Запах Ванили, смешанный с Кровью...

— Я… не могу убить тебя, Бенкендорф, — произнес Николай, и голос его звучал глухо и неуверенно. — Не могу просто нажать на курок… Николай смотрел на него. В его глазах плескалась буря эмоций: ужас, смятение, жалость. Бенкендорф, стоя на коленях, замер. Услышав голос Николая, он поднял голову, но смотрел не в глаза, а на опущенную руку с пистолетом. Искра надежды, слабая и робкая, затеплилась в ледяном сердце. Неужели? Неужели ему дадут шанс? — Ваше Величество… — едва достигло слуха. Император медленно отступил, не отрывая взгляда от шефа жандармов. Он боялся отвернуться. Вдруг Бенкендорф, заметя короткое замешательство, нападёт? В голове пульсировала лишь одна мысль: «Не могу…» — Но не думай, что я стану относиться к тебе, как прежде, после всего, что увидел. — голос дрожал, когда Романов плавно перешел на «ты»; Николай отошел к столу и положил пистолет, не сводя голубых глаз с графа. Бенкендорф молчал. Он понимал всё. Он знал, что прежнего доверия больше нет, что он навеки заклеймен. Но в этом взгляде Николая, помимо страха, он видел и проблеск чего-то еще… Желания понять? — Расскажи, — тихо произнес Николай, нарушая тишину кабинета. — Расскажи мне всё. Бенкендорф медленно поднялся с колен. Ванильный аромат, казавшийся когда-то спасением, теперь душил его, напоминая о его проклятой природе. Он смотрел на Николая, видя отражение своего ужаса в его глазах. Он знал, что должен ответить, что должен попытаться объяснить. Но как рассказать о том, что сам не понимал до конца? — Ваше… Николай… — голос его был хриплым. — Я не хочу зла. Я боюсь себя… Поверьте… Он сделал шаг вперед, но тут же остановился, заметя, что Романов шатнулся. Этот жест был расценен как угроза. — Не подходи, Бенкендорф. — гулко выдохнул Николай. — Стой и не двигайся. — вторил он приказом и Александр послушно остановился, не смея шелохнуться. — Я не трону Вас, Ваше Величество. Клянусь… Бенкендорф просто хотел, чтобы ему поверили. — И расскажу Вам всё… Всё, что знаю. — продолжил он, чувствуя, как внутри нарастает отчаяние. — Расскажу, как меня обратили…

***

Бенкендорф начал рассказ, и слова его лились приглушенно. Он рассказал о убийстве Трубецкого, о том, как истекал кровью, чувствуя приближение смерти. Как его в бреду доставили во Дворец, где врачи отчаянно пытались вернуть его к жизни. — Я бы умер, Ваше Величество, если бы не тот vampire… И там, на грани небытия, произошло обращение. Он помнил лишь боль, тьму и внезапно вспыхнувший голод, с которым трудно было справиться. Николай смотрел на графа, пытаясь найти хоть малейший признак лжи, но ничего не находил. Он видел лишь измученного человека, терзаемого противоречиями, пытающегося достучаться до его сердца, доказать свою невиновность. Затем к графу пришло понимание своей новой, чудовищной сущности. Жажда крови, нестерпимая, мучительная, подавляющая волю. Обострились чувства, запахи стали невыносимо яркими, звуки — оглушительными. Он научился различать пульсацию жизни в каждом живом существе, ощущать биение сердца. И самым опасным, самым соблазнительным стал запах Николая — нежный, ванильный, манящий. — Вы пахнете ванилью, Николай Павлович… — прошептал Александр, сглатывая. Слова эти сорвались с его губ непроизвольно, выдав его внутреннюю борьбу. Он почувствовал, как краска заливает его лицо. Он боялся, что его выдаст, что Николай увидит в его глазах то, что он так отчаянно пытался скрыть. Император замер, вспоминая, когда первый раз пришел к «чудом ожившему Бенкендорфу». «Вам идет этот аромат ванили, Ваше Величество…» — пролетело в голове. Тогда он не придал этому значения, но сейчас после всего понимал, что нужно было сразу реагировать…? А кто бы подумал-то?.. Кто бы мог предположить, что его верный слуга, его правая рука, станет вампиром, и его собственный запах будет для него источником невыносимых мучений? — Обращение… — отозвался в моменте Николай. — Это отвратительно. Как я могу верить тому, кто был насильно превращен в чудовище? Как я могу быть уверен, что этот голод не возьмет верх, и ты не станешь против меня? Кажется, ударил ниже пояса. Бенкендорф склонился. Он чувствовал, как рушится все, во что он верил, как уходит доверие человека, которого он ценил больше всего на свете. — Ваше Величество… — тихо начал граф, голос трепетал, выдавая его смятение. — Я понимаю Ваш страх. Я знаю, что Вам трудно мне верить. Но я говорю правду. Я никогда не хотел становиться чудовищем. Я никогда не хотел Вам навредить… Николай продохнул и сжал губы в тонкую линию. Он был потрясен, напуган, разгневан. Но в то же время он видел искренность в глазах Бенкендорфа, видел его страдания, его борьбу. И это вызывало в нем смятение, рождало сомнения. Может быть… Стоит поверить? — Запах ванили, говоришь? — легкая нервная усмешка тронула губы Императора. Он провел рукой по лицу, словно пытаясь прогнать наваждение. — Никогда бы не подумал… Бенкендорф посмотрел Николаю в глаза, пытаясь передать всю глубину своего страха и отвращения к своей новой сущности. — Я знаю, что это звучит ужасно, но я не могу это контролировать. Это… — он осекся, подбирая слова. — Это как навязчивая идея — я ощущаю Ваше присутствие, даже когда Вы далеко. Но я не позволю себе переступить черту… — Жажда крови… Запах ванили… — Николай стоял, как вкопанный, в голове не умещалось всё содеянное. Он вспоминал их прошлые разговоры, встречи, совместные дела. И теперь все это казалось ему пропитанным ложью, фальшью, скрытой угрозой. — Ты говоришь, что контролируешь себя, но как долго ты сможешь сопротивляться своим звериным инстинктам?.. Звериным… Это слово прошлось лезвием по сознанию Александра. Внутри захлестнула боль. Он вспомнил все те моменты, когда голод едва не взял над ним верх, когда он с трудом сдерживался, чтобы не наброситься на людей… — Прошу Вас, Николай Павлович… Не надо… Не говорите так… — прошептал он, голос его дрожал, выдавая его внутреннюю борьбу. — Я боюсь… Я боюсь себя. — повторил он вновь. — Поэтому я так просился в отставку. Я понимал, что представляю опасность, что не смогу долго сдерживаться… Он вздохнул, ощущая, как усталость сковывает все тело. Внутри бушевала буря: стыд, раскаяние, страх, и все это приправлено отчаянной надеждой на то, что его еще можно спасти. — Я не убивал жандармов в Третьем отделении, Ваше Величество, — голос его стал тише, но тверже. — Это не моя вина. Я клянусь Вам. Это тот вампир, который охотится за Клинком… Грех на мне только за камер-фурьера. Я до сих пор не могу себе этого простить… Но тогда безумство взяло вверх… Голод. В глазах Александра стояли слезы, и он не пытался их скрыть. Он не боялся показаться слабым, потому что сейчас, как никогда, ему нужно было, чтобы Николай увидел его, настоящего. Не чудовище, не вампира, а человека, попавшего в беду, человека, который боится самого себя… Николай молчал, продолжая изучать лицо Бенкендорфа. — Ты просишь о доверии, Александр Христофорович, — произнес он наконец. — Но… Ведь я доверял тебе, а ты… — хотя это была ошибка. Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями. — Ты стал другим. — Я понимаю Вас, Ваше Величество, — тихо произнес Бенкендорф. — Я не жду, что Вы сразу поверите мне. Я знаю, что это невозможно. Но я прошу Вас дать мне шанс. Дать мне возможность доказать свою преданность… — он слышал, как колотится сердце Николая — раздумья, смятение, недоверие, слилось воедино. С другой стороны, если бы он сам был сейчас на его месте, ощущал бы явно тоже самое. — Не отвергайте меня… Бенкендорф всё-таки сделал шаг ближе, а после ещё и ещё. И подошел очень близко, но теперь Николай не отпрял, не отшатнулся. Он казалось даже не заметил, что Александр нарушил его приказ. — Я продолжу служить Вам, Ваше Величество, — произнес он, глядя Николаю в глаза, голубые, такие притягательные и волшебные при ночном свете. — Я буду защищать Вас, даже ценой собственной жизни… Тишина в кабинете давила, как свинцовая плита. Николай продолжал смотреть на Бенкендорфа, словно пытаясь разглядеть его душу, увидеть истину, скрытую за маской преданности и раскаяния. Он слышал слова Бенкендорфа, ощущал искренность, но страх не отпускал его. Наконец, Николай глубоко вздохнул, словно набираясь смелости, и произнес: — Я не могу всецело доверять тебе, Александр Христофорович. После всего, что я услышал, это невозможно. — Император замолк, будто пытаясь понять не ошибётся ли он в следующей фразе. — Но ты просишь о шансе, и я готов его дать… — Николай Павлович… — слова отдались эхом в голове и мыслях. — Я не подведу… Николай вдруг подался вперед, заставляя Бенкендорфа ступить назад. — Но запомни, Бенкендорф: если я почувствую хоть малейшую опасность, исходящую от тебя… — Николай сделал короткую паузу, будто собираясь с силами, чтобы произнести эти слова. — Я убью тебя без раздумий… Поверь, я знаю, как это сделать. В голове Николая проносились обрывки прочитанных записей Александра Павловича. Он вспоминал каждое слово, каждое предостережение, каждое описание слабостей вампиров. Он жалел, что не воспринял все это всерьез раньше, когда еще можно было предотвратить случившееся. Кто бы мог подумать, что дойдет до того, что ему придется ставить перед фактом своего верного слугу и друга семьи, человека, которому он доверял больше, чем многим своим родственникам? Бенкендорф ответил на пронзительный взгляд Николая, не отводя глаз. Он видел в них страх, гнев, решимость, но не увидел ни жалости, ни сочувствия. И это было правильно. Он не заслуживал ни того, ни другого. — Как будет угодно, Ваше Величество… — ответил Бенкендорф. — Я заслужил это недоверие. Я не ни трону Вас, ни кого-либо ещё, Ваше Величество, пока Вы сами не дадите на то дозволения… И если я почувствую, что теряю контроль, если пойму, что могу причинить Вам вред, я прошу Вас… убейте меня. Не дайте мне превратиться в чудовище. В этих словах звучала не мольба о пощаде, а искренняя просьба об избавлении. Бенкендорф боялся не смерти, а того, во что он мог превратиться, если позволит тьме поглотить его. Он знал, что если это произойдет, он станет не просто вампиром, а настоящим чудовищем, лишенным воли и совести. И он не мог этого допустить. Он лучше умрет, чем станет причиной страдания и смерти других людей. — Хорошо, Александр Христофорович. — отчеканил Николай и вдруг отошёл, минуя расстояние до маленького прикроватного столика. Он казалось устал выдерживать напор мыслей, ему нужно было выдохнуть… — Но ты понимаешь, что это не всё? — Разумеется, Николай Павлович. Николай на мгновение замолчал, а после обернулся вдруг, будто опомнившись: — Этот вампир… — Николай словно с трудом выговаривал это слово. — Его нужно найти и найти… — Николай остановился, кинув взгляд на записи брата — Александра Павловича. — Клинок Узурпатора, где бы он ни был. Александр кивнул и добавил несколько слов: — Как можно скорее, Ваше Величество. Потому что Вы в опасности… Николай сощурился и дернул плечом, стискивая зубы. — Опасности не страшны… Страшна неопределённость… — он поднял взгляд. — Послушай, Бенкендорф. — голос стал тверд и решителен, кажется, страх после такого раскаяния отступил. Николай, наконец, обрел твердость в голосе, страх, хоть и не исчез полностью, отступил под натиском решимости. — Как только мы найдем этого вампира, — продолжил он, — ты должен будешь уйти. Уйти из моей жизни навсегда. Ты понимаешь меня? В этих словах звучал приказ, не терпящий возражений. Бенкендорф дрогнул, как от удара, глубоко вдохнув. Показалось, что он не расслышал, не до конца осознал смысл сказанного. Просьба уйти, покинуть жизнь Императора навсегда…? Прозвучало желание отгородиться от всего, что напоминало бы ему о случившемся, о предательстве, о страхе. О том, что произошло, больше не должен знать никто. Бенкендорф с трудом кивнул, принимая это условие, как и все предыдущие. Он знал, что это будет тяжело, что ему будет невыносимо покинуть Николая, но он готов был пойти на все ради его безопасности и спокойствия… Ведь и правда — после всего он не мог находиться рядом… И даже сейчас, он, находясь здесь, переступает все границы! — Понимаю, Ваше Величество, — ответил Бенкендорф, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на горечь, сжимавшую его сердце. — Я сделаю все, что Вы прикажете. Николай облегченно вздохнул, и это некое успокоение вызвало приятную истому внутри жандарма. Хоть какая-то определенность. — А пока сделаем вид, что граф Бенкендорф уехал поправлять здоровье на минеральные воды… — сказал он и кивнул сам себе, утверждая принятое решение. — Нужно выиграть время, чтобы разработать план действий… Ты должен стать невидим для всех. Бенкендорф не двигался, он стоял, сложив руки за спиной, чувствуя, как внутри разрывается на части. С одной стороны — это лучше, чем ничего. Он… Смог объяснить? Вероятно. Потому что Николай Павлович несколько успокоился. С другой — этот разговор был ужасен… Хуже пытки. — Николай Павлович… Но как же… у меня же жандармы дома?.. — это осознание пришло резко, словно удар под дых. Бенкендорф сморгнул, словно отгоняя наваждение, и уставился на Императора, в его взгляде читалось искреннее недоумение и тревога. — Вы же сами приказали меня отыскать… Николай повернулся к Бенкендорфу, и в его взгляде вновь мелькнула тень страха и сомнения. Глупый, необдуманный ход оказался проигрышным… Романов вздохнул, прикрыв глаза на мгновение. — Да… И вправду… — неохотно согласился он, словно признавая собственную ошибку. — Что ж… Но отыскал же, верно? — Романов вскинул брови, в его взгляде промелькнула искра хитрости. — Стало быть, жандармы больше не нужны… На его лице заиграла легкая нервозная ухмылка, от которой сердце Бенкендорфа сжалось от предчувствия чего-то недоброго. — Я сниму охрану с твоего дома, Александр Христофорович, — сказал Император, и Бенкендорф облегченно выдохнул, чувствуя, как напряжение немного отступает. Но тут же его разум врезался в беспощадную реальность. — Но ты не сможешь вернуться туда, по крайней мере пока… — заявил он и дыхание сперло. Как так? Куда ему податься, если не домой? — Николай Павлович… — в голосе Бенкендорфа прозвучала тревога, переходящая в отчаяние. — Но… мне некуда идти… В голове пронеслась мысль о том, что Император бросит его. Может быть… Может такое случиться?.. Он не договорил, но Николай понял его без слов. Романов вздохнул, глядя на Бенкендорфа. Это явно застигло его врасплох. Он молчал, обдумывая ситуацию. — У меня есть другая затея, Александр Христофорович… Бенкендорф невольно вздрогнул, ощущая на себе тяжесть ответственности и недоверия, он пытался понять, что задумал Николай Павлович. Пауза затянулась, словно Николай наслаждался его замешательством. Бенкендорф чувствовал, как внутри нарастает тревога. Чувства вампирские притупились… — Я попрошу Жуковского, — наконец говорит Николай, — присмотреть за тобой. Думаю, он не откажет. Бенкендорф опешил и попятился назад. Жуковский? Поэт, мечтатель, человек далекий от политики и интриг? Какое ему дело до вампиров и заговоров? — Жуковский? — переспросил Бенкендорф, не веря своим ушам. — Но, Ваше Величество, причём тут он? — в его голосе зазвучал отчаянный протест. — Он же… Придворный поэт? Зачем его впутывать в это безумие? Николай нахмурился и Бенкендорф замолчал. Он не мог выносить такие моменты — такие взгляды Николая, полные гнева и злости. — Василий Андреевич — человек проницательный и, как ты знаешь, весьма уважаемый мною. И, что немаловажно, он не верит в твою виновность во всех этих… — Николай сделал неопределенный жест рукой, — грехах. Он считает, что ты стал жертвой обстоятельств. — кажется, что Николай до сих пор в это не верил… Бенкендорф покачал головой и замахал руками. Чем Жуковский может помочь? — Помочь мне? Чем? Он поэт, а не охотник на вампиров! Он не знает, как бороться со мной! — его тон был непозволительно громким, таким, с каким не в коем случае нельзя говорить с самим Императором! — Он только подвергнет себя опасности! В его глазах мелькнул отблеск паники. Это было немыслимо! — А Пушкин? — выпалил Бенкендорф, хватаясь за последнюю надежду. — Вы забыли о Пушкине? Он же меня теперь на дух не переносит! Он в меня пулю пустил, Ваше Величество! Разве это безопасно? Разве можно доверять мне, когда я окружён людьми, которые меня ненавидят? Николай нахмурился еще сильнее. Упоминание Пушкина явно задело его за живое. — Пушкин — это совсем другая история, — отрезал он. — И не тебе её касаться. Что же касается Жуковского… — он затормозил с ответом. — Он станет твоим опекуном… На какое-то время. — Но, Ваше Величество… — Ты должен слушать меня, Александр Христофорович, — осёк его Романов так, что наотмашь пронзил. — Если ты хочешь получить доверие обратно. Если ты хочешь, чтобы я поверил в то, что ты не представляешь угрозы! Он подчеркнул последние слова, словно напоминая Бенкендорфу о его шатком положении, о том, что он балансирует на краю пропасти, и одно неверное движение может столкнуть его в бездну. Александр тяжко выдохнул и припустил голову, признавая свое поражение. Он понимал, что сейчас спорить бесполезно, что Николай уже все решил и ничто не сможет изменить его решение. В глазах Николая не было ни капли сочувствия, только твердость и непреклонность, словно он надел маску Императора, оставив все человеческие чувства далеко позади. Он смотрел на Бенкендорфа, как на опасного зверя, которого нужно держать в узде, и это ранило Александра больнее, чем любые слова. — Но, Николай Павлович… — в его голосе зазвучал страх. — Вы не понимаете! Я могу навредить Василию Андреевичу, если буду находиться рядом с ним! Я боюсь… я боюсь, что потеряю контроль и… Граф замолчал, не в силах произнести то, что терзало душу. Он боялся, что однажды не выдержит, что жажда крови возьмет верх, и он превратится в чудовище… Николай оборвал его резким взмахом руки, пресекая поток его тревог. — Кто сказал, что ты будешь находиться рядом с ним? — в его глазах мелькнула холодная искра. Николай предвкушал, как повергнет Бенкендорфа в еще большее отчаяние. — Ты будешь в клетке. Слова Николая прозвучали, как удар плетью, рассекая тишину кабинета. Бенкендорф похолодел. Ненависть… У Николая внутри бурлила ненависть и злость… Отвращение к нему, к самому факту его существования. В клетке… Как животное… Он посмотрел в глаза Николаю и увидел там лишь ледяную отстраненность. Император смотрел на него, как на экспонат, как на диковинного зверя, которого нужно держать под замком, чтобы он не причинил никому вреда. — Ваше Величество… — прошептал он, чувствуя, как внутри поднимается волна возмущения и обиды. Он понимал, что заслужил наказание, но не думал, что оно будет таким унизительным. — Но… Николай не дал ему договорить. — Ты пришёл ко мне, Бенкендорф, — произнес он, в его голосе не было ни капли сочувствия. — Ты просил о помощи, просил о шансе. И я тебе его даю. Но ты должен выполнить все мои условия. Ты должен слушать меня беспрекословно. Если ты хочешь, чтобы я тебе доверял, ты должен доказать это. Иначе… Он не закончил фразу, но Бенкендорф прекрасно понял, что он имел в виду. Иначе его ждет смерть. Он смотрел в холодные, бесстрастные глаза Николая и понимал, что у него нет выбора. Он сам загнал себя в эту ловушку.

***

Время уже давно перевалило за полночь, неумолимо приближая рассвет, но в Петербурге мало кто спал этой ночью. Каждый был поглощен своими мыслями, терзаем страхами и сомнениями. Пушкин, словно одержимый демоном, корпел над листом бумаги, исписывая его стремительными, неровными строчками. Сегодня его вдохновение было мрачным и зловещим — он писал о вампирах. О бессмертных созданиях, обреченных на вечное скитание в тени, живущих за счет чужой жизни. Данзас, верный друг, молча сидел рядом, наблюдая за его работой. Он понимал, что Пушкин пытается таким образом изгнать из себя страх и тревогу, найти хоть какое-то объяснение произошедшему. Жуковский же, вдали от этого творческого безумия, пытался хоть как-то отвлечься, найти занятие, которое помогло бы ему забыть о кошмарной картине, запечатлевшейся в его памяти после встречи с Императором. Он перебирал книги на полках, брал их в руки, читал наугад несколько строк, но не мог забыть. В голове навязчиво крутились образы: мертвые тела жандармов, залитый кровью кабинет, искаженное яростью лицо Бенкендорфа. Он видел перед собой не благородного генерала, а кровожадного монстра, и этот образ преследовал его, не давая покоя. Монстр с глазами, налитыми яростью, с острыми клыками, выпирающими из-за рта. Зверь, скрывающийся под маской человека. Кошмар. По телу шли мурашки, несмотря на то, что в камине весело потрескивали дрова, наполняя комнату теплом. Василий Андреевич зябко поежился. Он пытался прогнать эти видения, сосредоточиться на чем-то другом, но все было тщетно. Мысли возвращались к Бенкендорфу. В отчаянии Жуковский подошел к фортепиано, стоявшему в углу кабинета. Он робко коснулся клавиш, извлекая тихий, дрожащий звук. Он попытался сыграть что-то знакомое, что-то успокаивающее, но руки не слушались его, пальцы путались, ноты сбивались. Музыка звучала фальшиво и тревожно, отражая смятение, царившее в его душе. Но ведь он понимал, что Бенкендорф не виноват во всём… Понимал! Но картина в Третьем Отделении теперь не шла из головы… И он начинал сомневаться… Внезапно, тишину нарушил настойчивый стук в дверь. Жуковский вздрогнул. Он с трудом оторвался от фортепиано, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Кто там? — Посыльный от Его Величества, — ответил голос за дверью. — Срочное сообщение. Посыльный от Императора посреди ночи… Это могло означать только одно: что-то случилось. И он подозревал, что это как-то связано с Бенкендорфом. С дрожащими руками он открыл дверь, и к нему вошел молодой человек в ливрее. — Василий Андреевич, — произнес посыльный, кланяясь. — Его Величество Император Николай Павлович приказал вам немедленно явиться во Дворец. Жуковский вскинул брови. Сейчас? — Я понял, — ответил Жуковский, стараясь скрыть волнение. — Я сейчас же выезжаю. Посыльный поклонился и удалился. Жуковский закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Василий Андреевич, не теряя ни секунды, быстро собрался, накинул на плечи плащ и вышел из дома, направляясь к Зимнему дворцу.

***

Когда карета остановилась у подъезда Дворца, его встретили солдаты в парадной форме, будто подчеркивая торжественность момента. Жуковский вышел из кареты и, с трудом подавив дрожь в коленях, направился к входу. Удивительно, но его не стали задерживать, как обычно. Вместо этого, его встретил офицер, который учтиво поклонился и предложил сопроводить его. — Его Величество ожидает вас, Василий Андреевич, — произнес офицер. Жуковский последовал за офицером по бесконечным коридорам дворца, украшенным портретами царственных особ и тяжелыми гобеленами. Обычно он восхищался великолепием этих интерьеров, но сейчас его взгляд был прикован к офицеру, идущему впереди, и он чувствовал лишь нарастающее беспокойство. Его провели не в обычную приемную, а в покои Императора, что показалось Жуковскому весьма странным. Обычно Николай Павлович принимал его в кабинете или библиотеке, а личные покои — это территория, куда допускались только самые близкие люди. Наконец, они остановились перед массивной дверью, украшенной позолотой. Офицер учтиво поклонился и открыл дверь, пропуская Жуковского вперед. — Доложите, что я прибыл, — произнес Жуковский, стараясь сохранить хоть какое-то подобие самообладания. Офицер кивнул и вошел в покои, оставляя Жуковского одного в тишине и ожидании. Он слышал приглушенные голоса за дверью, но не мог разобрать ни слова. Его сердце бешено колотилось, и он чувствовал, как по спине бежит холодок. Через несколько мгновений дверь снова открылась, и офицер жестом пригласил Жуковского войти. — Его Величество ждет вас, Василий Андреевич, — произнес офицер, и Жуковский сделал глубокий вдох, переступая порог. В покоях было тепло и уютно, в камине весело потрескивал огонь, отбрасывая причудливые тени на стены. Но это тепло не могло согреть заледеневшую душу Жуковского. Николай стоял у окна. Он не повернулся, когда Жуковский вошел. Эта молчаливая пауза затянулась — казалось Император намеренно испытывал его терпение. Через несколько минут Император медленно повернулся и посмотрел поэту прямо в глаза. В его взгляде не было ни теплоты, ни дружелюбия, лишь холодная отстраненность и едва скрываемое подозрение. А ещё какая-то опаска что ли…? — Василий Андреевич, — начал Николай, слова звучали глухо и устало. — Благодарю, что вы явились так поздно… Жуковский поклонился, стараясь сохранить спокойствие. — Всегда к Вашим услугам, Ваше Величество, — ответил он. — Да и я думаю, сейчас сон — наибольшая роскошь для нас… Николай сделал несколько шагов по комнате, словно выискивая нужные слова. На лице его скользнула нервозная усмешка, но тут же скрылась тенью. — У меня есть к вам интересное предложение, Василий Андреевич… — Император остановился и пригласил присесть. Жуковский не стал упорствовать и сел на ближайшее кресло напротив Его Величества. — Только оно довольно противоречиво… — по тону Николая Павловича было ясно — что-то уже не так… — Я слушаю Вас, Ваше Величество. Николай кивнул, оценивая готовность к следующей фразе: — Этот разговор касается Бенкендорфа, — сказал, как выдохнул и заметил, что Жуковский замер. Нет, Василий Андреевич, конечно же, сразу понял, что дело касается именно Александра Христофоровича, но чтобы так сразу… Хотя, тянуть им тоже нельзя. — Помнится, вы говорили мне, что считаете его жертвой обстоятельств? Поэт невольно вжался в кресло, но кивнул. Отрицать глупо. — Это так, Ваше Величество, — ответил он. — Я не могу поверить, что Александр Христофорович способен на такие злодеяния. Я думаю, что он стал жертвой какого-то чудовищного заговора… — голос стал тише и Жуковский прокашлялся. — Но теперь, после того, что мы видели — не уверен… — признался честно, а что таить? Николай тягостно вздохнул: — Вот как… — едва ли протянул. — Однако, я тоже хочу в это верить, Василий Андреевич, — произнес он, — но я не могу позволить себе руководствоваться одними лишь чувствами. Я должен думать о безопасности моей Империи, о безопасности моих подданных… Николай подошел к камину. Он долго молчал, глядя на пляшущие языки пламени, словно погруженный в собственные мысли. Жуковский молча ждал, ощущая, как напряжение в комнате нарастает с каждой секундой. Ему казалось, что он слышит стук собственного сердца, отдающийся эхом в звенящей тишине. Благо, через некоторое время Романов оторвался от созерцания огня и повернулся к поэту. В его глазах было что-то странное, что-то такое, чего Жуковский никогда раньше не видел. Это была смесь страха, решимости и какой-то безумной надежды. — Я позвал вас сюда, Василий Андреевич, — продолжил Николай, — чтобы обсудить кое-какой щепетильный момент… — Я весь во внимании, Николай Павлович. Николай сжал кулаки так, что ногти вонзились к нему в ладони. — Ко мне сегодня явился Бенкендорф… Сам. — сказал почти шёпотом и заметил, что Жуковский распахнул глаза — он испугался, а кто бы не испугался? — И… Я не знаю, что делать, Василий Андреевич. — он поднял взгляд голубых глаз на поэта. — Мне нужна помощь. Понимаете? Жуковский молча сдержанно, а может быть и не очень, кивнул. — Но чем я могу помочь? — перед глазами снова встал кровавый образ. — Бенкендорф заверяет меня в своей невиновности… Но я не могу до конца ему верить. — говорил Николай Павлович. — Он вампир, вы же знаете? — гулко выдыхал он. — Так вот… Василий Андреевич… Я хочу, чтобы он был под вашим присмотром. — после этой фразы Жуковского передёрнуло. — Ваше Величество… Николай остановил его лишь одним жестом. — Я понимаю, как это звучит, Василий Андреевич! — процедил Император тут же, опасаясь всплеска эмоций. — Однако, я знаю вас, как человека мудрого — и вы единственный, кому я сейчас могу полностью довериться. Жуковский поднялся, пытаясь возразить! Под присмотром? Но как он сможет за ним уследить, это же вампир! Много вопросов роилось в голове… Николай на мгновение прикрыл глаза, собираясь с силами, а затем взглянул на Жуковского с твердой решимостью. — За Бенкендорфом нужно смотреть, Василий Андреевич. — это был приказ. А приказ не обсуждался. Он выплюнул эти слова. Василий Андреевич открыл рот, но обычно находивший слова на любую тему, в этот раз — он был потерян. Николай вдруг резко повернул голову в сторону тени, отбрасываемой высоким шкафом. — Александр Христофорович… И в этот момент из тени неслышно вышел Бенкендорф. Жуковский вздрогнул. Он не заметил, как тот вошел в комнату, как вообще оказался здесь. Бенкендорф выглядел ужасно. Бледное, осунувшееся лицо, запавшие глаза, в которых читалась усталость и отчаяние. Бенкендорф стоял молча, опустив голову, словно готовясь к удару. Он не смотрел на Жуковского, избегая его взгляда. Но Жуковский чувствовал, как тот напряжен, как борется с собой. — Василий Андреевич, — произнес Бенкендорф. — Прошу, не бойтесь меня. Я не хочу никому зла. Жуковский продышал, чувствуя, как внутри нарастает смятение. Он не знал, что сказать, что думать, как реагировать на эту странную и страшную ситуацию. — Ваше Величество… — наконец произнес Жуковский, обращаясь к Николаю. — Вы хотите, чтобы он… жил у меня? — правильно ли поэт вообще понял Николая Павловича? Николай кивнул. Поэт ощутил, что встает на шаткий мост… — Временно, Василий Андреевич, — ответил он. — Пока он не научится контролировать… — он сглотнул и поморщился от осознания. — Свою жажду… Я верю, что вы сможете ему помочь. Император видел эмоции на лице Жуковского — там была смесь всех возможных. Но поэт лишь ошарашенно пятился то на него, то на Бенкендорфа. Николай покачал головой. — Не бойтесь, Василий Андреевич, — вдруг сказал он, повторяя одну и ту же мантру — не боятся. — Ему ничего не будет позволено. Он находится здесь только потому, что я так решил. И, Александр Христофорович помнит об этом. Бенкендорф склонился, не смея сделать шаг. — Если он тронет хоть кого-то… — Николай оглянулся на жандарма и словно глазами спросил, помнит ли, что будет? Александр устало перевел взгляд на книжный шкаф, не отвечая. — То немедленно будет убит. — договорил Император. Василий Андреевич замялся. Кто бы мог подумать, что до такого вообще дойдёт? Но, право, если уж сам Бенкендорф пришел к Императору и молит его о прощении и вере, то… Вероятно, тут есть доля истины и правдивости? — Александр Христофорович. — решился обратиться к Бенкендорфу поэт. Граф сразу же сфокусировался на нём — карие глаза отразили крик о помощи, а Жуковский, как человек творческий, не смог упустить этой детали. — Вы согласны? Вы… — Да, Василий Андреевич. — изрек коротко и хрипло Александр, кивнув. — На то воля Его Величества. — после вдруг несвойственно ему сжался и выдохнул тихо. — Я клянусь, Василий Андреевич, что не причиню вам боли. Я сам себя боюсь, больше чем кто-либо другой… У меня нет выхода — я всё равно буду рядом с вами. И это была правда. Николай подошел к окну, избегая взгляда Жуковского. Бенкендорф оставался в тени, как привидение, его присутствие ощущалось почти физически, давящее и тревожное. Жуковский чувствовал себя в ловушке, словно попал в кошмарный сон, из которого невозможно проснуться. — Я помню, — продолжил Николай, — что в вашем доме, внизу, есть небольшая комната… Там когда-то была оборудована… темница. Жуковский похолодел. Он вспомнил о той старой, заброшенной комнате в подвале своего дома, о которой давно забыл. Это была мрачная, сырая комната с толстыми стенами и железной дверью, которую его дед, бывший когда-то следователем, использовал для допросов особо опасных преступников. Он никогда не думал, что когда-нибудь она снова понадобится. — Вы хотите сказать, что он будет… жить там? — прошептал Жуковский, чувствуя, как по спине бежит холодок. Николай, не оборачиваясь, кивнул. — Это необходимо, Василий Андреевич, — донес он. — Я должен быть уверен, что он не представляет угрозы. Ни для вас, ни для кого-либо еще. Бенкендорф стоял молча, не в силах сказать и слова. Жуковскому показалось, что перед ним загнанный в угол зверь, человек… Он вспомнил Александра Христофоровича, каким знал его раньше: благородным, честным, справедливым. Человеком, преданным России и Императору. И сейчас, видя его в таком униженном положении, в нем просыпалось острое чувство жалости. Он не мог поверить, что Николай, человек просвещенный и образованный, способен на такую жестокость. Запереть человека, пусть даже и вампира, в темнице, словно животное… Это было немыслимо! В его голове проносились обрывки мыслей: «Как я могу согласиться на такое? Как я могу позволить, чтобы это произошло в моем доме? Что скажут мои друзья, мои знакомые, когда узнают об этом? Что будет с моей репутацией?» Но еще сильнее был страх. Страх перед Бенкендорфом, его чудовищной сущностью, перед возможностью потерять контроль и причинить вред себе и своим близким. Страх и чувства жалости слились в одном порыве… Николай фактически ставил его перед выбором: либо он соглашается стать тюремщиком для вампира, либо сам становится жертвой. — Но, Ваше Величество, — сказал Жуковский, запинаясь. — Это же… бесчеловечно! Это жестоко! Как я могу жить в одном доме с человеком, который заперт в темнице, как зверь? — сие не укладывалось в голове. Он посмотрел на Николая, надеясь увидеть хоть какое-то сочувствие, хоть какое-то понимание. Но в глазах Императора была лишь ледяная решимость и непреклонность. Быть может внутри и смятение… Глубоко внутри. Николай повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза. Он, словно не замечая его смятения, продолжал говорить, его голос звучал твердо и бесстрастно, словно он произносил военный приказ. — Вы должны понять, Василий Андреевич, — произнес он, — что сейчас речь идет не о гуманизме, а о выживании. Бенкендорф — не человек, а вампир. Он представляет реальную угрозу. Николай вновь посмотрел на Бенкендорфа. — Он хочет добиться моего доверия. Пусть и исполняет всё, что я говорю… — Николай подошёл к Жуковскому вплотную. — Я понимаю ваш страх, но Василий Андреевич, скажите мне, вы согласны? Согласны помочь мне? Он говорил об этом с таким серьёзным тоном, с таким непроницаемым лицом, такими словами, словно здесь Бенкендорфа и не было… Словно он был неодушевленным предметом, которым можно распоряжаться по своему усмотрению. Это было ужасно. В голове проносились обрывки воспоминаний: дружеские беседы с Бенкендорфом, его мудрые советы, его поддержка в трудные минуты. Он не мог поверить, что этот человек, которого он считал своим другом, теперь превратился в чудовище, которого нужно держать в клетке. Ему было жаль Бенкендорфа. Очень жаль. Он видел, как тот страдает, как борется со своей новой сущностью, как пытается сохранить остатки человечности. И ему хотелось помочь ему, поддержать его, дать ему надежду на искупление. Но он понимал, что это невозможно, что он бессилен перед волей Императора. — Николай Павлович, разве я могу Вам отказать? — Жуковский кивнул, понимая, что верёвка на шее затянулась. Не выпутаться. Он дал согласие. Лицо Императора на миг просветлело и поэт заметил реальную радость. — Благодарю вас. Николай обернулся на Бенкендорфа и кивнул ему — граф бесшумно двинулся к Василию Андреевичу. Жуковский вздрогнул от этого движения, ощущая на себе холодный взгляд вампира. Он видел в его глазах лишь обреченность и покорность, и это ранило его сердце еще сильнее. Поэт наблюдал за тем, как Бенкендорф отходит к стене, подобно тени, растворяясь в полумраке комнаты. Его сердце сжималось от жалости к этому человеку, обреченному на такое унижение. Но больше всего его тревожила мысль о том, что теперь ему придется жить с ним под одной крышей, зная, что за стеной его дома, в темнице, заперто существо, способное на ужасные вещи. Внезапно, тишину нарушил голос Николая. — Просите, что угодно, Василий Андреевич. — сказал Николай, и в его тоне прозвучало что-то странное, словно он пытался загладить свою вину, словно хотел откупиться от Жуковского за то, что впутал его в эту грязную историю. Жуковский опешил. — Простите, Ваше Величество? — За Бенкендорфа, — пояснил Николай, — я должен перед вами расплатиться. Услуга за услугу. — Романов дернул плечом. — Так… Что вы хотите? Жуковский машинально посмотрел на Бенкендорфа, который отстранённо стоял у стены, словно не слыша их разговора. Его лицо было бесстрастным, но Жуковский видел в его глазах глубокую печаль и смирение. Ему стало еще жальче этого человека. Уже не человека… Жуковский вздохнул, ощущая, как внутри все сжимается от бессилия. Он не знал, что просить. Ему ничего не было нужно. Вернее, он хотел бы избавить Бенкендорфа от этой участи, но понимал, что это невозможно. Попросить за Бенкендорфа было бы предательством, тем более, что сам Александр согласен на все условия Императора! — Мне ничего не нужно, Ваше Величество. Но ответ Императора явно не устроил. Николай нахмурился и покачал головой. — Это невозможно, Василий Андреевич, — произнес он. — Я должен вам отплатить. Подумайте хорошенько. Что бы вы хотели? Что я могу для вас сделать? Жуковский задумался. Он действительно не знал, что просить. Деньги, почести, награды — все это казалось таким мелочным и незначительным по сравнению с тем, что сейчас происходило. Вдруг в его голове возникла мысль. — Ваше Величество, — начал Жуковский, — если вы действительно хотите что-то для меня сделать, то… верните Ивана Пущина из ссылки. Как гром среди ясного неба. Николай оторопел. — Пущина? — переспросил он, нахмурив брови. — Но это же… желание Пушкина! Вы хотите, чтобы я исполнил желание Пушкина, а не ваше? Жуковский покачал головой. — Нет, Ваше Величество, — ответил он. — Это и мое желание тоже. Я тоже считаю, что Иван Пущин — достойный человек, и он не заслуживает такой участи. Он сделал паузу и добавил: — Тем более, Пушкин тоже знает о ситуации с Бенкендорфом, — и немного помедлив добавил. — И очень обрадуется этому… Он хотел сказать, что это поможет немного сгладить вину Николая перед поэтом, смягчить его гнев и обиду. — Может быть, он станет более благонадёжен… — резко подал голос со стороны граф. По его выражению лица было понятно — он не рад такому раскладу. Менять его на какого-то декабриста сосланного? Николай задумался, взвешивая все «за» и «против». Он долго молчал, глядя в одну точку, словно пытаясь принять какое-то важное решение. Наконец, он вздохнул и кивнул. — Хорошо, — заявил Николай. — Я согласен. Я верну Ивана Пущина из ссылки. Лицо Жуковского просветлело. Он почувствовал, как камень падает с его души. Он не знал, поможет ли это Бенкендорфу, хотя навряд ли, но, по крайней мере, он смог сделать что-то хорошее, что-то важное… И Пушкин, наконец, перестанет влипать в разные передряги. А это, безусловно, не могло не радовать! Жуковский обернулся на Александра с немым сочувствием в глазах. Тот отвел взор и уставился в камин. Он чувствовал запах бергомота — запах крови поэта. — Василий Андреевич. — вдруг позвал Николай Павлович. Жуковский обернулся. — Я буду проверять Александра Христофоровича. Не подведите меня. — глаза Романова вновь зацепились за фигуру графа, стоящего сзади. Он уже не боялся. Бенкендорф рассказал ему всё. Страх отступил перед решительностью. Пока нужно было научить Бенкендорфа управлять своей новой природой, а для этого придется идти на радикальные меры… И Бенкендорф, и Николай понимали без слов. — Конечно, Ваше Императорское Величество. — Жуковский ступил назад. — Не подорву Ваше доверие… — Василий Андреевич, мне есть, что вам рассказать, раз уж, я у вас гостить стану некоторое время… — граф попытался натянуто улыбнуться, но не вышло. Бенкендорф излучал бессилие и слова отдавались эхом. — Я думаю, вам интересно будет выслушать меня…