клыки порезали ему пальцы, но они быстро зажили, Бенкендорфа сковал ещё больший ужас. «Ступай к Императору… Его кровь такая сладкая…» — звучал властный голос в его голове, не оставляя шанса на сопротивление. Александр часто задышал, схватившись за голову, пытаясь сохранить самообладание. Бессмысленно. — Выйди из моей головы… — мужчина стиснул зубы; всё нутро сжималось от боли и страха. Но они были не единственными — жажда. Его терзала огромная жажда, что аж живот скручивало в тугой узел. Бенкендорф узнавал этот голос, но сейчас он был внутри. То чудовище, с которым он бился тогда. Или он уже с ума сходит?.. «Смешно, Александр. Перестань противиться неизбежному… Поднимись и утоли свой голод!» Слова проникали в сознание, лишая его возможности мыслить рационально. В этот момент сопротивление сломалось; граф опустил руки, голова, будто налитая свинцом склонилась. Стальной стержень внутри переломился. Тело подчинилось. Бенкендорф встал с постели, словно марионетка, подергиваемая невидимыми нитями. Движения были дёрганые и неуверенные, но в его глазах отражался пустой, отчужденный взгляд. Он был лишь оболочкой, лишенной собственной воли. — К Императору… Во Дворец… — Бенкендорф шел, как заколдованный. Ноги твердо ступали по паркету, направляясь к двери. Он был лишь беспомощным наблюдателем, запертым в своей же голове. Лунное сияние, просачиваясь сквозь плотную пелену облаков, выхватывало из темноты лишь отдельные фрагменты петербургской ночи. Идущий по улице Бенкендорф казался призраком, отделившимся от мира живых и угодившим в зловещую реальность. Движения приобрели механическую угловатость, он шагал вперёд, ко Дворцу. Карие глаза, теперь пустые и безжизненные, не отражали ничего, кроме тьмы, захватившей его сознание. Тонкие губы, обычно в строгой линии, слегка приоткрылись, обнажив краешек заострившихся клыков. Будь он в сознании, не плененный таким голодом — он бы ужаснулся. Ему приходилось голодать, и в детстве, и в юности, и в войну с французами… Но такого! Это было что-то разрывающее… Мир вокруг него словно расплылся, утратил четкость и значимость. Существовал лишь один ориентир — Дворец. Обрывки мыслей, словно осколки разбитого зеркала, мелькали в его сознании — воспоминания о прошлом, о службе Империи, о долге и чести. Но эти мысли были слабыми и разрозненными, неспособными остановить неумолимое движение к бездне. Голос в его голове звучал непрестанно, нашептывая, подталкивая, подчиняя. Он чувствовал, как его воля слабеет с каждой секундой. «Граф, а я ведь знал, что ты крепкий, но чтобы держаться, сопротивляясь новой природе больше нескольких недель… Таких я вижу впервые…» Но он больше не сопротивлялся, его разум был скован внутри, посажен в клетку, из которой не выбраться. Бенкендорф смутно понимал, что это неправильно. Но тело не слышалось, а мучителя это только тешило. Вот и двор. В окнах Дворца давно погас свет и в окне Императора, а глаза жандарма зацепились за них в первую очередь, говоря о том, что Николай Павлович отошел ко сну. — Ваше Сиятельство, куда же Вы в столь поздний час? — ночную тишину разорвал голос. Когда Бенкендорф проходил ограду, из темноты вышел человек. Камер-фурьер, человек, наблюдающий за порядком, распоряжающийся лакеями, гайдуками да и другими слугами. Прозвучал неподдельный интерес. Запах его крови, терпкий запах живого существа, ударил Бенкендорфу в нос. Жандарм обернулся и камер-фурьер замер, увидя глаза, искаженное лицо, обнажившиеся клыки графа. Секунды промедления хватило. Человек не успел даже закричать. Бенкендорф набросился на него с яростью, несовместимой с человеческой природой. Сильные руки сжали горло, перекрывая дыхание. Клыки вонзились в шею, мощные руки прорвали грудь. Хлынула кровь. Горячая, густая, с металлическим привкусом жизни. Бенкендорф жадно глотал ее, запрокинув голову. Кровь стекала по его подбородку, окрашивая в багряный цвет тонкую ткань его ночной рубашки. Каждый глоток отзывался ликующим рыком в глубине его сознания. Мир вокруг перестал существовать. Осталась только эта опьяняющая жажда и неистовое желание ее утолить. Он пил, пил, пил, пока не почувствовал, как тело обмякло в руках. Вкус был восхитительным. Сила, хлынувшая по венам, одурманивала. Этот вкус, этот жар, эта сила, пробужденная кровью… Он жаждал этого снова и снова. И вдруг, пелена спала. Сладкая агония жажды схлынула, оставив лишь привкус меди на языке. Бенкендорф отшатнулся от тела и замер, пытаясь осознать содеянное. Его руки были залиты кровью. Багровые разводы пропитали тонкую ткань батистовой ночной рубашки. Голова гудела, а в животе ворочалось отвращение. Бенкендорф поднял взгляд на свою жертву. Бездыханное тело лежало у его ног, неестественно вывернутая шея свидетельствовала о его зверской силе. В глазах застыл немой вопрос. И тогда пришел ужас. Граф почувствовал, как его собственное тело начинает дрожать, как по спине пробегают мурашки. Он убийца. Монстр. И этот монстр — он сам. Паника захлестнула. Что он натворил? Что будет теперь? Мысли метались: стража, суд, позор… Но сильнее страха перед законом был страх перед людским осуждением. Он не мог допустить, чтобы кто-то увидел его таким — окровавленным, обезумевшим, чудовищным. Перед осуждением Императора… Он огляделся. Ночная тьма скрывала его преступление, но он знал: правда рано или поздно откроется. Голос в голове стих. Властный, навязчивый шепот, толкавший его к безумию, смолк. Его место занял леденящий душу страх. Страх перед собой, перед миром, перед неотвратимым будущим. Бенкендорф резко развернулся и побежал. Не разбирая дороги, спотыкаясь, он мчался к своему дому. Он бежал от содеянного, от себя, от всего, что сейчас представляло его жизнь. Достигнув дома, жандарм заперся в ванной комнате, как будто это могло защитить от реальности. Отражение в зеркале обдало его ледяным холодом. Оттуда смотрел монстр — окровавленный, безумный, с расширенными зрачками и кроваво-красными глазами. Это был он, Александр Христофорович Бенкендорф, граф, генерал-адъютант, доверенное лицо Императора… и убийца. Александр зажег свечи, осветив комнату дрожащим, неровным светом. Затем бросился к рукомойнику, отчаянно вращая ручку крана. Ледяная вода хлынула в фарфоровую раковину. Он схватил грубую льняную ткань и с остервенением начал тереть кожу, словно стремясь выскоблить саму душу. Он помнил, как горничные избавлялись от пятен крови — сначала холодной водой, затем крепким мыльным раствором, и в конце — натирали кожу лимонным соком. Ткань драла кожу, но он не чувствовал боли. Телесные страдания меркли по сравнению с душевной мукой. Он тер, пока руки не занемели, пока кожу не обожгло от жесткого мыла. Вода окрасилась в зловещий розовый цвет. Затем мужчина взял кувшин, наполненный лимонным соком, и вылил его на окровавленные участки кожи, отчаянно втирая его. Сок щипал, вызывая нестерпимое жжение, но Бенкендорф продолжал. Ледяная вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которых Бенкендорф не замечал. Он тер кожу грубым полотном, пока она не начинала гореть, но багровые пятна лишь тускнели. Внезапно он осознал, что забыл про рубашку. В ужасе он сорвал с себя пропитанную кровью ткань и бросился к столу, где лежали чистые салфетки и ножницы. С дрожащими руками он начал обрезать испачканные участки, надеясь спасти хотя бы часть дорогого батиста. — Что я наделал…? Что?! Жандарм кромсал ткань, пока от неё не остались лишь жалкие лоскутки. Он бросил обрывки на пол и уставился в зеркало. В отражении по-прежнему было чудовище. — Как я…? — цедил, сглатывая, с трудом дыша. — Что со мной?! В голове не было ответов, лишь пустота и нарастающая паника. Он боялся. Он сжал кулаки и закричал. Крик вырвался из его горла, полный отчаяния и ужаса. Бенкендорф упал на кровать и уткнулся лицом в подушку, заглушая рыдания. Он кричал в подушку, пока в горле не пересохло, пока не закончились силы. Он мечтал, чтобы это был сон. Просто кошмар, от которого можно проснуться. Он зажмурил глаза и попытался убедить себя: «Это нереально. Этого не было. Это лишь плохой сон.» Но запах крови, въевшийся в кожу, терпкий привкус во рту и боль от содранной кожи напоминали ему: это был не сон. Это была реальность. И эта реальность была ужасной.

***

Во Дворце, обычно наполненном утренней суетой и звоном голосов, царила давящая тишина, которая вскоре должна была взорваться волной паники. Император Николай Павлович, как обычно, рано проснулся и приступил к своим обязанностям. Он просматривал утреннюю почту, не подозревая о том, что одно из этих писем принесет ему страшную весть. Адъютант, вошедший в кабинет с бледным лицом, нарушил привычный порядок. — Ваше Величество… — прошептал он дрожащим голосом, — Произошло… нечто ужасное. Император, почувствовав неладное, отложил бумаги. — Говорите прямо, — приказал он, нахмурив брови. — Сейчас … во дворецком парке… обнаружено тело… — Адъютант замялся, не решаясь произнести страшные слова. — Убитого… одного из наших… камер-фурьеров. Как гром среди ясного неба. В кабинете повисла тишина. Император молча смотрел на адъютанта, пытаясь осмыслить услышанное. Убийство? Во дворце? Это было неслыханно, немыслимо. — Подробности? — коротко спросил он, стараясь сохранить самообладание. — Тело обескровлено, Николай Павлович. — договорил адъютант. — На шее… — он осекся и сглотнул. — Следы укусов. Двор в панике… Император почувствовал, как его сердце болезненно сжалось. Обескровлено? Укусы? Убийца снова стал убивать? Император опустил голову, но в голове хаотично метались мысли. Стоило Бенкендорфу уйти из Дворца, так сразу кого-то убили. И не дворянина какого, а обычного слугу. — Немедленно пошлите за Александром Христофоровичем. Если здоровье позволит, пусть явится ко мне. Адъютант поклонился и вышел, оставив Государя одного.

***

Александр Христофорович Бенкендорф, стоявший напротив Николая Павловича, ощущал, как под этим пристальным взглядом пронизывающим до костей, стынет кровь. Удивительно, но сегодня ему было легче. Сытость, пусть и добытая такой ценой, утихомирила зверя внутри, и тонкий аромат ванили, щедро разлитый в кабинете, притуплял остатки мучительной жажды. Но встреча с Императором была настоящим испытанием. Утром, когда к нему пришли посыльные, он думал: конец… Но… Нет. — Рад видеть Вас в добром здравии, Александр Христофорович, — произнес Николай Павлович, в его голосе, всегда отличавшемся властностью, прозвучали нотки настороженности. — Надеюсь, Вам уже лучше? Наш разговор не требует отлагательств. Бенкендорф сдержанно кивнул. — Благодарю, Ваше Величество, — отозвался Бенкендорф, склонив голову в знак признательности. — Недомогание, к счастью, отступило… Только вот как… Какой ценой? Император несколько мгновений молчал, словно взвешивая каждое слово. Затем, вперив в Бенкендорфа тяжелый взгляд, произнес: — Ночью произошло ужасное событие. В парке, прямо на территории Дворца, был убит один из наших камер-фурьеров… Бенкендорф сморгнул и вдохнул полной грудью, пытаясь придать себе уверенности. Он же знал, что сделал. Сделал это именно он! Но признаться… В убийстве сейчас было равносильно государственной измене! — Убит? Прямо здесь? — воскликнул он, стараясь, чтобы его голос звучал естественно. — Но ведь… — хотел что-то сказать, но осёкся и замолк. — И это еще не все, — продолжал Император. — Тело… обескровлено. А на шее следы, весьма напоминающие укусы… Бенкендорф почувствовал, как его маска безупречного спокойствия начинает трещать по швам. — Видимо, наш… Убийца вновь вышел из тени? — глупо, глупо спросил, руки мужчины предательски стали дрожать. Бенкендорф заметил, как Романов сжал губы в тонкую линию и услышал, что его сердце забилось быстрее — Император нервничал. Сильно нервничал. — Бенкендорф, сам посуди. До этого были дворяне, а теперь простой слуга? Этому должно быть объяснение. Да какое там объяснение… — Понимаю, Ваше Величество… — процедил сквозь зубы только. Бенкендорф замолчал, стараясь не выдать ни единой эмоции, но внутри него бушевал ураган. Он понимал, что Император слишком близко к истине, а он слишком близко к краху… Граф уже чувствовал топор у себя над головой. Но признаться не мог. Николай Павлович, видя его молчание, подошел к старинному бюро и открыл его. Достав оттуда несколько пожелтевших листов, он протянул их Бенкендорфу. — Это записи моего покойного брата, Александра Павловича, которые я нашёл недавно, — донес он, его голос подрагивал от грусти. — Я всегда считал их выдумкой, плодом больного воображения. Но теперь… — он замялся и посмотрел на обескураженного жандарма. — Теперь я вижу, что он, возможно, знал и скрывал что-то, о чем мы даже не подозревали… Бенкендорф взял листы и начал читать. Записи были написаны витиеватым почерком покойного Императора и содержали подробные описания вампиров, их слабостей и их стремления к древним артефактам. В одном из отрывков упоминался некий «Клинок Узурпатора», дарующий власть над всем вампирским родом. — Клинок Узурпатора… — смакуя, повторил жандарм и вспомнил слова его мучителя и, к тому же, обратителя об артефакте, который он ищет… — Вот что за артефакт ему нужен… — пазл в голове сложился, но не до конца. Это из-за него у Александра такие муки? Николай Павлович смотрел на него неотрывно: — Именно. И об этом ты так кричал в бреду тогда. — Император, казалось бы, невзначай перешел на «ты». — И о нём, причем, знало общество «Северного Сияния»… Откуда все… –… Убитые дворяне. — договорил мужчина. — Я помню и понимаю всё, Ваше Величество. — И теперь, я не сомневаюсь, что это vampire… — признание было гулким и тихим, но уверенным. Бенкендорф похолодел. Как покойный Император мог знать о Клинке? И что теперь делать ему, оказавшемуся между молотом и наковальней, между присягой Императору и велением зверя внутри себя? — Я не знаю, кому верить, Александр Христофорович, — произнес Николай Павлович. — Этот мир перевернулся с ног на голову. Я чувствую себя словно в кошмарном сне, где не могу отличить правду от лжи. — у жандарма внутри всё сжалось, он ощущал, как вина и стыд за содеянное проникают всё глубже, а после фраз Императора тем более. — Но, несмотря ни на что, я чувствую, что Вы должны помочь мне. — голубые глаза засветились надеждой и Император выдохнул, едва слышно. — Только ты можешь мне помочь… Я тебе одному верю. Граф поднял глаза на Императора. Его взгляд был полон боли и смятения. В этот момент Бенкендорф почувствовал странное влечение к Николаю Павловичу. Нет, это не была жажда крови, как раньше. Это было что-то другое, что-то более сильное и глубокое. Он ощутил потребность быть рядом с ним, защищать его, уберечь от надвигающейся угрозы. Он вспомнил годы верной службы, их совместные победы и поражения, их общие идеалы и ценности. Пусть, даже если ему придётся лгать… — Ваше Величество… Конечно, я всегда рядом…

***

Александр Сергеевич Пушкин, чья чуткая душа всегда остро ощущала дыхание времени, сразу почувствовал неладное. Весть об убийстве слуги, произошедшем во владениях самого Императора не обошла стороной и его. Пушкин, живо интересовавшийся всем, что происходило в высших кругах, немедленно отправился к своим близким друзьям. Он ворвался в скромную квартиру Жуковского без стука, запыхавшийся и взволнованный; он застал Костю и Василия Андреевича за разговором с чашкой крепкого чая. — Друзья мои! — воскликнул Пушкин, едва переступив порог. — Вы слышали новость? Убийство во Дворце! — И Сашка уже в курсе… — промямлил нечленораздельно Данзас, натяжно улыбнувшись появившемуся другу. Жуковский тягостно продохнул и сказал: — Как не знать, уже все уголки шепчут… — Говорят, камер-фурьера нашли обескровленным, — продолжал Пушкин, не дожидаясь вопросов. — Шепчутся о каких-то укусах… — договаривать он не стал. Всё и так было понятно. Александр подлетел к столу и схватил чашку Данзаса, залпом допивая горячий чай. Константин лишь руками развел и приоткрыл рот; Василий Андреевич хмыкнул, что-то считывая про себя, и поднялся со стула, доставая ещё одну чашку из сервиза за стеклом, дружелюбно наливая ещё один чай Данзасу. — Во Дворце! Немыслимо! — говорил и говорил Пушкин, а друзья не перебивали. — Значит, Император в огромной опасности! — Ну, во-первых, не во Дворце, а лишь в парке рядом … — резко осек его Данзас, что у Пушкина схлынул энтузиазм, он омрачился и сел на диван, напротив друзей, скрестив руки на груди. — А во-вторых, этим уже занимаются высшие чины… — Костя! — Саша, а Константин прав. — ответил более снисходительно Жуковский. — Этим занимаются высшие чины и нам лучше посидеть на месте… Пушкин вдруг оскалился и сорвался с места, начиная ходить туда-сюда по комнате. — Да как вы не поймёте? Император в опасности! Мы должны что-то сделать! Насколько я знаю, на месте преступления нашли портсигар… — его голубые глаза сверкнули. Данзас откинулся на спинку стула и покивал: — Да, но об этом не посмели доложить Императору. Вы же знаете, как он относится к курению… Жуковский нахмурился. — Портсигар… — задумчиво произнес он. — Это уже кое-что меняет. Камер-фурьер вряд ли мог себе позволить такую роскошь. А значит, портсигаром владел кто-то влиятельный… В комнате повисла гнетущая тишина. Все трое прекрасно понимали, что обнаруженный портсигар сужает круг подозреваемых до высших кругов Дворца. — Бенкендорф… — прошептал Пушкин и поднял глаза. — Он же в последние время не выпускал из рук сигареты… Неужели он…? — Пушкин глянул на Василия Андреевича. На лице Жуковского залегла тень, но он не говорил ни слова. — Саша, раскидываться такими доводами нельзя! — воскликнул Костя и отставил чашку. — Для обвинения нужны доказательства! — Солидарен с тобой, Константин. Ведь у многих дворянинов такие есть. — кратко отрезал Жуковский. — Однако… На Александра Христофоровича для меня падает всё больше подозрений… — Например? — вдруг передернул Данзас, поднимая бровь. Пушкин лишь что-то пробормотал. Жуковский стал крайне серьёзен. — Его… Отстранённость и чрезмерная холодность. — Костя только хмыкнул. Бенкендорф всегда таким был. — Его, самое удивительное, быстрое восстановление от таких травм. И я не думаю, что это просто совпадение. Александр Христофорович что-то знает… Мужчина припустил голову, отдаваясь тягостным раздумьям. А подумать было нам чем! Александр Сергеевич что-то сказал в подтверждение и согласие, а Данзас только промямлил что-то нечленораздельное. — Что нам делать, Василий Андреевич? — риторично задался Александр. — Я не могу молча за всем этим наблюдать! Пушкин рьяно стукнул по столу. — Но послушайте, господа! — воскликнул Данзас, пытаясь вернуть друзей к рациональному мышлению. — Может, он просто обронил его там случайно? Или кто-то подбросил, чтобы очернить его имя? И почему вы думаете, что это его портсигар? Жуковский, поджав губы, молча посмотрел то на одного друга, то на другого. Его взгляд, обычно мягкий и сочувствующий, сейчас был полон тревоги и решимости. Он вдруг встал и куда-то ушёл, оставив двух друзей одних на пару минут. Не прошло и пяти минут, как Жуковский вернулся. Лицо его было сосредоточенным. В руках он держал небольшую тряпицу, которой прижимал левую ладонь. На руку в моменте он надел тонкую лайковую перчатку, скрывающую повязку. Пушкин и Данзас переглянулись в недоумении. — Есть только один способ выяснить, связан ли Бенкендорф с вампирами, — произнес Василий Андреевич, глядя прямо в глаза друзьям. — И способ этот весьма… — он осекся, подбирая слова. — Рискованный. Александр Сергеевич сощурился и губы приподнялись в ухмылке: — Василий Андреевич… Я, кажется, понимаю к чему Вы ведёте… — Василий Андреевич! — Костя развел руками и сморгнул. — Вы верите…? — но на его вопрос ответ был ясен. — Я порезал себе руку, — кивнул и пояснил Жуковский, поднимая левую руку в перчатке. — И обмотал ее тканью. А теперь мы отправимся к Императору… Он сделал паузу, давая друзьям возможность осознать его замысел. Данзас нервно кашлянул, а Пушкин дернул плечом. — …Под предлогом чтения новых произведений, — добавил он. — А Бенкендорф, к гадалке не ходи, будет рядом с Николаем Павловичем. Там-то и выясним. Пушкин сразу понял, что задумал Жуковский. Вампиры не могут устоять перед запахом крови. Если Бенкендорф действительно вампир, то он выдаст себя. — Я с Вами, Василий Андреевич! — воскликнул Пушкин, в его глазах загорелся огонь азарта и отваги. — И черт с этими стихами! Главное — спасти Императора! Да и Пущин, думаю, одобрил бы наш замысел! Данзас, в отличие от Пушкина, был в замешательстве. Он метался по комнате, пытаясь найти рациональное объяснение происходящему. Ему претила сама мысль о том, что он, офицер, должен участвовать в какой-то нелепой охоте на вампиров. Но он не мог предать своих друзей, не мог оставить их в одиночестве. — Но… это же безумие! — воскликнул Данзас, пожимая плечами. — Мы не можем просто так ворваться к Императору с окровавленной рукой и рассказывать ему сказки о вампирах! Нас же просто выгонят! Или хуже… Жуковский подошел к Данзасу и положил руку ему на плечо. Его взгляд немного успокоил бурю внутри офицера. — Константин, я понимаю твои сомнения, — произнес он мягко. — Но мы не можем позволить себе роскошь сомневаться. Если мы ошибаемся — мы просто опозоримся. Но если мы правы… — он томно выдохнул. — То на кону стоит жизнь Императора и судьба России… Данзас, поколебавшись, вздохнул и кивнул. Пушкин одарил его радостным и волевым взглядом. — Хорошо, — сказал он. — Я с вами. Но клянусь, если все это окажется глупой шуткой, я вам этого не прощу…