Запах Ванили, смешанный с Кровью...

Бенкендорф исчез в темноте. Тишина, нависшая в кабинете, казалась оглушительной, лишь потрескивали дрова в камине, да ветер завывал за разбитым окном. Николай Павлович распахнул с ужасом глаза, громко вдыхая, хватаясь за спинку стула, и почувствовал, как его берут под руку. В голове все еще метались обрывки кошмарных образов: окровавленные клыки, бледное лицо. Это не могло быть правдой! Это сон! — Николай Павлович, присядьте. Вам плохо, — тихо сказал Василий Андреевич, помогая ему опуститься в кресло. Жуковский и сам был белый, как полотно. Подозревать, опасаться — это одно. Видеть собственными глазами… Это меняло все. Пушкин рванул к разбитому окну. Глаза лихорадочно бегали по темным улицам, пытаясь разглядеть хоть какую-то тень, хоть какое-то движение. Тщетно. Бенкендорф словно растворился в ночи. — Так и знал! Benkendorf — vampire… — выдохнул Пушкин, отворачиваясь от окна и поворачиваясь к Императору. — Я говорил Вам! Говорил! Николай поднял на него мутный взгляд, полный непонимания и страха. Руки вцепились в подлокотники кресла. — Замолчи, Пушкин! — прохрипел он. — Это бред… Это невозможно… Бенкендорф… он столько лет служил мне… Он… Он ведь мог меня убить! — осознание острым лезвием прошлось по сердцу. В его голове мелькали картины: Бенкендорф, склонившийся в учтивом поклоне, подающий бумаги, шепчущий на ухо советы… Он дышал тяжело и прерывисто. Его обычно твердый, волевой подбородок дрожал, а взгляд, всегда пронзительный и властный, был замутнен страхом и растерянностью. Мысль о том, что его верный слуга, его опора, был все это время кровожадным монстром, готовым в любой момент перегрызть ему глотку, парализовала его. Жуковский, видя состояние Императора, мягко положил руку ему на плечо. — Николай Павлович, успокойтесь. Сейчас не время для паники. Мы не можем знать наверняка, что это было… — Как это не можем знать, Василий Андреевич?! — возразил Пушкин, складывая руки на груди. — Граф опасен! Его нужно найти! В глубине души Николай отчаянно отказывался верить. Все увиденное казалось бредом, кошмарным сном, наваждением. Разум бунтовал, протестовал против этой нелепой, чудовищной реальности. Бенкендорф — вампир? Невозможно! Это противоречило всему, во что он верил, всей его логике и здравому смыслу. Но страх твердил другое. Он видел его собственными глазами. Его лицо после выстрела: в карих глазах отражался ужас, непонимание, страх — он пытался оттолкнуть, словно боялся его касаний. А после, карие преданные глаза поменяли оттенок, превратившись в ярко-красные, звериные, налитые яростью. Все складывалось в пугающую картину, от которой невозможно было отмахнуться. Гнев смешивался с унижением. Он, самодержец, Император Всероссийский, оказался обманут, выставлен дураком. Его водили за нос, играли с ним, и он ничего не замечал. Или не хотел замечать…? — Как Вы поняли, что… Бенкендорф… — договаривать не стал, ком встал в горле, не давая выдавить из себя это чудовищное слово, саму мысль. Император глянул по очерёдности на каждого: на Жуковского, который был рядом, с сожалением смотрел государю в глаза, как бы пытаясь поддержать. Пушкина, на лице которого играла какая-то злая торжественность. Казалось, он рад, что оказался прав, но в этой радости сквозило и что-то зловещее. Он чуть отошел от окна и приблизился к Данзасу, поднимая с пола пистолет. Данзас, из всех присутствующих, казалось, был поражен больше всех. Его офицерское нутро, привыкшее к порядку и логике, отказывалось принимать то, что он видел. В его глазах металась растерянность. Он привык действовать, а сейчас лишь беспомощно озирался по сторонам, не зная, что предпринять. — О, Ваше Величество. Оснований полагать так, было слишком много. — отвечал Александр Сергеевич, не скрывая триумфа в голосе. — Его холодная натура, его отстранённое поведение, разве не замечали? — он глянул на Императора с немым вопросом. — Я думал то — последствия его чудовищных травм… — не оправдывая свою глупость, скорее, пытаясь найти хоть какое-то объяснение, отозвался Николай. Чувство стыда обжигало его. Как он мог быть таким слепым? В голове вдруг всплыл их недавний ужин. Бенкендорф с видимым усилием съел один маленький кусочек фазана. Теперь понятно почему! Его обычная еда не насыщала, его воротило от нее. Он избегал лишних приемов, он держался от всего подальше. — Как я мог быть так слеп… — Ваше Величество, — вмешался спокойный, но в то же время напряженный голос Жуковского, — Вы не виноваты. Никто бы и подумать не мог. Вы же знаете натуру Бенкендорфа? Он всегда был таким… Я тоже сначала не поверил. — Жуковский нервно дернул плечом. — Но после того, как у тела убитого камер-фурьера нашли дорогой портсигар… Я начал сомневаться… — Ведь только он последние несколько дней не выпускал из рук сигареты. — со стороны договорил Данзас. — Так что… Николай ответы литераторов слышал будто сквозь толщу воды. Они говорили правду, но его разум отказывался ее принимать. Он лишь покивал и кинул взгляд в окно. Осколки лежали на полу, словно веские доказательства их слов. — Значит, он замешан в убийстве… — в это невозможно было поверить! Бенкендорф! Глава Третьего отделения и приближённый человек был чудовищем, монстром! — Его быстрое выздоровление должно было Вас смутить, Ваше Величество. — несколько укоризненно добавил Пушкин, но, поймав на себе предостерегающий взгляд Жуковского, тут же замолчал, прикусив язык. — Так не бывает. — Я просто был безумно рад… За него, — прошептал Николай Павлович, чувствуя, как бешено колотится сердце, отдаваясь пульсацией в висках. Кровь прилила к лицу, отчего голова закружилась. Император дрожал. — Но всё равно… Как из всего этого… — он снова обвел взглядом друзей. — Николай Павлович. — Василий Андреевич протянул Императору стакан воды, надеясь хоть немного привести его в чувства, чтобы он мог мыслить трезво и рационально. — Он не сводил своих глаз с моей руки… Мы заметили эту заинтересованность сразу. — поэт поднял левую руку, показывая порез. — Мы специально провернули данную авантюру: наведаться к Вам под предлогом чтения черновиков… — И правильно сделали! — встрял Пушкин, становясь наровне с Жуковским. — Мы знали, что Вы в опасности, но как Вам сказать об этом понятия не имели! Потому пошли на риск. Василий Андреевич продолжал, стараясь игнорировать вспыльчивость Пушкина: — Мы с Александром точно предполагали, что Александр Христофорович связан с убийствами, но у нас не было доводов и доказательств, однако они теперь имеются. — И из-за… — Николай осёкся, пересохшие губы с трудом слушались. Он нервно выдохнул, пытаясь угомонить дрожь, терзающую его тело. — Вывода о том, что он не сводил с вас, Жуковский, свой взор, вы решили, что он вампир? — звучало абсурдно и нелепо. Романов рассеянно поднялся с кресла, чувствуя себя ещё более сломленным. — А ещё я ему пулю в самое сердце всадил, а он вместо того, чтобы умереть, в окно сиганул… — облокачиваясь на стол и скрещивая руки на груди, отозвался Пушкин. — Неужели не аргумент? Николай молчал, обессилено смотря на друзей. Внутри бушевал ураган эмоций. — Аргумент…

***

Николай Павлович, немного оправившись от потрясения, приказал немедленно поехать домой к Бенкендорфу — оцепить его. Конечно, он знал, что Александр не вернётся туда, он же не дурак. Но мысли метались от одной к другой. Жандармы, служащие под начальством Александра Христофоровича, впали в ступор, услышав приказ, но гневный взгляд Императора заставил их исполнить поручение. — Усилить охрану Дворца вдвое! Втрое! Николай был напуган, напуган до глубины души. И этот страх заставлял его действовать импульсивно, необдуманно. Он требовал действий, требовал результатов, требовал, чтобы кто-то избавил его от этого кошмара. — Этого не может быть… Этого просто не может быть… — Николай остановился, обхватывая голову руками. — Поставить караулы у каждой двери! У каждого окна… — в его голосе звучала отчаянная надежда, смешанная со страхом и гневом. Он отказывался принимать реальность, продолжая жить в иллюзии, в которой его верный слуга был преданным и надежным, а мир — безопасным и предсказуемым. Но тьма уже проникла в его жизнь, и отгородиться от нее было невозможно.

***

Сколько прошло времени — Бенкендорф не знал, не понимал. Он бежал от себя, от всех вокруг. От чудовища, которое поселилось внутри, терзая его душу. Каждый шаг отдавался мучительной болью в груди. Рана от пули зажила, оставив лишь зловещее напоминание о предательстве и опасности, а самое главное — инородное тело внутри. Каждый вздох давался с трудом, отзываясь пульсирующей болью в ребрах. Он винил себя. Винил за то, что стал причиной опасности, нависшей над Николаем. Он чувствовал его страх, как свою собственную боль. Страх Императора, его друга, человека, которому он посвятил свою жизнь. И этот страх терзал его сильнее любой физической боли. Он бежал, пока не споткнулся о что-то твердое. Удержать равновесие не удалось — и его потянуло вниз. В холодную, безжалостную Неву. Сознание тут же вернулось. А с ним и боль — сильная, пронзительная, выворачивающая наизнанку. Вода словно усилила ее, разбередила рану, напомнила о его слабости. — Merde… — холодная вода стекала по лицу; кровь на мундире расползлась ещё больше. Бенкендорф выбрался из воды на дрожащих руках. Холод пронизывал до костей, тело била дрожь, но он должен был двигаться, должен был думать. Он должен был вернуться. Объясниться перед Николаем. Защитить его от опасности, которую он принес с собой… Но… Кто его примет? Бенкендорф поднялся, стиснув зубы, и направился к своему дому. Единственное место, где можно было отдохнуть и придумать что-нибудь… Мысль наивная и детская пробила сознание — если там уже его поджидают, он уйдет, если нет… Останется. — Деваться некуда… Бенкендорф брел по темным переулкам. Куда идти? Где искать спасения? Друзья? У него не было друзей. Только союзники, используемые и выброшенные. Семья? Давно забытое слово, утратившее всякий смысл… Приблизившись к дому, граф увидел там их. Жандармы. Много жандармов. Они оцепили весь квартал, рыскали по улицам… Западня. Николай Павлович первым делом отправил сюда. Он был загнан в угол. Предан, ранен, преследуем. Ему некуда было идти. Надежда угасла. Граф понял. Николай не просто напуган. Он в ужасе. Он в ужасе от осознания того, кем был Бенкендорф, от того, что его обманули, предали. Он чувствовал вину Николая. Вину за то, что он верил в него, за то, что полагался на него, за то, что позволил ему так долго оставаться в своей тени… Его силуэт привлек внимание одного: — Вот он! Этот крик пронзил ночную тишину. Бенкендорф замер. Он почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот, несмотря на то, что его тело больше не реагировало на холод так, как раньше. Его сердце, хоть и не билось в обычном ритме, болезненно сжалось. — Граф Бенкендорф здесь! — вновь завопил жандарм, и этот крик стал приговором. Он отступил назад, в самую гущу тени, стараясь слиться с темнотой. Боль в груди вспыхнула с новой силой, напоминая о пуле, застрявшей в его теле, о предательстве и о его нынешней уязвимости. — Чтоб тебя черти взяли… — прошептал он сквозь стиснутые зубы, проклиная свою неосторожность. Нужно было быть осмотрительнее, не давать им шанса. Но как можно было предугадать, что его собственный ад будет разверзаться прямо под ногами? Времени на раздумья не было. Бенкендорф развернулся и бросился бежать. Он лавировал между домами, перепрыгивал через заборы, исчезал в темных подворотнях. Его тело, движимое лишь инстинктом, работало на пределе возможностей. Он, заглушив все прочие чувства, вел его вперед. За спиной слышался топот сапог, галоп коней, крики жандармов, их хриплые приказы. — Александр Христофорович, остановитесь! Иначе мы будем вынуждены открыть огонь! Бенкендорф проигнорировал этот крик. Он знал, что они не посмеют стрелять. Слишком много свидетелей, слишком много вопросов. Они слишком уважают его. Им нужен он живым. Но это не значило, что они не опасны. Они были полны решимости поймать его, доставить к Николаю. И он не мог этого допустить. Не сейчас. Граф скользнул куда-то вглубь улиц, в самою темноту. Странно. Он не бежал быстро, чувства его и ощущения притупились. Ноги и тело наливались свинцом. Что-то было не так. Его движения стали тяжелее, реакции — медленнее. — Куда он побежал? Перекрыть все улицы! — кричал кто-то, и Бенкендорф понял и ощутил, как его окружает сеть. Нужно было укрытие. Место, где он мог бы передохнуть, спланировать дальнейшие действия. «Александр Христофорович, когда ж на новый кабинет насажаете…?» В голове вдруг всплыли слова Жуковского, сказанные в шутку, но сейчас звучавшие почти как пророчество. Его темный, мрачный кабинет, освещаемый лишь мерцанием свечей. Пристанище власти и одиночества. Третье отделение… Его старый кабинет… Место, где он вершил судьбы, где его слово было законом. Кто осмелится искать его там, в самом сердце его былой Империи? Безумство. Абсолютное безумство. Но в этом безумии крылась и надежда. Могут ли они догадаться? Поймут ли, что он способен на такой дерзкий шаг? Или они, как и он сам когда-то, будут недооценивать силу отчаяния? — Какое ж безумие… Во Дворец — прямая дорога в петлю. Домой — в лапы жандармов. Оставалось лишь одно — рискнуть всем и вернуться туда, откуда все начиналось. В его старый кабинет. В Третье отделение. Бенкендорф двигался бесшумно, словно тень, растворяясь в ночном мраке. Здание Третьего отделения возвышалось перед ним, как мрачный призрак прошлого, напоминая о былом могуществе и нынешнем падении. Подходить к парадному входу было самоубийством: на входе стояли несколько жандармов. В моменте мужчина подумал, почему их нынче стало так много…? Александр обошел здание, выискивая знакомые лазейки, потайные ходы, о которых знал только он. Память услужливо подбрасывала детали, стертые временем, но еще живые в его сознании. Вот она. Небольшая, неприметная дверь, спрятанная в тени разросшегося куста сирени. Когда-то он сам распорядился ее установить, чтобы иметь возможность незаметно покидать здание в любое время суток. Ирония судьбы. Граф достал из кармана отмычку, небольшую металлическую пластину, которую всегда носил с собой на всякий случай. Замок поддался, на удивление, легко, словно сам ждал его возвращения. Бенкендорф не смог сдержать улыбки. Дверь с тихим скрипом отворилась, впуская его в прохладные, полумрачные коридоры Третьего отделения. Запах старой бумаги, чернил и пыли ударил в нос, вызывая странную смесь тоски и отвращения. Он помнил этот запах до мельчайших деталей. Запах власти и страха. Он двигался осторожно, стараясь не издавать ни звука. Здание казалось вымершим, но он знал, что это обманчивое впечатление. За каждым углом, за каждой дверью могли скрываться жандармы, готовые схватить его. Он чувствовал их. Коридоры сплетались в лабиринт, заставляя его двигаться наугад. Память подсказывала направление, но годы брали свое. Он несколько раз свернул не туда, прежде чем, наконец, увидел знакомую дверь в конце длинного коридора. Его кабинет. Рука дрогнула, когда он потянулся к дверной ручке. Сделав глубокий вдох, Бенкендорф распахнул дверь и вошел. В кабинете было темно и тихо. Лишь слабый луч лунного света проникал сквозь узкое окно, едва освещая знакомые очертания мебели. Он сделал несколько шагов вперед, осматриваясь. Все было на своих местах. Массивный письменный стол, заваленный бумагами и книгами. Тяжелые кресла, обитые кожей. На стенах — портреты императоров и генералов. Запах старой бумаги и пыли стал еще сильнее, давящим, удушающим. Александр подошел к столу и провел рукой по его поверхности. Гладкая, холодная столешница. Здесь он принимал решения, вершил судьбы людей. Здесь, перед ним, казалось, ещё недавно стоял и оправдывался Пушкин… Ох, этот Пушкин! Всё ему на месте не сидится! Но теперь он был здесь один. Преданный, загнанный в угол, лишенный всего. Шеф жандармов заперся и опустился в кресло. Закрыл глаза, пытаясь унять дрожь то ли от страха, то ли от ледяной воды в реке, которая пропитала всю одежду. Грудь нещадно пульсировала. Рана затянулась, лишь предательски потягивая при каждом движении, напоминая о том, как хрупок его нынешний удел… Он вяло огляделся по сторонам, вспоминая прошлые годы и дни — они сейчас казались недостижимо далеко. Потерянные годы службы здесь… Бенкендорф, закинув шею кверху, распластался на кресле, вытягивая ноги — маленькие капли воды стекали по подбородку, волосы мокрые. Нет бы высушить, нет… Ничего не хотелось. Мысли добивали его, несмотря на такое ужасное состояние. Что делать? Как быть? Его тайна, которую он пытался скрыть была раскрыта. Николай Павлович возненавидел… Боится его, как огня теперь наверняка. В голове смешивались мысли и ни единой хорошей и рациональной. Тело ныло, а живот терзал его желанием крови: завязывая внутри тугой узел. Вдруг Бенкендорф напрягся всем телом. И тут он почувствовал его. Присутствие. Кто-то был в кабинете. Кто-то прятался в тени. Мужчина медленно открыл глаза, всматриваясь в темноту. — Кто здесь? — спросил он, стараясь придать своему голосу твердость. — Qu'est-ce que ça fait d'être un monstre, Alexander Сhristoforovich…? — слова, произнесенные с изысканным французским акцентов вонзились в самое сердце Бенкендорфа. По коже пробежала дрожь, но это был не холод, а животный страх. Из тени показалась высокая, худощавая фигура, облаченная в темный плащ, скрывающий лицо под глубоким капюшоном. Но Бенкендорф уже знал, кто перед ним. — Vampire… — едва сорвалось с губ. Бенкендорф хватился за пистолет, припрятанный в полке стола — он понимал, что это не поможет… Однако… — Ты обо мне или о себе, Бенкендорф? — в голосе просквозила насмешка. Он шагнул вперёд, заставляя графа шатнуться назад. — Уточни… — Что вам нужно? — вопрос прозвучал глупо, наивно. Не зря ведь вампир наведался к нему, в его старый кабинет. Он будто знал, что Бенкендорф будет здесь. И он не ошибся. Вампир сократил дистанцию до минимума, нарушая личное пространство. Александр, ни секунды не размышляя, выхватил пистолет и направил прямо на грудь своего мучителя, целясь в самое сердце. Тот лишь усмехнулся, глядя на жалкие попытки. Одним взмахом руки он выбил оружие из рук Бенкендорфа, и пистолет с глухим стуком упал на пол. — Каково быть чудовищем, Бенкендорф…? — повторил он как в миг, и без того ледяное нутро, похолодело. — Испытывать себя на прочность, избегать людей, мериться с жаждой крови…? Ты ведь хотел знать, вот и получай ответ на вопрос… — Почему я?! Почему ты меня мучаешь? — срывается отрывисто; Бенкендорф вжимается спиной в шкаф, стискивая зубы. Он должен выяснить… Выяснить всё! Упырь подошёл вплотную и вдруг, не успел Александр среагировать, хватил его за руку. Граф застыл, как парализованный — глаза лишь безмерно расширились. Перед ними пронеслись образы. Лишь мимолетное прикосновение ледяных пальцев к руке, и мир Бенкендорфа рухнул в пропасть. Время сжалось, исказилось, превратившись в хаос. Тело сковала немота, сознание покинуло его, оставив лишь смутное чувство ужаса. Вампир словно проник в его разум, открывая дверь в кошмарное прошлое. Перед глазами замелькали обрывки воспоминаний: он, окровавленный, распростертый на больничной койке, боль пронзает каждую клетку тела, разум мутнеет, ускользая в небытие. Он чувствует, как жизнь покидает его, как тьма приближается… Наступает. Вот-вот и конец… И тут он. Его лицо, скрытое тенью капюшона, склоняется над ним. Он что-то шепчет, его голос звучит мягко и обманчиво. А после слова, от которых кровь застывает в жилах: «Ты особенный, Александр Христофорович. Слишком ценный, чтобы просто умереть…» Александр видит себя со стороны, словно наблюдает за чужим мучением. Он — беспомощная кукла, в руках у кукловода… — Diable… Pas! — вскинул голову граф, понимая, что с трудом владеет телом, стараясь выбраться из омута, который поглотил его мысли. Тщетно. Вампир улыбается краем губ и сжимает ладонь на руке ещё сильнее, пропитывая Бенкендорфа воспоминаниями. Хватка становится стальной, прожигая кожу. Ещё картина… Вампир склоняется еще ближе, его дыхание обжигает. Он что-то делает… Александр урывисто вдыхает и перед глазами возникает лезвие, вспыхнувшее в темноте, и острая боль пронзает запястье вампира. Из раны хлестает кровь, черная, густая. — Pei, Benkendorf… — голос звучит завораживающе в тот момент. Страшный момент. Вампир подносит свою руку к губам, заставляя его открыть рот. Жандарм слушается, даже не пытаясь противостоять. Да как тут… Вампир льет… поит его своей же кровью. Кровь обжигает горло, проникая в каждую клетку тела. А граф не сопротивляется — он просто не может противиться… Он пьет… пьет, не понимая, что творит, подчиняясь лишь его воле. Он видит себя со стороны: умирает прежний Бенкендорф — рождается новое существо, жаждущее крови, обреченное на вечную тьму. Он ощущает себя другим, чужим, страшным… Вампир разжал хватку, отпуская его руку. Бенкендорф едва устоял на дрожащих ногах. Тело дрожало, как в лихорадке, а он просто не мог поверить в происходящее… Боже… Какой ужас! Какой кошмар! Перед глазами всё плыло, в голове звенело. Он не мог и слова выдавить. — Ты мне говорил о том, что чудовища не могут ничего чувствовать и ощущать… Ну-с… Каково это, Александр Христофорович? — Голос вампира прозвучал словно эхо, отражаясь от стен кабинета. — Ты так долго искал ответ на этот вопрос. Теперь ты можешь найти его в себе. Мучайся, терзайся… У тебя вся вечность впереди! — злорадная усмешка проскользнула на бледных тонких губах. Мучитель отступил и склонил голову. — Хотя… За твою выдержку отдам тебе должное. — прозвучала то ли издевка, то ли похвала — Бенкендорф не разобрал. — Не все новообращённые так могут сдерживать свою жажду, они часто теряют контроль… — холодный тон и резкие движения заставляли неприступного графа стоять загнанным в угол и дрожать. — Ах да! Ты же терял контроль… — Александр вспомнил того бедного камер-фурьера, которого он… Выпил досуха. Граф ещё больше побелел. — Однако, то не в счёт! — махнул рукой упырь. — Ты изголодал уж очень сильно, не один опытный бы вампир столько не выдержал… — Что? Бенкендорф смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Он чувствовал себя сломленным, опустошенным. Зачем он? Что ему нужно? Как он попал сюда, если это, черт побери, его кабинет?! — Кто вы такой? Откройте мне своё лицо, я должен знать… — голос предательски дрогнул, выдавая эмоции. Вампир снова обернулся на него и губы уже вытянулись в улыбке; он отрицательно покачал головой, будто насмехаясь. — Я должен знать, кто вы! — подчеркнул жандарм; пальцы сжались в кулаки, а боль в груди наросла. — Это имеет значение, Бенкендорф? — голос стал гораздо мягче. Александр сощурился и кивнул. — Я не думаю. Всему своё время, Александр. Глаза вспыхнули сразу. Ярость. Она вскипела в крови, заглушая страх, отчаяние и даже боль. Ярость на вампира, лишившего его жизни, превратившего в монстра, укравшего его будущее. Ярость на себя, за слабость, за слепоту, за то, что позволил ему так легко себя обмануть. Бенкендорф взревел, и вдруг бросился на вампира. Этот удар был инстинктивным, яростным, исполненным отчаяния. Он попытался сорвать с него капюшон, чтобы увидеть его лицо, разгадать его тайну. Он хотел знать, кто тот, который так жестоко сломал его жизнь. Кто этот вампир, который так хладнокровно манипулирует им… Проникает в сознание, мучает… Вампир, даже не удивлённый такой атакой, перехватил руку Бенкендорфа и отбросил его в сторону. Граф ударился о шкаф, вскрикнув от боли. Он почувствовал, как что-то хрустнуло в ребрах и Александр с грохотом свалился на пол. — Глупец, — презрительно произнес упырь, глядя на задыхающегося Бенкендорфа. — Неужели ты думаешь, что это что-то изменит? Что, увидев мое лицо, ты сможешь меня остановить? Ты слишком наивен, Александр Христофорович. Слишком человечен… — договорил он с ноткой раздражения что ли? Александр сжался и содрогнулся; грудь заныла, тело отказывалось слушаться. Он что-то прошипел сквозь зубы, чувствуя, что клыки вновь прорываются наружу. — Кто ты…? — он повторял вопрос, как заведённый и упыря-убийцу это только тешило. Вампир отошел к столу и усмехнулся: — Ты бы лучше подумал о себе, — сказал он, понизив голос и кивнув на дверь. — Нас могут услышать. И тогда тебе будет совсем несладко… — процедил он и Бенкендорф дрогнул. — Не думаю, что жандармы обрадуются, узнав, что ты скрываешься здесь, в своем старом кабинете. Бенкендорф замер, осознав свою глупость. Он рискует не только собой, но и всеми, кто находится поблизости. Нельзя допустить, чтобы его обнаружили… А снаружи, за дверью уже кто-то стоял. Он попытался успокоиться, сдержать свою ярость. Но это было нелегко. Что-то словно выжигало из него человека, превращая в зверя. — Что ты хочешь? — прохрипел Бенкендорф, поднялся он на ватных ногах, с особым усилием. Он в один миг потерял всё. — Зачем… Зачем ты меня… — просипел еле-еле слова, но не закончил фразу. Но упырь его понял. — Обратил? — договорил он, а после пожал плечами, словно не понимая о чем речь, подошел ещё ближе, глядя на жандарма сверху вниз. — Разве я не говорил? Я хотел показать тебе, каково это — быть чудовищем. Ты всю жизнь боролся с тьмой, а теперь ты сам стал ее частью. Bienvenue dans notre monde, Alexander Сhristoforovich… Произнес так, что графа передернуло. С радушием что ли. Вампир окинул взглядом своего обращённого, видя его подвешенное состояние. — Да и ты мне пригодишься… — вдохнул он. — Артефакт ведь у Романовых хранится… — два вампирских глаза луково сверкнули. Александр, с трудом удерживая равновесие, спросил, как выдохнул: — Клинок? — после всё-таки проклял себя за этот резкий, необдуманный вопрос, выдавший его знание об артефакте. — Вижу ты наслышан… — оценивая, прошептал упырь. — Тем и лучше. Бенкендорф сглотнул, пытаясь унять боль. Всё тело будто горело огнем, а он был мокрый до нитки. — Зачем тебе он? — зубы стучали, когда говорил. — Скорее нам. — издевательски поправил вампир, Александр схмурился. — Клинок мощное оружие, которым завладел Петр Первый обманом… И мы лишь возвращаем то, что принадлежит нам по праву. Петр Первый! В голове мелькнула цифра: 1725 год. Это ж сколько времени прошло, больше века… Это сколько лет получается ему…? Этот вампир жил во времена Петра… Значит, он невероятно стар. И невероятно опасен. — Нам? — спросил Александр, щурясь. — Неужели ты думал, что мы — одни вампиры? Что мы — редкий вид, существующий лишь в легендах и сказках? — уголки губ приподнялись кверху. — Нет, Александр Христофорович. Нас много… По всему свету! — несколько хвалясь, отозвался упырь. — И Императоры об этом знали… Клинок взял над нами власть, превратив в низших существ… — зашипел он. — Теперь наша очередь властвовать… Удивление. Оно нахлынуло на Бенкендорфа волной, сметая остатки ярости и страха. Мир, в котором он жил, в котором он был уверен, рушился на глазах, обнажая бездну неизвестности и опасности. Вампиры… по всему свету? Древние, могущественные? Это было немыслимо, невероятно. Но он видел глаза этого вампира, слышал его слова, чувствовал его силу. И понимал, что это — правда. В этом озарении прежний мир, который он когда-то знал, стал таким далеким и несущественным. Он с трудом перевел дух, пытаясь унять дрожь, сотрясающую его тело. Холод пронизывал его до костей. Он был мокрым до нитки после падения в Неву, и вампирская кровь, бурлящая в его венах, лишь усиливала это ощущение. Бенкендорф постарался выпрямиться, но не удалось. Он сотрясся и сжался вновь. Боль. Она не отступала ни на минуту. Она наоборот усиливалась. Пуля продолжала жечь его грудь, отравляя его, лишая сил. Он ощущал каждую ее частичку, впившуюся в плоть, терзающую его сердце. Ноги дрожали, и граф с трудом удерживал равновесие, опираясь о стену. Ему казалось, что вот-вот и он потеряет сознание. Вампир в один миг сократил расстояние и толкнул Александра в стену, издевательски сжимая пальцы на его груди, в районе раны. Адская боль пронзила всё тело. Лицо жандарма было белее снега, из-за рта выступали клыки, глаза горели огнём — боль порождала новые чувства и ощущения. — Хватит… — сипло произнёс граф, его голос просвистел из-за выступивших клыков. — Пожалуйста… Упырь кажется ждал этих слов, наслаждаясь его мучениями, видя, как неприступность шефа жандармов рушится на его глазах, как он превращается в сломленную, беспомощную жертву. Он расслабил хватку, позволяя Бенкендорфу перевести дух. — Ах, как любезно со стороны Пушкина… — присвистнул упырь со злостью. — Как ловко-то удалось в сердце попасть… — вампир явно не скрывал усмешки, в его голосе сквозило неподдельное восхищение коварством поэта. Александр едва выдохнул, скривился от боли, но даже не пытался оттолкнуть мучителя, понимая тщетность своих усилий. — А пуля-то серебряная… — казалось он с удивлением и в сострадании покачал головой. — А серебро, знаешь ли, пусть и не смертельное, но… Не самое приятное угощение для таких, как мы… Александр молчал. А что отвечать? Он готов был выть от боли, умолять о пощаде, но гордость, остатки прежнего «я», не позволяли ему этого. — Ничего, Александр Христофорович. Это лишь временные неудобства… Пуля ослабила ваши инстинкты, верно? Бенкендорф слабо кивнул, перед глазами вновь всё поплыло. — Немудрено… Серебро обжигает изнутри, притупляя нас… — холодный суровый тон — вампир знал о чем говорит. — Могу помочь избавиться от боли, если хочешь, Бенкендорф? — неожиданно предложил вампир, и в его голосе появилась странная мягкость. Бенкендорф настороженно посмотрел на него. Он не доверял ему ни единому слову. — Не надо. — сказал, пусть тихо, но ровно. Вампир не смог сдержать усмешки: — Ты смешон, Бенкендорф… И упрям. Это мне в тебе и нравится… Но долго противиться себе ты не сможешь. Бенкендорф прекрасно это понимал, но… Не хотел принимать! Как это можно было вообще принять! Принять то, что тебя против своей же воли обратили в приспешника самого Дьявола…? Александр, собрав последние силы, попытался выбраться. Бесполезно. — Что ты собираешься делать с Николаем…? — прохрипел он, с трудом сдерживая стон. — Не смей причинять ему вред! Он ничего не знает… Никто ничего не знает. Повисла резкая тишина, а после Бенкендорф продолжил: — И с Клинком Узурпатора? — добавил он, в его голосе прозвучала угроза, хотя сил для ее подкрепления уже не оставалось. — Никто не знает, где хранится этот Клинок… — Ты слишком беспокоишься о своем Императоре, Александр Христофорович. Похвально, конечно, но бессмысленно. Его запах сводит тебя с ума. Оно и понятно… Вампир наклонился к нему, его дыхание опалило кожу. — Подумай о себе, дорогой граф… — ледяные пальцы вампира вновь сжались и Александр инстинктивно рванул вперёд, скалясь. — Тебе же больно. А боль, если её не ослабить, вскоре раскроет жажду… — упырь едва слышно хмыкнул. — А голодный вампир — злой вампир… Упырь притянул его к себе слишком быстро, слишком неожиданно, чтобы осознать происходящее. Его пальцы, холодные и твердые, стиснули челюсти Бенкендорфа, заставляя его открыть рот. Александр лишь успел глаза распахнуть и что-то нечленораздельно промычать, как перед ним вспыхнул алый цвет. Вампир наклонился, и острая, нестерпимая боль пронзила шею. Клыки вонзились в кожу, разрывая плоть. Он закричал, но его крик заглушила кровь, хлынувшая в его горло, заполнившая рот. Бенкендорф закашлялся, захлебываясь, пытаясь оттолкнуть вампира. Но тот держал его крепко, не давая вырваться. Он вливал в него кровь силой. Боль от пули, терзавшей его грудь, вдруг отступила, словно растворилась в этом огненном потоке. Ее место заняло странное, незнакомое ощущение — он чувствовал, как его раны затягиваются, как кости срастаются, как мышцы наливаются мощью. Хотелось больше. Больше этой силы, больше этого тепла, больше этой… власти. Вампирская кровь заполняла каждую клетку его тела, заставляя забыть о боли, о страхе, о сомнениях. Серебряная пуля в груди, терзавшая его последние часы, вдруг перестала существовать. Ее место заняла волна блаженства. Он пил жадно, не отрываясь, не в силах остановиться. Ему нравилось это ощущение силы, это чувство превосходства, эта полная и безоговорочная власть над своим телом, над своим сознанием. Ему нравилось это безумие, этот восторг, которые опьяняли его разум, стирали границы между реальностью и сном. Но потом все резко оборвалось. Мир вокруг вдруг померк. Он почувствовал резкий толчок. — Довольно, Александр Христофорович. — громыхнуло над ухом. — Хватит, успеете ещё красненького за целую вечность испить… Голова закружилась. Картинка мира поплыла. В этот момент дверь распахнулась с грохотом и в помещение ворвались жандармы с обнаженными саблями. Бенкендорф, конечно, чувствовал их ещё до этого, но думал, что ему кажется. Однако, теперь его чувства не подводят… Жандармы застыли, а после что-то прокричали — Александр не разобрал. Фраза была примерно такая… «Александр Христофорович, Вы арестованы!» А после голоса сменились в гул… Потом резко — пустота. Темнота. Безмолвие. Ни боли, ни страданий — мрак. Граф провалился в бездну, потеряв связь с реальностью. Когда он очнулся, в кабинете было тихо. Тишина, звенящая в ушах. Он с трудом поднялся на ноги, опираясь о шатающийся стол. Тело ныло, каждая мышца пульсировала болью. В голове стучало, словно молот. Но самым страшным было то, что он ничего не помнил… И тут его взгляд упал на пол. Жандармы. Они лежали там. Их мундиры были разорваны, лица искажены гримасой ужаса, а глаза, широко раскрытые, смотрели в никуда. Кровь. Её было так много, что она пропитала ковер, образовав жуткие, багровые лужи. В горле пересохло, его начало тошнить, но не от вида крови. Это был какой-то животный страх. И тут, словно вспышка молнии, в его голове мелькнуло воспоминание. Размытое, нечеткое, но достаточное, чтобы понять, что произошло. Жандармы ворвались в кабинет, с обнаженными саблями, крича что-то о аресте. Потом была вспышка ярости, всплеск силы, а потом… ничего. Он посмотрел на свои руки. Они были чистыми. Ни капли крови. Но почему же тогда… Вампир… Он оставил ему такую кровавую вендетту… Он их убил. Всех до одного.