Запах Ванили, смешанный с Кровью...

На улице стояла пасмурная погода, уже давно привычная в Санкт-Петербурге. Александр Сергеевич Пушкин плотнее запахнул дорожный плащ, тщетно пытаясь укрыться от пронизывающего ветра; в руках он нёс рукописи, которые они будут «читать» для оценки, а после отдадут на цензуру самому Бенкендорфу. Рядом шагал Василий Андреевич Жуковский, хмуро вглядываясь в темнеющие окна Зимнего дворца, подёргивая иногда порезанной рукой. Замыкал процессию Константин Карлович Данзас, угрюмый и молчаливый, с пистолетом, спрятанным под плащом. Офицеру всегда нужно быть на готове! Константин, конечно, не желал участвовать в этой авантюре, но бросить друзей было нельзя. Вот как они туда заявятся? Что будут говорить, что делать? А если это всё игры их воображения? Поэтические умы всегда очень восприимчивые. Это иногда и плохо… Перед массивными дворцовыми воротами их встретили суровые гвардейцы, одетые в парадную форму. Их лица не выражали ничего, кроме бдительности и подозрения. Жуковский вышел немного вперед, стараясь излучать дружелюбие: — Добрый день, служивые, — начал он с радушной улыбкой. — Нам необходимо попасть к Императорскому Величеству. — Чтобы представить новые рукописи! — добавил Пушкин, стараясь казаться невозмутимым и демонстрируя пачку своих черновиков. Однако в ответ они встретили лишь холодные, пронзительные взгляды дворцовой стражи. — Беспокоить Николая Павловича запрещено, — отрезал один из гвардейцев, говоривший басом. — Во Дворец приказано никого не пускать. Словно ушатом ледяной воды окатили. Значит, расследование преступления в самом разгаре. И присутствие посторонних, особенно таких известных литераторов, как они, было бы нежелательно. Пушкин ощутил, как зубы непроизвольно стиснулись. Отказ в доступе во Дворец стал серьезным препятствием, которое необходимо было преодолеть. Он украдкой взглянул на Жуковского, чья напускная любезность сменилась явной тревогой, и на Данзаса, чье каменное лицо лишь подчеркивало его растущее раздражение. — Но как же так? — возразил Пушкин, стараясь не выдавать разочарования. — Его Величество ожидает нас. У нас назначена аудиенция, о которой вы, должно быть, не осведомлены. Мы привезли рукописи, которые требуют незамедлительного рассмотрения! — про уедиенцию он соврал. Но факт того, что им нужно было попасть во Дворец оставался. Басовитый гвардеец оставался непреклонен. — Повторяю, Николай Павлович сейчас не принимает. Приходите завтра. Жуковский, словно пытаясь смягчить ситуацию, добавил: — Может быть, хотя бы сегодня вечером? Мы могли бы прийти позже, когда Его Величество будет менее занят. — пораненная рискованной затеей рука начала щипать. Гвардейцы переглянулись и немного с укором осмотрели каждого. После один удалился, сказав, что спросит у Его Величества. После возвращения гвардеец объявил, что сегодня вечером они все же могут попытаться получить доступ во Дворец, пусть и после основных мероприятий дня, в сердцах друзей затеплилась надежда. Пусть маленькая, но это был шанс. Они поблагодарили гвардейцев, стараясь скрыть волнение, и быстрым шагом покинули площадь перед дворцом. Отойдя на безопасное расстояние, Пушкин обернулся к своим спутникам. — Ну что, господа? Вечер еще не скоро, но время у нас на вес золота. Нам нужно составить план, — проговорил он, его глаза горели решимостью. Жуковский нахмурился, его лицо было омрачено беспокойством. — Я беспокоюсь за Императора. Если Бенкендорф и впрямь тот, кем мы его подозреваем, Николай Павлович в опасности… Данзас тягостно выдохнул, прикрывая глаза и покивал. — Бог мой! Пожалуйста, пускай всё пройдет гладко… — прошептал еле слышно, плетясь сзади друзей.

***

Тяжёлые бархатные портьеры плотно задернуты, не давая лунному свету проникнуть в кабинет Бенкендорфа. В полумраке граф казался призраком, вышедшим из старинной легенды. Он стоял, прислонившись к массивному дубовому столу, словно нуждаясь в опоре, и размышлял над неразрешимой дилеммой: как искать убийцу, если этот убийца — ты сам? Вопрос терзал его изнутри. Он не мог просто так начать расследование, не вызвав подозрений. Каждый его шаг, каждое действие должны быть тщательно продуманы, чтобы не выдать его. Но время поджимало. Жажда становилась все сильнее, а вместе с ней рос и риск сорваться и снова поддаться искушению. Идея о том, что Бенкендорф должен расследовать собственное преступление, вызывала горькую иронию. Как он, глава III отделения, столп порядка и законности, мог вынести себе приговор? Как он мог предать Николая, ради которого был готов на все? Взгляд упал на отданные ему Николаем Павловичем записи покойного Императора; граф стал перечитывать их, судорожно пытаясь найти зацепку. Найти ответы на вопросы… Откуда Александр Павлович так много знал о вампирах? Он связан с ними? Записи одна страшнее другой, написаны витьеватым почерком Императора довольно небрежно, будто он очень торопился, словно хотел предупредить, сказать, дать больше подсказок! Бенкендорф похолодел: «Вероятно, мои записи дойдут до рук предков, когда меня уже не будет, посему я и пишу… Общество заблуждается! Представления о вампирах, укоренившиеся в народных преданиях, лишь маскируют их истинную природу… Чеснок? Бесполезен. Отражение в зеркале? Присутствует. Испепеление от солнечного света? Глупость! Солнце лишь ослабляет их, лишая сил, делая уязвимыми, но не более.» — Бенкендорф грубо сжал пальцы и понял: вот почему он тогда отражался в зеркале? Вот почему он слабел на солнце? Про чеснок и говорить нечего. «Наибольшая угроза для вампира — огонь. Пламя сжигает их плоть, причиняя невыносимую боль. Второй способ — отрубленная голова. Лишенное тела, сознание вампира слабеет и рассеивается, не находя опоры в материальном мире.» — жандарм сглотнул и взгляд невольно пал на камин; значит, есть лишь два способа? Но верны ли? В следующей записи говорилось: «Они не пьют кровь ради простого насыщения. Кровь для них — это источник силы и жизни. Чем древнее вампир, тем более изысканны его вкусы. Они предпочитают кровь сильных, влиятельных, тех, кто обладает властью и интеллектом. Она усиливает их собственные способности, делая почти непобедимыми.» «Клинок Узурпатора… Общество «СС»… О нем ходит множество легенд, но истина гораздо страшнее. Этот Клинок не просто оружие. Он — якорь, сдерживающий весь род вампиров, дарующий над ними власть. Артефакт, ограничивающий их и не позволяющий им полностью захватить мир.» — вот и ответ! Александр хватил лист, перечитывая. Клинок Узурпатора, но где он? — Александр Павлович… Прошу, дайте ответ! Не могу томиться в неведении… — взмолился тихо граф, будто это могло продлить его обрывающиеся записи. «Клинок принадлежит Романовым со времен Петра Первого. Его передают из поколения в поколение, оберегая, как зеницу ока. Но где он сейчас? Где спрятан Клинок Узурпатора? Никто не знает! Это величайшая тайна нашего дома, знание, которое, как я подозреваю, унесли с собой в могилу многие императоры…» – Петр Первый? Мужчина схмурил брови. Он помнил записи о странных нападениях в архивах только со времён Екатерины Великой… Но, Клинок не разыскать. А опасность всё равно нависла над Николаем. И если он это прочитал, то прекрасно понимает… «Если вампиры завладеют Клинком, они станут непобедимыми. Ничто не сможет остановить их. Они сбросят свои маски и захватят власть над миром, погрузив его в вечную тьму…» — слишком коротко. Император спешил. «Я узнал слишком много. Это опасно. Мое положение на троне теперь небезопасно. Вампиры знают, что я копаюсь в их тайнах, и они не позволят мне остановить их…» — теперь странное стечение обстоятельств смерти Александра Павловича казалось не таким странным. «Кто-то следит за мной. Я чувствую их присутствие в каждом углу дворца. Они ждут момента, чтобы нанести удар. Мне нужно быть осторожным. Я не могу доверять никому…» Прочитав последние слова Александра Павловича, Бенкендорф почувствовал, как его охватывает ледяной ужас. «Я узнал слишком много. Это опасно…» — эхом отдавались слова покойного императора в его голове. Он понял, что и сам теперь находится в той же ловушке. Обладая знанием о вампирах, о Клинке Узурпатора, он представлял угрозу не только для себя, но и, что самое страшное, для Николая. — Я опасен для него, — с ужасом осознал граф, сжимая челюсти. Внутри холодело. — Но я должен что-то сделать… Мысли метались в голове. Он должен отыскать вампира, обратившего его. И он должен обезопасить Николая. — Я обязан его спасти… — тут, как назло, Бенкендорф уловил знакомые нотки ванили — Император ходил где-то рядом. Жажда взметнулась, грозя вырваться из-под контроля. В голове возникла окровавленная картина. — Нет! Нельзя! — прорычал Александр, распахивая окно; холодный ветер обдал и отрезвил сразу, но справится с жаждой не помог. — Я не позволю этому случиться. Я должен сдержать себя… — Император был очень близко, чувства вновь обострялись, виски пульсировало. Рот стал наполняться слюной. — Черт… Я не позволю себе… — он уже потерял контроль. Потерял человечность — больше не повторится… Это было ужасно! Бенкендорф обернулся и перед глазами вспыхнул кинжал. Да, это выход. Уничтожить чудовище, пока оно не натворило бед. Убить себя… Разум отказывался принимать действительность и граф схватился за него. Серебряная рукоять кинжала холодила ладонь, контрастируя с лихорадочным жаром, охватившим все его тело. Запах ванили, напоминавший о близости Императора, душил его, словно петля. Ком подступал к горлу. А в мыслях возникали ещё более страшные картины… — Нужно… — процедил едва. — Остановиться… Остановить себя… Рука дрожала, но он крепко сжал кинжал. Ему было страшно. Безумно страшно. Но страх отступал перед всепоглощающей необходимостью защитить Императора. — Смогу ли я?.. В голове вспыхнули воспоминания: первые годы службы, доверие Императора, общие планы и мечты о процветании России. Все это рушилось в одночасье, превращаясь в пепел. — Но Николай Павлович… Я боюсь, что не смогу сдержаться… Я не могу подвергать Вас опасности… Он закрыл глаза, собираясь с духом. На мгновение ему показалось, что он видит перед собой лицо Николая — молодое, светлое, полное надежды. — Je n'aurais pas dû... Survivre! — уже слышно вскрикнул и, собрав всю свою волю в кулак. Секунда — и он вонзил кинжал себе в грудь. Лезвие вошло легко, словно в масло. Боль вспыхнула мгновенно, ослепительно, парализуя. Казалось, что внутри него разверзлась бездна, поглощающая все чувства, все мысли. Затем… Ничего. Пустота. Лишь ноющая, пульсирующая боль, словно отголосок былой жизни. Бенкендорф открыл глаза. Дыхание сперло, в груди жгло огнем. Он посмотрел вниз. Рукоять кинжала торчала из его груди. Крови почти не было. Лишь тонкая струйка стекала по камзолу. Вместо облегчения он почувствовал лишь нарастающий ужас. Что-то было не так. И тут он понял. Рана затягивалась. Медленно, но верно, плоть срасталась, затягивая отверстие, будто ничего и не произошло. Он не мог убить себя. Проклятое… бессмертие не давало ему уйти. Боль усиливалась, превращаясь в невыносимую пытку. Он отшатнулся от зеркала, чувствуя, что разум его покидает. Безумие подкрадывалось незаметно, словно туман, окутывая сознание тьмой. Из горла вырвался нечеловеческий стон. В зеркале он увидел не себя, а чудовище — с горящими красными глазами, с искаженным от боли лицом, с клыками, выпирающими из-под губ. Это был не он. Это был кто-то другой. Кто-то страшный, голодный, безжалостный. — Зачем?.. — прохрипел он. — Зачем вы сделали это со мной? За что?.. Ответа не было. Лишь тишина, прерываемая его собственным тяжелым дыханием. Бенкендорф схватился за голову, пытаясь удержать ускользающие остатки разума. Он должен был что-то сделать. Что-то придумать. Спасти Императора. Спасти Россию. Спасти себя. — Я больше не могу оставаться рядом с ним, — прошипел сквозь выступившие клыки Александр, отбрасывая кинжал, который с громким звуком ударился о пол. — Это слишком опасно… Для него… Решение созрело мгновенно. Он подаст в отставку. Сошлется на болезнь, на усталость, на что угодно. Он должен покинуть свой пост, чтобы не представлять угрозы для Императора. Он понимал — это предательство. Он клялся защищать его всегда, но теперь просто сбегает? Но другого выхода не было. Он должен действовать из тени. Так безопаснее… Вероятно. Бенкендорф глубоко вздохнул, собираясь с силами. Сегодня вечером… Он скажет, что уходит в отставку…

***

Бенкендорф ждал вечера с нетерпением, которое граничило с ужасом. Каждый час, каждая минута приближали его к закату солнца, к той трансформации, которая превращала его в чудовище. Он жаждал крови, но вместе с тем проклинал эту жажду, проклинал ту тьму, которая поселилась в его душе. Хотел, чтобы время текло медленнее, чтобы отсрочить неизбежное, но в то же время понимал, что ему необходимо контролировать зверя внутри себя, и чем быстрее, тем лучше. Докладчики по убийству камер-фурьера, бедняги, жужжали вокруг него своими отчетами, в которых по-прежнему зияла пустота. Ни зацепок, ни подозреваемых, ничего. Ирония судьбы, конечно, не могла не вызвать у Александра горькую усмешку. Искали убийцу, а убийца, возможно, сидел прямо перед ними, в дорогом мундире и с непроницаемым выражением лица. В глубине души он был даже рад такому ходу событий. Чем меньше следов, тем меньше шансов быть пойманным. Эта двойственность разрывала его изнутри, но он должен был держать лицо, должен был играть свою роль до конца… Нет, чаша переполнялась… Но не только Бенкендорф страдал от нарастающего напряжения. Николай Павлович… Николай ходил по дворцу, как грозовая туча, готовая разразиться ливнем гнева. Бедные слуги трепетали при его появлении, стараясь не попадаться под горячую руку. Он был измучен, измотан, тень беспокойства легла на его обычно властное лицо. Не отпускали его мысли о покойном брате, о странных записях, найденных в его бумагах, и о бредовых бормотаниях Бенкендорфа о вампирах. Клинок… Узурпатора… Что это все значило? За обедом Император не притронулся к еде. Серебряные приборы, тонкий фарфор, изысканные блюда — все это казалось ему чужим и ненужным. Он сидел неподвижно, как статуя, глядя в одну точку, словно пытаясь разглядеть ответы в пустом пространстве. Его мысли, одна хуже другой, роились в голове, отравляя его изнутри. В этот момент в столовую зашел адъютант, нарушив тягостную тишину. Он почтительно поклонился и доложил, что сегодня вечером Его Величество ожидают Пушкин и Жуковский. Известные литераторы двора, прибывшие на проверку цензуры своих произведений. Николай лишь махнул рукой, не отрывая взгляда от пустой тарелки. «Хорошо», — подумал он. Хоть в их обществе он сможет отвлечься от мрачных мыслей. Однако, результат расследования ему нужен был незамедлительно. Он знал, что время на его стороне. Но Бенкендорф молчал, кажется, на удивление, не сдвинувшись с мертвой точки. Его обычная эффективность дала сбой. — Merde! — прошипел Николай, отбрасывая приборы с такой силой, что один из них со звоном ударился о хрустальную люстру. Внутри поселилось чувство невыносимой тревоги, ледяной рукой сжимающее его сердце. Это чувство не давало ему спокойно жить, не давало дышать полной грудью.

***

Вечер надвигался неумолимо, и с каждой минутой страх Бенкендорфа рос. Решение, которое он принял, казалось ему единственно верным, но вместе с тем разрывало его душу. Он должен уйти. Должен просить об отставке. Стать вампиром — это было худшее, что могло с ним случиться. Он, Александр Христофорович Бенкендорф, верный слуга императора, опора трона, превратился в чудовище, в воплощение тьмы. Он стал угрозой для тех, кого поклялся защищать. И прежде всего, для Николая. Образ Императора стоял перед его глазами: серьезное, сосредоточенное лицо, пронзительный взгляд, наполненный тревогой. Николай доверял ему, полагался на него. И как он, Бенкендорф, мог предать это доверие? Как мог допустить, чтобы его темная сущность навредила его государю? Он боялся, что однажды, поддавшись жажде крови, он не сможет себя контролировать и причинит вред Императору, а может и убьет. Мысль об этом была невыносимой. Единственный выход — уйти в тень, исчезнуть из жизни Николая. Это будет тяжело, это будет мучительно, но это необходимо… Ему так казалось… Пока он не натворил дел — он должен уйти! Бенкендорф оделся в свой лучший мундир, словно готовясь к параду, хотя знал, что его ждет унижение. Он пригладил свои серебряные волосы и посмотрел на свое отражение в зеркале. Бледное лицо, заострившиеся черты, темные круги под глазами… Вампир. Монстр. Он едва узнавал себя. Александр отвернулся от зеркала, не желая видеть себя. Видеть каким чудовищем он стал… Ужасным! Просто отвратительным! С тяжелым сердцем он направился к Николаю Павловичу. Каждый шаг давался ему с трудом, словно его ноги были скованы цепями. Он боялся встречи с Николаем, боялся увидеть в его глазах разочарование и отвращение. Бенкендорф постучал в дверь и, получив разрешение, вошел в кабинет Императора. Николай сидел за своим столом, погруженный в работу. Он поднял голову и посмотрел на Бенкендорфа. — Александр Христофорович? Чем Вы меня порадуете сегодня? — спросил Николай, откладывая бумаги. В его голосе звучала усталость, но в глазах мелькнула надежда. Он, казалось, искал в Бенкендорфе опору, человека, который мог бы хоть ненадолго отвлечь от груза ответственности. Бенкендорф не знал, как начать. Он стоял, молча, ища нужные слова. Внутри него бушевала буря противоречивых чувств. Страх, отчаяние, вина… и нестерпимое желание. Жажда, которая разгоралась все сильнее с каждым ударом сердца Николая. — Простите, Ваше Величество… Я не знаю, что сказать… — еле слышно процедил он, а нос вновь стал улавливать тонкие, манящие нотки ванили. Он с ужасом осознал, что клыки вытягиваются вновь, остро врезаясь в нежную плоть губ, а к горлу подступает комок отвращения и стыда. Лицо Николая помрачнело, словно на него набежала тень. — Плохо… Плохо, Бенкендорф… — отозвался Император. В его голосе послышалась тревога, смешанная с разочарованием. Александр невольно уловил участившееся биение сердца Николая, тонкий аромат его крови. Глаза скользнули по его лицу, а после, против его воли, застыли на шее. На бледной коже отчетливо проступала синяя сетка вен. Он никогда раньше не замечал, насколько она притягательна… Но Николай не был дураком. Он уловил этот хищный взгляд, эту нездоровую задержку. Его взгляд быстро поймал взгляд Бенкендорфа: — Александр Христофорович? Что с Вами? Бенкендорф оцепенел и оторвался, словно отдернутый от пропасти. Он проморгался, пытаясь сфокусировать взгляд, и глубоко вдохнул. Где-то вблизи ощутил запах чернил и бумаги, но не в кабинете, где-то в другом месте. Что-то ему подсказывало, что дело нечисто. Инстинкты, обострившиеся до предела, кричали об опасности. Он едва оглянулся, но после собрался и произнес в обращении к Николаю: — Ваше Величество… Я пришел… — он осекся, не в силах вымолвить правду, но с трудом выдавил из себя. — Попросить Вас кое о чём… Николай вскинул бровь, ожидая продолжения. Его взгляд стал настороженным и изучающим. — Я хочу уйти в отставку. — дрожь пробежала по его телу, но он постарался, чтобы его голос звучал ровно и уверенно. Николай оторвался от дел и замер, словно статуя. Глаза, полные волнения и недовольства, но больше недоумения и страха… Вот что не хотел видеть Бенкендорф. Вот что он боялся больше всего. Он почувствовал стыд, как острый нож, вонзившийся в сердце. — Вы бредите, Бенкендорф?! — вдруг срывается Император. Его голос, обычно спокойный и властный, переходит на крик, выплёскивая сдерживаемые эмоции, дойдя до ручки. Нет, это слишком неожиданно! — Что Вы говорите?! Бенкендорф опустил глаза, руки, сложенные за спиной, дрожали. — Я… Я больше не могу исполнять свои обязанности. Я больше не гожусь для этой работы, — пробормотал он. — Мне тяжело. Здоровье… — решение списать всё на здоровье, казалось, немного успокоило Николая, но ненадолго. Он по-прежнему выглядел растерянно и обеспокоенно. — Нет! — вдруг крикнул Николай, вскакивая со стула. — Нет! Я не позволяю! Я не отпущу Вас, Александр! Что за глупости?! Бенкендорф поднял глаза и посмотрел прямо в глаза гневному императору. Он видел в них не только гнев, но и боль, и страх. — Ваше Величество, есть вещи, которые Вам лучше не знать. Вещи, которые могут Вас напугать… — Так вот Вы и разберитесь с ними! — возмутился Николай, приближаясь к нему. — Вы — лучший генерал моей армии! Я не знаю, что случилось, но я не отпущу Вас! Не сейчас! В этот самый момент дверь в кабинет резко открылась, и адъютант, задыхаясь от волнения, доложил: — Ваше Величество, к Вам Пушкин, Жуковский и Данзас. Николай нахмурился. Не время сейчас для литераторов и их стихов. Но что-то в голосе адъютанта, что-то в его взгляде насторожило Императора. — Пропустить. — коротко приказал он, не сводя глаз с Бенкендорфа. Как только литераторы вошли Бенкендорф похолодел. Он почувствовал резкий запах крови, исходящий от Жуковского. Кровь была свежей, совсем немного, словно от пореза. Они всего лишь несут рукописи, но что-то в этом странное было, словно они его проверяют. А ведь так и есть… Их лица были серьезны и решительны. Жуковский, как и докладывал адъютант, держал в руках пачку бумаг, скрывая порез на левой руке, а глаза графа зацепились за неё в первую очередь. Пушкин хмуро сдвинул брови, его взор, обычно лукавый и ироничный, сейчас был наполнен подозрением. А Данзас… Данзас пронзительно смотрел на Бенкендорфа. — Добрый вечер, Ваше Величество. Все трое подчительно склонили головы. — Здравствуйте. — кивнул Николай, но продолжал пробивать взглядом голубых глаз своего шефа жандармов. — С чем пожаловали? — Мы представить и прочитать Вам новые рукописи, Николай Павлович. — негромко ответил Пушкин, как бы сразу за всех. Николай наконец оторвался глазами от жандарма и посмотрел на литераторов. — Господа, я, конечно, ценю ваше творчество, но боюсь, вы крайне не вовремя, — произнес он, потирая переносицу. — Произошло убийство, полагаю, вы наслышаны. Мои люди работают не покладая рук, чтобы найти виновного, и я не могу отвлекаться на литературные изыскания. Хотя, очень бы хотел прочитать. — края его губ приподнялись. Василий Андреевич вышел, чуть вперёд, демонстрируя черновики: — Ваше Величество, мы хотим, чтобы они прошли цензуру как можно скорее, дабы избежать нежелательных волнений… Поэтому, мы здесь. — Жуковский покосился на графа и сощурил глаза. Впрочем, их и интересовал сам Бенкендорф. Прочитать свои произведения они всегда успеют. Как назло, обострившиеся чувства вампира играли злую шутку. Бенкендорф пытался не выдавать не единой эмоции, но его глаза предательски цеплялись за левую руку придворного поэта. Александр скрестил руки за спиной, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он чувствовал кровь Жуковского, она пахла бергамотом, чуть лимонным маслом и сталью. Запахом свежей раны. Разнообразно. Александр уже давно счел, что кровь разных людей пахнет по-разному. У кого ласково и приятно, у кого ужасно и мерзко. Кровь Императора не попадала ни в одну из категорий, эта была другая — божественная кровь, которая сводила его с ума каждый Божий раз. Он чувствовал ее аромат всегда, даже на расстоянии, и каждый раз, когда он находился рядом с Николаем, ему приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы не поддаться. Николай хмуро смотрел на Бенкендорфа, все еще не понимая причин его внезапной просьбы об отставке. И он вдруг выпрямил, и без того ровную спину, а после напряжённо улыбнулся. — Граф Бенкендорф, раз уж господа так настойчивы, можете ознакомиться с их работами. — не просьбой, а приказом сказал, кивая на стопку бумаг. — Вы лучше меня знаете, что можно публиковать, а что нет. Внутри всё рухнуло. Разбилось. Александр оторопел, но кивнул, тяжко выдохнув. Жуковский чуть повернулся к жандарму и поднял брови: — Выглядите, правда неважно, Александр Христофорович… — почти издевательски процедил он, словно оценивая его состояние. — Должно быть, еще не оправились? Внешне граф оставался невозмутимым, генерал-адъютант, воплощение порядка и дисциплины. Но внутри его бушевал хаос, разрывая его на части. — Не оправился, Василий Андреевич. — сипло отвечал жандарм, сглатывая. Всё. Чаша наполнилась до краев. Бенкендорф гулко вдыхал и выдыхал, но это не помогало. Он чувствовал ловушку, проверку от этих чертовых поэтов. Не зря ведь они пришли именно к Николаю, именно сейчас, именно в это время! — Ваше Величество, позвольте мне откланяться, — произнес он, стараясь сохранить невозмутимый вид. — Я чувствую себя неважно, и чтение произведений оставим на завтра. Я обязательно всё просмотрю. Он сделал шаг к двери, но голос Николая остановил его. — Стоять, Александр Христофорович. — приказ прозвучал резко и властно. В нем не было ни капли сомнения или колебания. — Я Вас не отпускал. Бенкендорф замер, как вкопанный. На лице заиграла ещё большая бледность. Ловушка захлопнулась. — Александр Христофорович, Вы не волнуйтесь. Не бойтесь и не бегите от нас. Наши произведения, уверяю, Вас не разочаруют. — в голосе зазвучала открытая насмешка. Нет, ну это наглость! Жандарм обернулся и ледяным взором прошёлся по Жуковскому. Поэт излучал дружелюбие, но и скрытое любопытство, а также страх — тонкая нить, но он её чётко ощутил. — Это вам бояться нужно, дорогие поэты. — вдруг кратко бросил и тишина в кабинете, будто стала осязаемой. Василий Андреевич шатнулся, Пушкин оторопел и сморгнул. Константин напрягся — все чувства и внешние, и внутренние, граф тут же уловил. — Ох, что Вы! Александр Христофорович, это звучало слишком грубо… — вовремя вмешался Император, своим голосом навевая какое-то успокоение на всех разом. Бенкендорф только натянуто улыбнулся. Он знал, что любая его реакция будет истолкована против него. Он должен был сохранить маску… Он был обязан… Но нутро твердило обратное. Жуковский плавно приблизился к столу, держа в руках стопку пергаментных листов. Когда он протянул их Бенкендорфу, его пальцы нарочито медленно коснулись его руки. Кожа поэта была холодной и влажной, а слабый запах бергамота сменился острой нотой металла, запахом страха. — Какой же Вы, Александр Христофорович, ледяной, однако… — проговорил мужчина и Пушкин подошел ближе; Данзас же не вмешивался, стоя в отдалении. Бенкендорф поднял голову. — Холодно Вам, граф? — добавил Александр Сергеевич и тогда уже у Бенкендорфа не осталось ни единого сомнения. Они знают. Или хотя бы подозревают… — Нисколько. — отчеканил он, устремляя глаза в пачку бумаг. Сзади подошёл Николай. Бенкендорф чувствовал, как пот струится по его спине, несмотря на холодную температуру в кабинете. Запах крови усилился, и он почувствовал, как его горло сжимается от нестерпимого желания. Так ещё и Жуковский, как бы случайно, снял свои перчатки, тогда в груди графа дыхание вовсе спёрло. Жандарм нервно кашлянул и продохнул, пальцы правой руки вжались в стол. — Прочтите, граф. Убедитесь сами в их безобидности, — шепнул Жуковский, наклонившись ближе, стараясь заметить любое проявление на лице генерала, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Бенкендорф, с трудом раскрыл верхний лист, стараясь сфокусировать зрение. Текст был написан витиеватым почерком, испещренным метафорами и аллюзиями. Бенкендорф пробежал глазами по строкам, стараясь понять их смысл. Он увидел упоминания о «тени, крадущейся в ночи», о «жажде, утоляемой кровью», о «бессмертии, проклятом голодом». Бенкендорф настороженно глянул на троицу, а после на Императора и произнёс. — На Ваши умы, должно быть, подействовали байки о вампирах? — нос терзал запах, но граф говорил ровно. Строки были написаны так искусно, что их можно было истолковать по-разному. Но Бенкендорф знал правду. — Эта история и нам покоя не дает, граф. — подтвердил Пушкин, проходясь глазами по мундиру Бенкендорфа. Бенкендорф чувствовал на себе эти взгляды, словно тяжелые оковы. — Ваше Величество, — произнес он, стараясь сохранить спокойствие в голосе, оборачиваясь к Николаю. — Эти произведения, они полны аллюзий и метафор, а это породит и без того большую панику в городе. — он дернул плечом и немного ухмыльнулся. — Я бы не пропускал их в массы. Николай задержал внимание на шефе жандармов, а после кивнул: — А может… — начал Пушкин, когда понял: положение безвыходно. Они ничего не добились. Но ведь… Ошибки и быть не может! Бенкендорф замешан в этом! — Вы просто не желаете того, чтобы правда вскрылась? Жуковский шагнул назад, глядя на Александра с немой просьбой: «Успокойся. У нас не вышло.» Даже затея с порезанной рукой не сработала. Но Пушкин скрестил руки на груди и посмотрел на Императора, его голос стал непозволительно громким: — Ваше Величество, Вы в опасности! Поверьте! Данзас подошел ближе и дернул поэта назад. — Простите, Ваше Величество… — Жуковский склонился, надевая перчатки обратно. — Мы, пожалуй, удалимся. Черновики оставим. Я думаю, Александр Христофорович решит, что с ними делать. — Разумеется. — отозвался Император, подходя к Александру. — Ступайте. — он небрежно махнул рукой, разрешая уйти. Бенкендорф молчал, но первый раз за несколько недель искренне улыбнулся. Но Пушкин не сдвинулся с места. Он, прищурившись, внимательно смотрел на лицо Бенкендорфа, словно пытаясь прочитать его мысли. — Николай Павлович… Есть подозрения… — Саша, хватит! — Данзас хватил друга за плечо и ещё раз извинился. Однако, Александр Сергеевич упирался. Идя к выходу с полным разочарованием от происходящего, от позора и стыда, нависшего над ними, Пушкин вдруг обернулся и выхватил пистолет, который припрятал в своем длинном плаще. — Пушкин, стой! Успел только крикнуть Василий Андреевич. Данзас попытался выхватить пистолет. Но их реакция запозднилась. Раздался выстрел. Бенкендорф увидел, как дергается палец на спусковом крючке, как глаза поэта сужаются от решимости, смешанной с отчаянием. Взрыв выстрела оглушил кабинет, оставив после себя лишь тонкую дымку пороха и звенящую тишину. Бенкендорф, как подкошенный, рухнул на пол, багровое пятно расползалось на его мундире. — Александр Христофорович! — Николай бросился к графу. Тот лежал, хватая воздух, но пытался оттолкнуть Императора от себя. Застыли все. Неужели ошиблись? Сказки о вампирах зашли слишком далеко! Их всех повесят! Бенкендорф вдруг очнулся от чего-то острого, горящего в его груди — это была ярость. Ярость затмила собой боль, смятение, шок, предательство. Он лежал на полу, чувствуя вкус собственной крови на губах, и с каждой секундой всё его тело менялось… Клыки. Они вытянулись, прорывая мягкую плоть губ, острые, готовые вонзиться, выпить кровь, осушить чье-то тело. Лицо. Исказилось в зверином оскале, обнажая хищные зубы, кожа стала бледной, на скулах проступили острые грани. Глаза, его зрачки сузились. Глаза загорелись огнем, красным пламенем. Он зашипел, издав низкий, утробный звук. Капли крови стекли по подбородку, окрашивая мундир в еще более зловещий цвет. Николай шатнулся назад, ужас парализовывал. Рядом застыл Пушкин, пистолет выпал из его ослабевших рук. Он смотрел на Бенкендорфа, на его преображение, и в его глазах плескался ужас. Они оказались правы. Бенкендорф — вампир. Это было слишком рискованно… Они коснулись того, что лучше не трогать. — Отойдите, Николай Павлович! — крикнул Жуковский. Он, обычно невозмутимый, побледнел и задрожал, минуя расстояние между ними. Спасти Императора от опасности — единственное, что нужно было сделать сейчас! И опасность эта — сам Бенкендорф! Бенкендорф внезапно оторвался от пола, словно не касаясь его, и с нечеловеческой скоростью бросился к окну. Он растворился в воздухе, оставив после себя лишь порыв ветра и запах крови. В следующий миг раздался звук разбитого стекла. Осколки разлетелись по кабинету. И Бенкендорф исчез.