Запах Ванили, смешанный с Кровью...

Кабинет тонул в полумраке, лишь тусклый свет камина отбрасывал дрожащие тени на лица сидящих. Николай Павлович сейчас казался потерянным и постаревшим. Его взгляд, устремлённый в пламя, был полон смятения и ужаса. Жуковский, внимательно наблюдая за ним, сидел напротив. Он знал Николая как человека сильной воли и трезвого ума, но то, что произошло, потрясло его самого. Это казалось безумным, невозможным. Но неопровержимые факты… И если бы не рисковый Пушкин, то они бы не выясняли правду… Николай судорожно вздохнул, словно пытаясь стряхнуть с себя кошмар. В памяти вновь возник образ Бенкендорфа — его красные, налитые кровью глаза, оскал клыков. А потом — взрыв силы, разбитое окно и исчезновение в ночи. — Александр Христофорович… — сорвалось с губ Императора почти шёпотом. Он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь. — Ваше Величество. — Жуковский вздохнул и, нарушив тишину, поднялся с кресла, неспешно приблизился к камину. Он молча подбросил в огонь несколько поленьев, наблюдая, как жадное пламя пожирает их, оттесняя мрак. — Думаю, сейчас нет времени поддаваться смятению. Нужно действовать, и действовать быстро. — В его спокойном, ровном голосе слышалась та самая умиротворяющая мудрость, которая так ценилась при дворе, хотя в этот момент она казалась почти неуместной. Да, это звучало разумно, и все же сказать было намного проще, чем сделать. Слишком невероятно, слишком страшно было то, что им открылось. — Я не могу поверить, Василий Андреевич, — тихо проговорил Николай в ответ, словно признаваясь в собственной слабости. — Бенкендорф… Я вижу его повсюду. Он у меня перед глазами… — Я понимаю, Николай Павлович, — придворный поэт, сдержанно кивнул, выпрямив спину. — Осознать такое в одночасье непросто… — Непросто?! — яростно выкрикнул Николай, резко подаваясь вперед и почти вплотную приближаясь к Жуковскому. Тот виновато опустил глаза, мгновенно осознав, как неуместны его слова. — Невозможно, Василий Андреевич! Это просто невозможно! Он представлял угрозу моей семье, он угроза для Империи! Как этот… — руки дрогнули, нутро просило ответа, которого не было. — Как это существо могло так долго обманывать меня?! — В голосе Императора звучали горечь, гнев и отчаяние. Он замолчал, словно не находя слов, чтобы описать всю глубину предательства. Бенкендорф. Верный щит, опора, проверенный годами соратник… превратился в главную опасность, в смертоносную угрозу, расползающуюся по самой сердцевине империи. — Уже не человек, Ваше Величество, — тихо поправил поэт, заметив, как Николай с силой стиснул зубы и сжал кулаки, что побелели костяшки. Он тяжело выдохнул, отворачиваясь, словно признавая свою оплошность. — Да… уже… — глухо выдохнул Николай. Уже не человек, а… вампир. — Он опасен. Очень опасен. И зная, что его истинная сущность раскрыта, он станет ещё более непредсказуемым, чем прежде. Что у него на уме, Василий Андреевич? Какие тёмные силы он способен призвать на свою сторону? — В глазах Романова плескалось отчаяние, и он бессильно развел руками, не видя выхода из этого кошмара. — Почему он не убил меня, находясь так близко?! — Не могу знать, Ваше Величество… — ровно отчеканил мужчина. — Однако… Позвольте мне высказать своё мнение, Николай Павлович. Николай обернулся и небрежно махнул рукой. Жуковский счел это неким позволением и продолжил: — Я думаю, Александр Христофорович стал жертвой обстоятельств, а не их творцом. Николай уставился на поэта, ожидая пояснений. — Подумайте сами: если бы он действительно хотел убить вас, разве ему представилось бы мало возможностей? — Жуковский обвёл взглядом кабинет, словно перечисляя все шансы, которые были у Бенкендорфа. — Он был рядом с Вами почти каждый день, имел доступ к Вашему столу, к Вашему окружению. Если бы он захотел, Вы бы уже давно были мертвы… — Голос его звучал убедительно, но в голове Николая эти слова рождали ещё больше вопросов, чем ответов. И в страшном сне никому не пожелаешь… Эта мысль промелькнула в голове императора, словно тень. Предательство близкого человека всегда ранит больнее, чем удар врага. Николай Павлович посмотрел на Жуковского с недоумением, чувствуя, как в хаосе мыслей зарождается робкая надежда. Может быть, всё действительно не так однозначно? Может быть, он слишком поспешил с выводами? Ведь в словах Жуковского был смысл, пусть и противоречивый. — Разве Вы не поддерживаете версию Александра Сергеевича? — Романов вскинул бровь. Пушкин, к большому удивлению, под напором своего наставника был вынужден удалиться, дабы не нагнетать обстановку и не запутывать и без того бессвязные мысли Императора. Нет, он, конечно, упорствовал, горячо доказывая свою правоту, но в конце концов его почти силой вывели из Дворца. Данзас, верный друг поэта, также почтительно откланялся, предпочитая не мозолить глаза своим присутствием. Всем, без исключения, нужно было отдохнуть и прийти в себя после пережитого потрясения. — Ваше Величество, поддерживать можно по-разному. Я согласен с Александром, но есть и большие пробелы в его теории. — поэт пожал плечами. — Это какие ж? — Пушкин считает виновником всех убийств в Петербурге, именно Бенкендорфа, а я знаю, что это не так. Николай понимающе кивнул, позволяя Жуковскому договорить. — То убийство Трубецкого… — начал Василий Андреевич, Романов схмурился, поднимая глаза. — Ведь после него всё началось, так ведь? Его отстранённое поведение, его боязнь, его…странное отношение к Вам. Его раны в конце концов! — воскликнул, но после затих, опасаясь непозволительной дерзости. — Стало быть… Бенкендорф — это меньшее из двух зол. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Мысли роились в голове Николая. Он вспомнил записи покойного брата, полные мистических рассуждений и предостережений. Вспомнил просьбу Бенкендорфа об отставке, которую он отклонил, посчитав проявлением слабости. Вспомнил его странное поведение в последний месяц, его усталость, его бледность… Мысли заглушали разум, порождая сомнения. Кому верить? Что делать? Сердце разрывалось от противоречивых чувств. Он всегда считал Бенкендорфа своей опорой, своей правой рукой. А теперь… теперь он боялся его. Он боялся той тьмы, которую тот в себе скрывал. Боялся того, что могло произойти, если он ошибётся в своем решении. Тревожное молчание в кабинете давило на плечи, словно невидимый груз. Николай, несмотря на попытки Жуковского его успокоить, не мог избавиться от гнетущего подозрения. Слишком многое казалось зыбким, непредсказуемым. — … Но теперь, — проговорил он внезапно, нарушив тишину. Голос его был резким, полным недоверия, — Кто теперь поймает самого Бенкендорфа? Где он сейчас? — Николай закрыл лицо руками, пытаясь мыслить рационально. Жуковский понимал, что слова о доверии сейчас звучали как пустой звук. Николай был Императором, привыкшим полагаться лишь на себя, и в сложившейся ситуации его подозрительность была вполне оправданной. — Я понимаю Ваше беспокойство, Ваше Величество, — ответил Жуковский спокойно. — Что же до Бенкендорфа… — он замолчал. — Ничего неизвестно… Взгляд блуждал по кабинету, Николай искал ответ на мучающий его вопрос в книгах, картинах, даже в отблесках пламени в камине. Слишком много вопросов и слишком мало ответов… Прервал их оглушительный стук в дверь. Не дожидаясь ответа, в кабинет ворвался адъютант, бледный как полотно. Его голос дрожал от ужаса. — Ваше Величество! Срочно! Третье отделение… старый кабинет… Там… — он запнулся, не в силах выговорить ужасную правду. — Говорите же! — рявкнул Николай, чувствуя, как внутри всё похолодело от дурного предчувствия. — Там кровь, Ваше Величество… Жандармы… убиты… Все… Николай и Жуковский обменялись долгим, полным ужаса взглядом. Всё стало ясно без слов. Бенкендорф. Он был там. — В карету! — скомандовал Николай, срываясь с места. — Немедленно в Третье отделение!

***

Карета неслась по улицам, подгоняемая неистовым порывом ветра, словно сама тьма гнала её к месту, где вершилось зло. Николай, стиснув зубы, смотрел в окно, но видел лишь отражение собственного искажённого ужасом лица. Жуковский, скрестив руки на груди, молча сидел напротив, его лицо выражало сосредоточенность и тревогу. В воздухе висело напряжение, которое можно было потрогать руками. Когда карета резко затормозила у здания Третьего отделения, Николай выскочил из неё, не дожидаясь, пока слуга откроет дверцу. Здание, обычно оживлённое и светлое, сейчас казалось мрачным и зловещим. У дверей стояли несколько жандармов, Николай, не говоря ни слова, прошёл мимо них и решительно направился к старому кабинету Бенкендорфа. Пол был усыпан обломками мебели, обрывками бумаг, сломанными перьями. На стенах виднелись тёмные пятна, тянущиеся зловещими дорожками, словно кто-то пытался вытереть следы преступления, но безуспешно. В воздухе витал тяжёлый, тошнотворный запах железа. Всё вокруг было перевёрнуто вверх дном. Двери кабинетов были выбиты, столы перевёрнуты, шкафы разломаны. На полу валялись истерзанные мундиры, перепачканные кровью. — Ваше Величество, неужели Вы думаете, что это всё Александр Христофорович? Больше похоже на дикого зверя… Жуковский следовал за ним, не отставая ни на шаг. Под ногами хлюпала вода, просочившаяся сквозь ветхую кровлю. Николай бросил на Василия Андреевича испепеляющий взгляд, и Жуковский замолк, пряча глаза. Он понимал, что сейчас не время для споров. Николай был потрясен, и любое неосторожное слово могло вызвать непредсказуемую реакцию. В нос ударил резкий, отвратительный запах крови. Романов скривился, стараясь дышать реже, чтобы не чувствовать этот тошнотворный смрад. Приблизившись к двери кабинета, Николай остановился, словно не решаясь войти. В груди похолодело от предчувствия чего-то ужасного. Он глубоко вздохнул и толкнул дверь. Шагнув внутрь, Николай замер, поражённый увиденным. Кабинет, некогда служивший местом для допросов и пыток, теперь сам превратился в поле боя. Вся комната была залита кровью. Она была повсюду: на стенах, на полу, на потолке. Везде лежали тела жандармов, растерзанные и изуродованные. Их лица застыли в гримасе ужаса, глаза были широко раскрыты. Николай с трудом сдержал рвотный позыв. В горле пересохло, а ноги стали ватными. Он оперся на стену, пытаясь прийти в себя. Жуковский, стоявший рядом, молча оглядывал кабинет, не смея взглянуть на истерзанные тела. Он прикрыл рот рукой и немного отвернулся. — Жертва обстоятельств, Василий Андреевич? — спросил Николай, с трудом ворочая языком. В его голосе звучало отчаяние и неверие. Он не хотел верить в то, что видел, но отрицать очевидное было невозможно. Жуковский не знал, что ответить. Он не мог лгать Николаю, но и сказать правду, глядя на эту ужасную картину, тоже не решался. Он молча кивнул, признавая, что его прежние слова были ошибочными. Не выдержав ужасного зрелища, поэт, не спросив разрешения, покинул кабинет, прошел коридор и, минуя расстояние до выхода, оказался на улице. Нужен был свежий воздух, чтобы хоть немного прийти в себя. Николай остался один в залитом кровью кабинете, один на один со своим страхом и отчаянием. — Бенкендорф был здесь. Он… Убил.

***

Бенкендорф бежал, будто загнанный зверь, сквозь ночной Петербург, преследуемый не только страхом разоблачения, но и мучительной борьбой с самим собой. Картина растерзанных жандармов отпечаталась в его сознании, вызывая тошноту и отвращение. Но он знал, что не виновен в этой бойне. Точнее, виновен лишь отчасти. Он сбежал. А что еще оставалось? Бенкендорф понимал, что обрекает себя на вечное проклятие. Его объявят виновным, преступником. Но он не мог поступить иначе… Он бежал не от правосудия, а от самого себя. Он знал, что если останется, то рано или поздно эта тьма поглотит его полностью, и он станет безвольной марионеткой в руках вампира. — Клинок… Император… Вампирское чувство, однако, не позволяло ему забыть о своей новой природе. Чувство голода, нестерпимая жажда крови, давили на него изнутри, требуя жертв. Он сопротивлялся, из последних сил цепляясь за остатки человечности. В голове возник образ Николая. Он должен рассказать ему всю правду, объяснить, что случилось, защитить… Но как? — Он не поверит… Кто поверит вампиру, убийце? Но Император в опасности! — Но я должен поговорить с ним… Жандарм прорвётся к Николаю, расскажет всё, что знает, и предоставит ему решать свою судьбу. Пусть Император сам решит, что с ним делать: казнить или довериться… — Я должен рассказать ему о Клинке Узурпатора, — вспомнил Бенкендорф. Вампир, обративший его, охотится за этим артефактом. — Рассказать о вампире… Клинок Узурпатора — ключ ко всему происходящему. — Я должен найти способ связаться с Николаем… — повторял Бенкендорф себе, словно мантру. Это была его единственная надежда. Единственное спасение… Александр остановился, прислонившись спиной к стене дома. В голове кружились мысли, планы, страхи. Он чувствовал себя, окружённым врагами со всех сторон.

***

Николай проскользнул во Дворец. Шаги его были тяжелы, ноги почти не слушались, а в голове вновь и вновь прокручивалась жуткая картина — растерзанные тела жандармов. Жестокость, бессмысленная и пугающая. Бенкендорф… одна фамилия эхом отдавалась в его мыслях. Виновен. Нужно найти доказательства, улики, что угодно… и уничтожить. Уничтожить этого монстра, пока он не натворил еще большей беды. Каждый прожитый миг казался промедлением… Он — угроза. А если есть угроза, значит, нужно спасать. Спасать людей, страну, народ… Семью. Самое дорогое, что у него было. Император вдруг остановился. Глаза его распахнулись, на висках выступили капельки холодного пота, руки задрожали. Им нужно уехать. Сейчас же. Не обращая внимания на удивленные взгляды слуг, Николай быстрым шагом, почти бегом, миновал бесконечные коридоры, отделявшие его покои от комнат семьи. Внутри все сжималось от страха, от леденящего душу предчувствия. — Моя дорогая… — Николай Павлович спешно вошел в зал, с трудом переводя дыхание. Александра Федоровна сидела на кресле с тонкой вышивкой, в руках держала книгу. Он с трудом выдохнул, подходя к ней ближе, ощущая, как ком подкатывает к горлу. — Ты… ты с детьми должны уехать из Петербурга. — заявил он твердым тоном, пытаясь скрыть бушевавший в душе ураган. Но предательская дрожь в теле и обильный пот на лбу выдали его напряжение и страх, несмотря на все усилия. Императрица замерла, взгляд оторвался от страниц книги. — Николай?.. — глаза её расширились, в голосе скользило искреннее непонимание, смешанное с тревогой. — Я понимаю, что ты волнуешься о той… той ужасной истории с убийством дворян… Но мы же в безопасности. Дворец надежно охраняется. — с искренним убеждением заверила Александра Федоровна, и Николай сглотнул, ощущая, как слова застревают в горле. Сказать ей? Рассказать о том, что Бенкендорф… чудовище, прикрывающееся маской верного слуги? Невозможно. Она не выдержит этого удара. Не поверит. Просто не поверит! Как можно поверить в то, что человек, столь близкий к семье, преданный, казалось, до последнего вздоха, мог оказаться… таким? Она не должна знать. Не сейчас. Это ее сломает. Нужно действовать быстро, решительно, не подвергая ее лишнему стрессу. Он подошел ближе и опустился на колени перед ней, взяв ее руки. Он делал это очень редко, но если уж до того доходило — значит, веская причина. Значит, сердце не на месте. — Дорогая моя, прошу тебя, поверь мне. Это временно… — он осёкся, подбирая слова. — Не спрашивай сейчас почему. Просто сделай это для меня. Для наших детей. — с мольбой в голосе произнёс и поднял глаза. — Но куда? — парировала Александра. — Зачем? Что-то случилось, и ты не говоришь мне… — в мыслях проносилось разное. — В Гатчину. — отрезал Николай, выдыхая. — Там тихо, спокойно… Воздух свежий. Детям будет полезно подышать. Отдохните немного от городской суеты… — он через силу выдавил улыбку. Улыбка оказалась до жути нервной. — Но… — Я доверяю своим советникам. Все будет в порядке. Просто доверься мне, прошу тебя… Николай смотрел в ее глаза с такой мольбой, с такой искренней тревогой, что в сердце Александры Федоровны что-то дрогнуло. Она доверяла ему, бесспорно, но внезапность и настойчивость его просьбы уехать из Петербурга, не зная причин, рождали в душе тревогу и смутное подозрение. — Николай, — произнесла она тихо, словно боясь нарушить хрупкое равновесие. — Если уж на то пошло… если тебе действительно так необходимо, чтобы мы уехали, может быть, стоит попросить помощи у Александра Христофоровича? — в ее голосе прозвучала неуверенность; она и сама не была уверена в правильности этой идеи. — Бенкендорф всегда был верен нам, он надежный человек, я ему доверяю. Он мог бы организовать наш отъезд в Гатчину, обеспечить охрану, это было бы гораздо быстрее и спокойнее. В этот момент Николай, до этого момента старавшийся сохранять спокойствие, резко вскинул голову. В его глазах вспыхнул нескрываемый ужас, смешанный с отчаянием. Он вскочил с колен, отдернув руки от жены. — Нет! Ни в коем случае! — выкрикнул он, голос его сорвался на хрип. Он отвернулся, не в силах смотреть ей в глаза, словно она предложила ему немыслимое. — Нет… — повторил, как заведённый. — Я сам все организую. Есть другие люди, которым я доверяю… Александра Федоровна отшатнулась, в глазах застыло непонимание. — Николай, что с тобой? Что ты такое говоришь? Александр Христофорович… — она запнулась. — Почему ты так против? Николай повернулся к ней, лицо его было искажено гримасой страха и боли. Он понимал, что его поведение кажется странным, нелогичным, но не мог раскрыть ей правду. Нельзя подвергать ее такой опасности. Он должен сам во всем разобраться… — Сейчас… — тихо процедил Романов. — Сейчас лучше обойтись без него. Это… сложно объяснить. Просто поверь мне. Я сделаю все сам. Быстро и безопасно. — уверил таким голосом, от которого мурашки побежали по коже. Он знал, что должен убедить ее, успокоить, но каждое его слово казалось ложью, каждая его попытка оправдаться лишь усиливала ее подозрения. — Пожалуйста, Александра, не настаивай. Доверься мне в этом вопросе. Я все сделаю, как лучше для тебя и детей. Обещаю. Николай смотрел в ее глаза, пытаясь передать всю искренность своих чувств, всю глубину своего страха. Но видел, что его слова не достигают цели, что в ее взгляде читается недоверие и немой вопрос: «Что же ты скрываешь, Николай?» Тишина в покоях вновь сгустилась, наполнившись напряжением и тревогой. Александра Федоровна молчала, обдумывая его слова. — Хорошо, Николай, — наконец, тихо прошептала она. Николай продохнул уже более спокойно, всё равно их отъезд из Петербурга не обсуждался, но Николаю хотелось всё сделать более гладко. — Если тебе так будет спокойнее… — Дорогая моя… — выдохнул он, чувствуя прилив вины за свою ложь и неполную правду. — Конечно! И… прошу тебя, если вдруг… — он вновь сжал её мягкие ладони, пальцы его побелели от напряжения. — Если вдруг… — голос его вновь сорвался на хрип, словно в горле застрял комок. — Увидите Бенкендорфа по пути… — Александра Федоровна резко вскинула брови, взгляд её стал острым и изучающим. Непонимание и подозрение в ее глазах стали еще более явными. — Николай, что происходит? Романов отвел взгляд, не в силах выдержать ее пронзительного взгляда. Чувствовал, как краснеет, как предательский пот выступает на лбу. — Ничего особенного, дорогая. Просто перестраховка. Мало ли что может случиться в дороге. Если увидите Бенкендорфа… — он замолк, губы сжались в тонкую линию. — То будьте осторожны. Не доверяйте ему полностью… — Не доверять Бенкендорфу? Николай, ты в своем уме? — Александра, послушай меня! — Император повысил тон, что до того не делал никогда. Александра Фёдоровна шатнулась. — Я не могу сейчас все объяснить! — он постарался придать своему голосу как можно больше убедительности, искренности. — Если вы увидите Бенкендорфа по пути… — он продолжил, концентрируясь на главном. — Немедленно возвращайтесь! Во Дворец! Не доверяйте ни единому его слову. Защищайте детей! Нужно было просчитать всё! Если вдруг Александр будет преследовать их… Шанс невелик, но всё же — Николай не находил покоя.

***

Холод. Вечный, пронизывающий до костей холод, ставший его проклятием и спутником. Бенкендорф брел по Петербургу в полной темноте. Домой нельзя, во Дворец путь заказан. Идти некуда. Чувства смешивались. И человеческие, и вампирские, такие чужие, но теперь знакомые ему. Голод. Неутолимый, раздирающий голод, вновь стал мучить его… Сейчас, когда его разум был отравлен тревогой и непониманием, голод вспыхнул с новой силой, подпитываясь страхом и смятением, терзавшими его душу. Он чувствовал эту связь, эту невидимую нить, соединявшую его с Николаем, ощущал его эмоции, как собственные. Николай боялся его. До безумия. Эта мысль вонзилась в самое сердце Бенкендорфа, причиняя нестерпимую боль. Он, Александр Христофорович, человек, чья жизнь была посвящена служению Императору, человек, который готов был отдать за него жизнь, вызывал в нем такой ужас? Не по своей воле… По воле случая он стал таким… Он никогда не стремился к власти, не желал причинять вреда. Все, чего он хотел, — это служить Императору, защищать его от врагов, оберегать его покой. Что ему делать? Куда идти? Он не знал. Мир рухнул. Его надежды разбились. Он больше не мог служить Николаю, не мог находиться рядом с ним, зная, что вызывает в нем такой ужас. Но он понимал, что должен был убедиться, что Николаю ничего не угрожает… Этот же вампир может прийти к нему? Потребовать Клинок? А откуда Николай знает о нем, только из записей брата и то — неизвестно где этот артефакт… Бенкендорф сжался от отчаяния, потирая свой мокрый мундир. Александр должен был защитить его, даже если это означало, что он должен был уйти навсегда… А для этого… Нужно объясниться! Граф поднял голову, посмотрел на величественное здание Дворца, возвышавшееся над городом, словно символ могущества и власти. Решение пришло само собой… Он пойдет туда, во Дворец. Как? Его не пропустят, его оттолкнут, его схватят. Но он должен это сделать. Вдруг Александр услышал топот копыт и гул вдали — голоса. Обострившееся чутье не подвело — да, карета. Бенкендорф оглянулся в поисках укрытия и скрылся в тени. Карета пролетела мимо него с большой скоростью, но в окне её он отчётливо разглядел знакомое лицо — Александру Федоровну. В его сердце вспыхнула тревога. Он понял. Николай боялся за них. Боялся, что Бенкендорф может причинить им вред. А это было невыносимо. Он никогда не допустил бы этого. Он хотел спасти всех и каждого. Он хотел, чтобы Николай перестал его бояться. Он должен был объясниться, должен был доказать свою невиновность, должен был заверить Николая в своей преданности. Это был его долг. Его проклятие. И его шанс на спасение…

***

Николай возвращался в свои покои, преследуемый тенями сомнений и ужаса. В руках он держал потрепанные записи покойного брата Александра, исписанные мелким, неразборчивым почерком. Записи, в которых говорилось о невероятном, о вампирах, о их слабостях и способах борьбы с ними. В голове шумело, перед глазами все плыло. Клинок… Вампиры… Открыв дверь, Николая встретило ледяное ощущение чьего-то присутствия. Сердце Николая бешено заколотилось в груди. Он поднял голову и увидел — в его покоях, возле окна, стоял Бенкендорф. Его бледное лицо казалось еще бледнее в полумраке комнаты. Взъерошенные волосы обрамляли высокий лоб. Глаза, обычно спокойные и проницательные, сейчас горели тревогой и смятением. Он казался измученным. Николай продохнул и подорвался с места. Он не мог дышать. Он боялся. Боялся до дрожи в коленях, до тошноты в горле. Страх сковал его волю, лишил способности мыслить. — Стража! Он сделал шаг назад, потянулся к двери. Бенкендорф, угадав его намерение, молниеносно преградил ему путь, перехватывая руку. Оказался рядом буквально через секунду, хотя стоял вдали. Огромная скорость — вот вам и подтверждение… — Ваше Величество, прошу Вас! — голос Бенкендорфа звучал тихо и умоляюще, но в нем чувствовалась стальная решимость. — Выслушайте меня! Николай отшатнулся от него и ударился о стену, на тумбочке близ стал судорожно что-то нащупывать и нащупал пистолет; трясущимися руками направил его на графа. — Не подходи! — закричал он. — Стой, где стоишь! — Ваше Величество, дайте мне шанс объясниться! — взмолился он, глядя в глаза Николаю с отчаянием. — Я не причиню Вам вреда! Я пришел, чтобы защитить Вас… Бенкендорф отошёл назад, ответа не было. Николай прерывисто дышал, держа в руках пистолет. Он видел лишь страх в глазах Императора. — Я понимаю, что Вы боитесь, Ваше Величество, — продолжал Бенкендорф, стараясь сохранять самообладание, несмотря на бушующий внутри ураган. — Но Вы должны знать правду. Я не убивал жандармов в Третьем отделении… Николай не верил ему. Бенкендорф стиснул зубы и урывисто выдохнул. Запах ванили от Императора стал кружить ему голову снова. — Ложь! Я видел всё собственными глазами! Ты чудовище… Бенкендорф замер, словно пораженный громом. Боль пронзила его сердце. Его самые страшные опасения подтвердились. Николай боялся его. Он видел в нем монстра, угрозу своей жизни.

Чудовище…

Это слово разорвало реальность, оставив после себя лишь зияющую пустоту. Бенкендорф не хотел этого слышать. Не от него. Не от Николая. Мир вокруг словно померк, краски поблекли, звуки стихли. Осталась лишь эта боль, острая и жгучая, разрывающая его изнутри. Он смотрел на Николая, на его дрожащие руки, сжимающие пистолет, на его расширенные от ужаса глаза. И понимал, что все кончено. Больше не в силах выносить этот невыносимый страх, отражающийся в глазах Николая, Александр упал на колени. Его гордость, его достоинство — все было отброшено прочь. Сейчас для него существовало лишь одно — доказать Николаю свою преданность, развеять этот ужасный кошмар… — Ваше Величество… — прошептал граф, его голос дрожал от отчаяния. — Простите меня… Я не виноват… Он поднял взгляд на Николая, его глаза были полны слез. Вампир плачет… Какое нелепое зрелище! — Я никогда не хотел причинить Вам вреда. Я всегда хотел только защищать Вас, служить Вам. Я поклялся в этом, и я сдержу свою клятву, чего бы мне это ни стоило… В его голосе звучала искренность, такая сильная и пронзительная, что на мгновение в глазах Николая промелькнуло сомнение. Запах ванили, исходящий от Николая, кружил ему голову. Этот сладкий, манящий аромат одновременно успокаивал и терзал его. Вампирские инстинкты требовали своего, но он сдерживал их, борясь с собой изо всех сил. — Я буду следить за Вами, оберегать Вас от опасности. Даже если Вы отвергнете меня, даже если Вы возненавидите меня, я все равно буду служить Вам, пока жив… Бенкендорф замолчал, опустив голову в знак смирения. В глазах Николая он видел лишь страх и отвращение. Какой ужас… Он чувствовал, как бешено заходится сердце Николая — а с тем и запах крови становился слаще, как он дрожит всем телом, как он держит пистолет у его головы, готовый в любой момент выстрелить. Хотя, навряд ли это убьёт его… Кто знает. Что там в записях было? Отрубленная голова? Сожжение? Может быть и пуля насквозь тоже? Отчаяние захлестнуло с головой. Какой смысл продолжать эту бессмысленную борьбу? Какой смысл жить, если он вызывает лишь ужас в сердце того, кто ему дорог? Может быть, смерть — это единственный выход? Подняв голову, Бенкендорф посмотрел на Николая: в его до жути напуганные голубые глаза. — Ваше Величество… — прошептал он, голос дрогнул от боли. — Убейте меня… Император дернулся от неожиданности, но пистолет не убрал. Он не мог понять, что происходит. Это уловка? Или искреннее раскаяние? — Я не хочу быть таким. Я не хочу быть чудовищем. Не хочу чувствовать жажду. Я не хочу, чтобы Вы боялись меня… Граф приблизился и остановился в нескольких сантиметрах от смертоносной стали, закрыл глаза и склонил голову, подставляясь под выстрел. — Пожалуйста, Ваше Величество… Избавьте меня от этого проклятия. Положите этому конец. Убейте меня сейчас… Он боролся с собой, отчаянно пытаясь подавить голод, заглушить звериные инстинкты. Но сейчас, когда его воля была сломлена, когда он сам просил о смерти, это становилось все труднее и труднее. Но он должен был держаться. Он должен был дать Николаю возможность сделать выбор. Выбор между жизнью и смертью. Его проклятие или спасение Империи. Всё в руках Николая. Граф, не шелохнувшись, наклонился вперёд, ожидая выстрела. Он был готов к смерти. Даже жажда крови не затмевала его решение. Но выстрела не последовало. Тишина давила на уши, казалась оглушительной. Бенкендорф медленно открыл глаза. Николай все еще стоял перед ним, дрожа, сжимая в руках пистолет. Но в его глазах больше не было лишь страха. Там было что-то еще… Николай, потрясенный, молчал. Он смотрел на склоненную фигуру Бенкендорфа, на его взъерошенные волосы, на его дрожащие плечи, и в его сердце боролись противоречивые чувства. Страх никуда не исчез, он по-прежнему сковывал его… В записях брата не было ничего о том, что вампиры способны испытывать такие эмоции — не было ничего о таком отчаянии и готовности к самопожертвованию. Он опустил руку с пистолетом. Рука дрожала, но он заставил себя сделать это. — Бенкендорф… — тихо произнес Николай, и его голос, казалось, задрожал в унисон с его телом. Александр вздернул голову. Внутри билась надежда, смешанная с неверием. — Не могу, Бенкендорф… Запах ванили окутал, словно ласковое прикосновение. Он повторил едва слышно: — Я не могу сделать этого…