Запах Ванили, смешанный с Кровью...

Наступило зловещее молчание, прерываемое лишь потрескиванием дров в камине и тяжелым дыханием. Решение было принято, и теперь оставалось лишь выполнить его. Жуковский чувствовал себя опустошенным. Он смотрел на Николая, затем на Бенкендорфа, и в его взгляде читалось полное непонимание. Николай прервал тягостную тишину. — Пора, — произнес он, отдавая приказ. — Нужно ехать. Жуковский вздрогнул и несколько сжался. Всё понимание ситуации давило тяжким грузом. Бенкендорф — вампир. Он для него теперь тюремщик. Так ещё и преступник настоящий не найден — вампир, охотившийся за Клинком… Боже правый, несколько дней назад и подумать было нельзя о таком. Мрак! А сейчас, глядя на положение — казалось, все постепенно сходили с ума. Император кивнул, давая понять, что он поедет вместе с ними. Жуковский изумился, но ничего не сказал. Он понимал, что Николай хочет лично убедиться в том, что все будет выполнено так, как он приказал. — Ваше Величество, — тихо сказал Жуковский, стараясь не нарушить гнетущую атмосферу. — А как мы покинем Дворец? — резкое осознание пришло. И вправду… Как они отсюда выйдут? — Ведь никто не знает, что Александр Христофорович здесь. Как мы объясним его внезапное появление? В словах звучало опасение, что их план может сорваться в любую минуту, что их разоблачат, и тогда последствия будут непредсказуемы. Николай вдруг, до этого идущий к выходу, внезапно остановился. — Не подумал, Василий Андреевич… — признался Император и скрестил руки на груди. Бенкендорф, до этого молча стоявший в тени, вдруг подал голос. Его тихий, приглушенный тон прозвучал неожиданно, нарушая затянувшееся молчание. В голосе сквозила усталость и какая-то обреченность — он уже смирился со своей участью и готов был принять любое унижение. Граф молча двинулся к окну, будто собираясь бежать. Он медленно подошёл, распахнул раму и впустил холодный ночной воздух в комнату. Его движения стали плавны и бесшумны. — Я подожду снаружи, — проговорил он, не глядя ни на кого. — И неслышно заберусь в карету, когда Вы будете выходить. Никто ничего не заметит. Поэт поднял глаза на Александра. Он не ожидал, что Бенкендорф так легко, без малейшего сопротивления, согласится на такое. Ему стало еще жальче этого человека, обреченного на такую страшную и беспросветную жизнь. Также он с сожалением понимал, что за маской безразличия скрывается глубокая боль и отчаяние… Николай нахмурился, не одобряя такое решение. — Вы уверены, Александр Христофорович? — спросил он, пристально глядя на жандарма. — Вы не попытаетесь сбежать? В глазах Императора мелькнула тень страха, и Жуковский понял, что Николай не доверяет Бенкендорфу ни на грош. По крайней мере пока… Романов боялся, что тот может воспользоваться ситуацией и исчезнуть, оставив их в дураках. Что он отомстит за все пережитые унижения и страдания. И тогда уже всем станет страшно… Страх перед предательством и возможной местью тлел в каждом его движении. Жуковский тоже почувствовал тревогу. А вдруг Бенкендорф и правда сбежит? Вдруг его терпение лопнет, и он решит отомстить за все унижения? Что тогда делать? Как остановить вампира, обладающего сверхчеловеческой силой и скоростью? Василий Андреевич украдкой взглянул на Бенкендорфа, пытаясь заглянуть внутрь его души. Но лицо того оставалось непроницаемым, а в карих, теперь почти чёрных глазах читалась лишь глубокая печаль и усталость. Что творится в душе этого человека, теперь ставшего чудовищем — Жуковский не мог понять. — Я дал слово, Ваше Величество, — кратко ответил Бенкендорф. Его голос звучал спокойно, но в нем чувствовалась какая-то скрытая сила, какая-то непоколебимая решимость. — Я не нарушу его. В один момент, не дожидаясь ответа, Бенкендорф выпрыгнул наружу. Ветер сорвал с него лёгкий плащ, и в темноте ночи он мгновенно растворился за углом здания. — Что за черт! Жуковский ахнул и рванул к окну, высунулся с ошарашенным видом, пытаясь глазами отыскать силуэт графа. Он чувствовал себя в театре абсурда, где все перевернуто с ног на голову, и где нет места нормальным человеческим чувствам. Позади поэт услышал тягостный вдох Императора, обернулся — Николай даже не шелохнулся от проделанного манёвра: — Он же vampire, Василий Андреевич… — Романов нервно и как-то устало ухмыльнулся. — Для него выпрыгивать из окон теперь — обычное дело… — Хоть в этот раз окно не разбил… — Жуковский не смог сдержать горького смешка от увиденного. Зная, что долго стоят на месте, оба быстро последовали за ним. В коридорах Дворца царил полумрак, стены отражали тусклый свет свечей, а эхо их шагов отдавало гулким звуком. Воздух был прохладен и тяжёл от запаха воска и дерева. Император поспешил вперед, отдавая короткие приказы сопровождающим: — К воротам! Дважды проверьте стражу. Никто не должен узнать о нашем отъезде. Жуковский шёл молча, в голове роились мысли и чувства: тревога, сомнение, страх и жалость. Ему казалось, что с каждым шагом он всё глубже погружается в бездну, из которой нет возврата. Сердце сжималось от тяжести ответственности, а глаза невольно искали в темноте силуэт Бенкендорфа — человека и одновременно чудовища, за судьбу которого теперь он отвечал. Ночь была холодной, но внутренний холод был куда сильнее. Карета уже ждала их подле ворот, её колёса едва слышно скрипели на мостовой. Бенкендорф уже сидел внутри, неподвижный и сосредоточенный. Николай обернулся к Жуковскому, молча давая понять: теперь всё зависит от них.

***

Дорога до дома Жуковского казалась нескончаемой. Карета мерно покачивалась на неровной мостовой, отсчитывая секунды до того момента, когда Бенкендорфу придется переступить порог своей новой, мрачной обители. Всю дорогу Николай не сводил глаз с Александра, сверля его взглядом, полным недоверия и настороженности. Казалось, он ждал, что тот в любую секунду сорвется и попытается вырваться на свободу, сея хаос и разрушение. — Александр Христофорович, как Вы себя чувствуете? — Василий Андреевич предпринял робкую попытку разрядить обстановку. Бенкендорф едва заметно повел плечом, отмахиваясь от его участия. — Как и подобает проклятому, — сухо бросил он в ответ, не поднимая глаз. Жуковский вздохнул, понимая, что сейчас лучше оставить его в покое. Любые слова утешения звучали бы фальшиво и неуместно. В салоне кареты смешались два разных аромата, создавая странный диссонанс — бергамот и ваниль. Граф прикусил себе язык: он с трудом сдерживал неконтролируемое желание вдохнуть поглубже эти запахи. Ему казалось, что ваниль успокаивает его, умиротворяет и вызывает тепло… В Императоре все для него сейчас было пленительным и опасным… Второе было значительно сильнее. Так и этот аромат — он манил, затягивал, но и настораживал. Хотелось просто вдохнуть аромат бергамота в Жуковском… Но, к счастью, запахи перебивались, что немного успокаивало пыл внутри… — Скоро приедем, — произнес Николай, констатируя факт. Бенкендорф ничего не ответил, лишь плотнее прижался к окну, что-то мрачно обдумывая. В тот миг, когда карета замерла, напряжение в воздухе достигло предела. Секунда — и Бенкендорф, как стрела, вырвался из кареты с огромной скоростью и грацией. Его движения были настолько стремительны, настолько слиты с темнотой, что казалось, будто он просто растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое дуновение холодного ветра. Даже опомниться не успели — графа уже не было. Николай замер. Лицо потемнело. Брови сурово сдвинулись к переносице, а взгляд, обычно властный и проницательный, наполнился тревогой и мучительным подозрением. Император был одет в строгий тёмный мундир, на котором едва заметно поблёскивали ордена, и даже в этой критической ситуации он сохранял безупречную выправку, выдавая своё волнение лишь судорожно сжавшимся кулаком, побелевшим от напряжения. Жуковский, не отрывая взгляда от того места, где только что сидел Александр, ощутил, как по спине пробегает холодок. Бенкендорф их обманул, воспользовавшись моментом, чтобы сбежать? — Что он делает…? Он же обещал… — прошептал Романов. — Я знал, что верить ему нельзя… Маска величия и холода треснула. В голосе отчетливо был слышен неприкрытый страх, выдававший его уязвимость. Боязнь быть обманутым, боязнь утратить контроль над ситуацией… Сбежал. Жуковский перевёл взгляд на Императора, и в этот момент он увидел Николая растерянным и беззащитным перед лицом неизвестности. Собравшись с мыслями, поэт попытался успокоить и себя, и Императора: — Не стоит волноваться, Ваше Величество, — сказал он, стараясь придать своему голосу уверенность. — Возможно, он просто решил осмотреться. Вряд ли Александр Христофорович попытается сбежать, нарушив своё слово. Всё-таки этот человек никогда не нарушал свое слово. Несколько обдумав резкий порыв графа, Василий Андреевич и Николай покинули карету и направились к дому. Дом Жуковского стоял на тихой, затерянной в ночи улице. Его фасад был строгим и лаконичным, украшенным резными наличниками и массивной деревянной дверью с железными коваными накладками, свидетельствовавшими о старинном происхождении здания. Окна, украшенные кружевом занавесок, отражали тусклый свет фонарей, создавая ощущение уюта и одновременно чего-то таинственного. Самое то для поэтической души. Василий Андреевич достал связку ключей и выбрал нужный. Вставив его в замочную скважину, он повернул, и дверь с тихим скрипом впустила их внутрь. Войдя в дом, они прошли через просторный холл с высокими потолками, стены которого украшали картины в тяжелых рамах, изображающие сцены из античной мифологии и исторические события, а пол застилал узорчатый ковёр, приглушающий шаги и создающий ощущение мягкости и тепла. В полумраке холла витали тонкие ароматы старинной мебели, воска и сухих цветов, создавая неповторимую атмосферу уюта и спокойствия. От холла вела узкая каменная лестница вниз — туда, в подвал, где царили сырость и холод. В конце тёмного коридора виднелась массивная дверь, покрытая следами времени и влаги. Она была сделана из толстых дубовых досок, скреплённых потемневшими от ржавчины железными полосами и украшенных коваными петлями и замком, внушающими своим видом ощущение надёжности и неприступности. Там их ждал сюрприз: Бенкендорф уже стоял возле закрытого входа в подвал. — Вы слишком медлительны, господа… — оценил Александр, когда Романов с Жуковским миновали их расстояние. — Простите меня, — он учтиво склонил голову, извиняясь за своё нетерпение. — Хотел всё здесь осмотреть. Николай тихо выдохнул. Бенкендорф не сбежал. Он остался верен своему слову. — Как же Вы вошли? Входная дверь-то заперта, — вскинул брови Жуковский, пытаясь скрыть волнение за показным удивлением. — Хотя, постойте! — он выставил руку чуть вперёд, словно останавливая поток собственных мыслей. — Верно, через окно? — Как вы угадали? — едва ли сорвалось с губ шефа жандармов, в его тоне прозвучала лёгкая ирония, он пытался отвлечься от мрачных мыслей. — А Вы, Александр Христофорович, по-другому, видимо, теперь ходить и не можете! — передёрнул Николай и как-то даже с весёльем улыбнулся. — Нет бы, по-человечески, через дверь, как все. Зачем? У Вас какие-то свои инстинкты пробуждаются… Будьте-ка с ними осторожнее. — Вот именно, Ваше Величество… По-человечески… — Александр еле слышно это просипел. — Но ко мне это отношение теперь не имеет… Казалось, сказал зря, Николай Павлович повернулся к двери в подвал и, взявшись за ручку, потянул её на себя. Тяжёлая дверь с протяжным скрипом отворилась, открывая тёмный проём, из которого веяло холодом и сыростью. — Что ж, Александр Христофорович, — начал Николай, глядя на Бенкендорфа, — Пойдёмте… В воздухе повисла тягучая тишина, пропитанная тревогой и безысходностью. Жуковский сглотнул, пытаясь справиться с комком в горле, и, взяв в руки свечу, шагнул в тёмный проём, ведущий в подвал. Бенкендорф скользнул следом, не издав ни звука. Николай, нахмурившись, последовал за ними. Лестница вниз была узкой и крутой, ступени стёрлись от времени и покрылись сырой плесенью. Жуковский осторожно спускался, освещая путь дрожащим пламенем свечи. Чем ниже они спускались, тем сильнее становился запах сырости и земли, а холод проникал под одежду, обжигая кожу. Подвал, вопреки ожиданиям Жуковского, оказался не таким уж и мрачным. Сквозь небольшие зарешеченные окна, расположенные под самым потолком, пробивались слабые лучи лунного света, разгоняя густую тьму. Каменные стены, хоть и были покрыты следами сырости и паутиной, казались чистыми и крепкими. Вдоль одной из стен стояли старые сундуки, покрытые слоем пыли, а в углу уныло ютилась сломанная прялка. В воздухе витали еле уловимые запахи старого дерева, сухих трав и чего-то ещё, неуловимо напоминающего о жизни, замершей здесь много лет назад. В центре подвала стояла клетка, сделанная из толстых железных прутьев. Она выглядела прочной и надёжной, но в то же время, какой-то нелепой и чужеродной в этом относительно обжитом пространстве. Однако, в отличие от ожиданий, внутри клетки оказалась не голая земля, а аккуратно застеленная кровать. Небольшая, скромная, но явно новая и чистая. Матрас был покрыт плотным шерстяным одеялом, а рядом лежала подушка, набитая пухом. Это небольшое проявление заботы, это жалкое подобие комфорта, казалось, лишь подчёркивало трагизм ситуации. — Какое-то надгробное ложе… — процедил сквозь зубы Жуковский, сердце ещё больше сжалось. — Так и я уже не живой… — издали изрек Бенкендорф. Здесь будет находиться Бенкендорф, подумал Жуковский. Здесь он будет жить, спать, есть и проводить свои дни, отрезанный от мира… Какой ужас! Жуковский бросил взгляд на Императора. Николай хмуро осматривал клетку, словно пытаясь убедиться в её надёжности. Бенкендорф, как и прежде, стоял в стороне, погружённый в собственные мысли. Он молча наблюдал за происходящим. Кажется, он смирился со своей участью… Может быть, и так… — Ну что ж, Александр Христофорович, — вздохнул Николай Павлович, наконец, нарушив тишину, — надеюсь, здесь Вам будет удобно… Звучало, как издёвка. Но на Романове лица не было. Бенкендорф, остававшийся до этого момента в тени, лишь слегка склонил голову в знак согласия, не удостоив Императора ответом. Он отстранился от происходящего, демонстрируя свою полную покорность и безразличие к собственной судьбе. Этот жест, этот отказ от сопротивления, ранили Жуковского сильнее любых слов. В душе Жуковского поднималась волна возмущения, смешанная с жалостью и сочувствием. Ему стало невыносимо жаль этого человека, которого ещё недавно уважали и почитали, чьим мнением дорожили, а теперь превратили в узника, обречённого на жалкое существование в этой мрачной клетке. Он не мог поверить, что всё это происходит наяву, что он сам является свидетелем и соучастником этой бесчеловечной драмы. — Александр Христофорович, мне очень жаль, что всё так обернулось… Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы облегчить Вашу участь… Василий Андреевич не знал, что ещё сказать, какие слова подобрать, чтобы выразить свою искреннюю симпатию и сочувствие. Он чувствовал, как бессилие сдавливает его горло, мешая дышать. Жандарм медленно поднял голову и посмотрел на Жуковского. В его глазах, обычно тёмных и непроницаемых, сейчас читалась благодарность и какая-то тихая печаль. — Благодарю вас, Василий Андреевич, — отчеканил Бенкендорф, — я знаю, что вы искренни. Но боюсь, что ничто не сможет мне помочь. Моя участь предрешена. Он вздохнул и перевёл взгляд на клетку. — Кажется, пора осваивать новую обитель… — с неровной усмешкой произнес Александр, поводив плечами. Он направился к клетке и, остановившись у входа, обернулся к Жуковскому и Николаю. Склонился в обращении к обоим. — Спокойной ночи, господа, — добавил он с едва уловимой усмешкой, и, переступив порог клетки, скрылся в её полумраке. Дверь клетки с тихим лязгом захлопнулась, и замок щёлкнул, запирая Бенкендорфа в его новом, мрачном мире.

***

Николай, выйдя из затхлого подвала, замер на верхней ступени. Голубые глаза, только что полные жалости, теперь стали твердыми, как лед. Образ Бенкендорфа, сжавшегося в углу клетки, все еще стоял перед глазами. — Как я мог так поступить? — прошептал Николай, больше себе, чем Жуковскому. Слова застряли в горле, как кость. Он видел в глазах графа страх, унижение… Он, Николай, сам подверг человека подобному. Нет, не человека! Но мысль о том, что Бенкендорф — вампир, клубок тьмы, прикрывающийся маской верноподданного, моментально вернула ему стальную решимость. По-другому было нельзя. Нельзя было позволить этой заразе распространиться. Нельзя было рисковать жизнями своих людей. Он повернулся к Жуковскому, взгляд его был настолько серьезным, что Василию Андреевичу невольно стало не по себе. — Василий Андреевич, скажите мне… правильно ли я поступил? Неужели не было другого выхода? Это всё кажется таким чудовищным… — стальная решимость вдруг испарилась, оставив лишь растерянность. Император провёл рукой по лицу, словно пытаясь сбросить груз ответственности. Жуковский на мгновение задумался. Он знал Бенкендорфа как преданного слугу, жесткого, порой даже жестокого, но всегда верного короне. Судить стало трудно… Невозможно! — Ваше Величество, — начал поэт осторожно. — Граф Бенкендорф всегда был Вам верен. Это факт, который отрицать нельзя. Однако, и наше положение тоже. Бенкендорф сам вызвался доказать свою преданность и отсутствие угрозы. — Василий Андреевич дернул плечом. — Нам остается только ждать. Да и Вы в любой момент можете изменить свое решение… Не всегда ж ему в заточении сидеть. — аккуратно напомнил он. — Мне жаль Александра Христофоровича, но… Если уж он… — Жуковский замялся, прокашлялся и продолжил. — Вампир… То, его придётся контролировать, а какими способами уже Вам решать. Николай едва заметно кивнул, возвращая себе холодный нрав. — Вы правы, Александр Христофорович сам попросил дать ему шанс, я не отказался и теперь… Пусть учится себя контролировать, а мы… Попробуем отыскать больше информации. — О вампирах? — В том числе о них. — Николай достал из кармана одну из записей покойного брата. — Вот, Василий Андреевич, возьмите. — Император протянул бумагу поэту. — Покойный Император Александр Павлович, мой брат… Кое-что знал и перед смертью поделился этим… — Жуковский взял бумагу и пробежался по ней глазами, не пытаясь скрыть свое удивление. — Тут все слабости вампиров. — пояснил Николай. — Ваше Величество… — Я даю вам это, Василий Андреевич, чтобы, если что, вы смогли обуздать Бенкендорфа, если вдруг… — Романов стиснул зубы, он боялся подумать о таком. — Он сорвётся… Ведь одна клетка его не удержит. В глазах Жуковского мелькнул странный блеск. Он тяжело вздохнул, пытаясь оценить и анализировать ситуацию. Мысли путались, не находя выхода, но один вопрос гложил поэта. Жажда. Как с ней быть? — А как быть с его потребностями, Николай Павлович? С жаждой крови? Вы ведь сами говорили, Ваше Величество, что ему нужно учиться контролировать себя… Разве заключение в клетке этому поспособствует? Николай опешил. Вопрос был справедливым, но в то же время пугающим. — Жажда… — смакуя, отозвался Император. — Ну, конечно… Ему же нужна кровь. — он замолчал, и в тишине отчетливо слышалось его тяжелое дыхание. — Человеческую… — прошептал он, словно боясь услышать собственный голос. — Ему нельзя давать человеческую кровь. Это немыслимо! Николай отвел взгляд, глядя куда-то вдаль, на темнеющий горизонт. Он словно увидел перед собой картину кровавой бойни. — Но и без крови… — продолжал он, чувствуя, как в горле пересыхает. — Он не сможет. Одичает… — и тогда уже придется убивать, идти на крайние меры. Николай снова закрыл лицо руками, и на мгновение показался не всесильным Императором, а обычным человеком, испуганным и беспомощным. Жуковский внимательно наблюдал за ним. Он понимал, что сейчас, в этот решающий момент, нужно найти выход из этого тупика. Он откашлялся, привлекая внимание Императора. — Ваше Величество, — сказал он твердо, отбросив все сомнения. — Если мы не хотим выпустить наружу оголодавшего зверя, то нам нужно найти другой выход… То, чем Бенкендорф мог бы питаться, не подвергая опасности людей. В голове поэта созрел план, безумный и рискованный, но, возможно, единственно верный. — Рядом есть лес, Ваше Величество, — продолжил Жуковский, стараясь говорить как можно спокойнее. — Большой, густой лес… Там много животных… Олени, кабаны, зайцы… — он замолк, надеясь, что Николай Павлович сам поймет, что он имеет ввиду. Но Романов только скрестил руки на груди, ничего не ответив. — Бенкендорф мог бы пить кровь животных, чтобы утолить жажду. — выпалил поэт тогда. Николай резко вскинул голову, вперившись в Жуковского взглядом, полным ужаса и отвращения. Он видел в глазах придворного поэта твердую решимость, но и безумие, непонимание. — Кровь животных? — переспросил Николай, повторяя чужие слова. — Но ведь это дико! Жуковский покачал головой. — Дико, Ваше Величество. — согласился поэт. — Но что мы выбираем? Дикость в лесу или ужас в городе? Если мы дадим Бенкендорфу шанс утолить голод, не прибегая к человеческой крови, то и он скорее привыкнет. Я думаю, Александр Христофорович согласится, ведь… Не хочет убивать… Николай долго молчал, глядя то на Жуковского, то на темнеющую полосу леса. В его глазах боролись страх и надежда. — И вы считаете, что это возможно? — спросил он наконец, в голосе его звучало отчаянная мольба. — Я думаю, что это наш единственный шанс, Ваше Величество, — ответил Жуковский, глядя Николаю прямо в глаза. — Если мы хотим избежать катастрофы, мы должны рискнуть. Мы должны дать Бенкендорфу возможность выбора. Николай снова отвел взгляд, словно не в силах выдержать взгляд Жуковского. Он долго молчал, погруженный в свои мысли. — Хорошо, — выдохнул Император, голос его стал ровным и твердым, как клинок. — Хорошо, Василий Андреевич. Я согласен. Мы попробуем… Жуковский кивнул и губы сжались в тонкую линию. — Но, — поднял вдруг палец Романов, — Я буду наведываться. — Конечно, Ваше Величество. Василий Андреевич всё прекрасно понимал. Понимал потребность Николая лично убедиться в том, что он не допустил ошибки, доверив судьбу Бенкендорфа ему. — Я должен видеть, как он… — Николай подбирал слова с трудом. Язык еле ворочался. — Как Бенкендорф справляется. Но нечасто. Чем меньше внимания мы привлечем, тем лучше. Николай обвел взглядом темнеющий сад. — И запомните, Василий Андреевич, — прозвучало ледяным шепотом, — если что-то пойдет не так… Если Бенкендорф… — Николай сглотнул, борясь с тошнотой, — если он что-нибудь сделает… Если… Не дай Бог! Кого-то тронет… — однако, об этом страшно подумать! — Немедленно! Сообщите мне немедленно! Я не хочу, чтобы произошла трагедия. Он замолчал, а Жуковский не без труда выдержав взгляд Императора, согласился. — Я понимаю, Ваше Величество, — ответил он твердо. — Можете не сомневаться. — заверил. А потом вдруг выпалил вопрос, стараясь говорить как можно непринужденнее, — а как насчет Пущина? Ваши слова о его возвращении из ссылки остаются в силе? На лице Николая промелькнула тень, но он быстро взял себя в руки. Он не мог себе позволить колебаться. — Да, Василий Андреевич. Мои слова остаются в силе. Через неделю он будет здесь, в Петербурге. Вместе с Пушкиным. Жуковский улыбнулся, словно представляя радостную встречу двух друзей. Эта улыбка, однако, не смогла рассеять ту тяжелую атмосферу, которая царила между ними. — Пушкин поможет нам вместе с Данзасом. Я верю им, Ваше Величество. — предупредил Василий Андреевич, а Николай не мог не согласиться. Ведь они уже знали об этом. — А там… — поэт нервно кашлянул, чувствуя, как Император напрягся. — Я уверен, что Александр Сергеевич расскажет и Пущину… Об этом инциденте… Николай впился взглядом в мужчину. И так много людей уже знает об этой ситуации, однако… Это же Пушкин! Он ничего за зубами держать не сможет, тем более рядом с лучшим другом. Но что тут поделать? — Хорошо… — едва процедил Николай. — Только больше, обещайте, никто не прознает! — воскликнул, переводя дыхание. — Иначе мы бед не оберемся… — Будем немы, как рыбы, Ваше Императорское Величество. — уверил ровным тоном поэт, чуть улыбнувшись, протягивая руку Николаю. Николай пожал и добавил: — Мне пора. Я доверяю вам. Помните, что от ваших действий сейчас зависит очень многое. Николай кивнул на прощание и, не оглядываясь, направился к ожидающей его карете. Жуковский долго смотрел ему вслед, пока карета не скрылась за деревьями. Лишь тогда он повернулся и направился обратно к подвалу, зная, что его ждет нелегкая ночь… В подвале было сыро и холодно. В воздухе витал затхлый запах земли и чего-то еще, неуловимо напоминающего кровь. Жуковский тяжело вздохнул, пытаясь справиться с нахлынувшим волнением. Он достал из кармана листок, переданный ему Николаем, и снова пробежался глазами по написанным там строкам. Это была выписка из дневника покойного императора Александра Павловича, в которой перечислялись слабости вампиров. «Вампиры обладают нечеловеческой силой и скоростью, они бессмертны и могут превращать других людей в себе подобных. Как же это гадко: обрекать на вечные муки! Но у них есть и слабости. Они нуждаются в регулярном потреблении крови, и без нее они слабеют и теряют разум. Их мучает бессонница, они боятся огня, а также серебра, не переносят святой воды, хотя и могут держать при себе крест…» Написано рукой Александра Павловича — ни с кем не спутать! Жуковского трясло от осознания всего. Тяжелое предчувствие сдавило грудь, лишая воздуха. Бедный Александр Христофорович… Шаги поэта эхом отдавались в сыром, мрачном подвале, каждое движение отзывалось тревогой в душе. Он остановился у клетки, глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь в коленях, и решительно открыл ее. В полумраке Жуковский увидел Александра Христофоровича. Тот лежал на узкой койке, отвернувшись к стене. Жуковского пронзила волна недоумения. Вампиры не спят. Так что же происходило? Состояние Бенкендорфа, его поза, все вызывало тревожные вопросы. Он сделал несколько шагов вперед, стараясь не шуметь. Лишь редкие капли воды, срывавшиеся с потолка, нарушали ее гнетущую неподвижность. — Александр Христофорович? — позвал Жуковский, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. Бенкендорф не ответил. Лишь на мгновение его плечи слегка дернулись, словно он вздрогнул от внезапного звука. — Александр Христофорович? — повторил Жуковский громче. В этот раз Бенкендорф отреагировал. Медленно он повернул голову, и его взгляд впился в поэта. Глаза казались такими неестественно большими, зрачки расширенными, будто поглощали весь свет. В них плескалась какая-то нечеловеческая тоска. Лицо Бенкендорфа было бледным, почти прозрачным, кожа натянулась на скулах, подчеркивая их резкость. Под глазами залегли глубокие тени, придавая ему болезненный, изможденный вид. В его облике было что-то отталкивающее, что-то, что заставляло кровь стынуть в жилах. — Что хотите от меня, Василий Андреевич? — прохрипел граф, отодвигаясь чуть. Одежда на жандарме была мокрой и грязной, прилипла к телу, подчеркивая его худобу. От него исходил слабый, едва уловимый запах сырой земли. — Александр Христофорович… — голос звучал мягко и участливо. — Ваша одежда вся промокла. Я могу принести Вам что-нибудь сухое. Вам будет теплее. — предложил поэт, хоть и собирался уже идти за одеждой. Он не мог смотреть на такого Бенкендорфа! Не мог поверить в то, что тут происходит! Не мог поверить в то, что все это происходит на самом деле! Безучастный кивок Бенкендорфа был похож на механическое движение, лишенное всякого смысла. Казалось, он едва осознавал происходящее, словно находился в полузабытьи. — Вы так любезны… — прошептал граф и вдруг вскинул голову, посмотрел на Жуковского с каким-то странным, оценивающим выражением, что поэта передёрнуло и он сделал шаг назад. — Боитесь? — вдруг спросил Бенкендорф глухо. — Я чувствую… Запах бергамота стал резче, считывал жандарм, а это значит, что Жуковский боится… Он ощущал, как участилось сердцебиение Жуковского, как по его телу пробегают мурашки. В словах чувствовалась какая-то болезненная гордость, словно он наслаждался смятением, которое испытывал Жуковский. Василий Андреевич на мгновение растерялся. Вопрос Бенкендорфа застал его врасплох. Он попытался скрыть свое волнение, сделать вид, что слова графа его не задели. Но он знал, что Бенкендорф все чувствует. Собравшись с духом, Жуковский ответил: — Боюсь не Вас, Александр Христофорович. Боюсь того, что Вы можете натворить. Боюсь за тех, кто может пострадать. — Вот как… — кинул в ответ граф сухо, его голова упала на подушку. — Непонятно многое, — продолжил Жуковский, стоя рядом, — Непонятно, как Вы дошли до этого. Непонятно, как с этим бороться. Но я намерен разобраться. И помочь Вам, если это еще возможно… — не успел поэт договорить, как шеф жандармов оказался рядом, лицом к лицу, мгновенно, за секунду, слишком близко. Жуковский дрогнул и тут же отпрял, ощущая ледяное дыхание Бенкендорфа на своей коже. Он заметил, как уголки губ графа приподнялись вверх в какой-то грустной и измученной усмешке. — Помочь? Навряд ли… — Бенкендорф окинул глазами оторопевшего Василия Андреевича. — Боитесь вы меня… — констатировал факт, ощущая быстрое, скачущее биение сердца поэта. Ему неприятно было это осознавать. — Я могу рассказать всё, что случилось, если любопытно вашей поэтической душе… — Александр шагнул назад, сглатывая, чувствуя, что рот наполняется слюной. Он был голоден, но не мог податься искушению. Голод, который он пытался подавить, становился невыносимым. Жуковский пах так вкусно. Бенкендорф вновь опустился на кровать, чуть прикрывая рукой нос. — Прошу, не подходите слишком близко, Василий Андреевич… — предупредил граф, опасаясь того, что сорвётся. Живот вновь начал завязываться в узел. Бенкендорф мысленно просчитал, сколько времени прошло с момента того, когда он был в Третьем Отделении. — И прошу, если не затруднит… — жандарм вздернул голову, в карих глазах отразилась искренняя мольба. — Добудьте мне сигареты… Они помогают… — безумная просьба, но сигареты же глушат потребности? Да и для Жуковского это ничего не стоит. — Конечно… — сорвалось только. Жуковский и так без слов всё понял, увидя в глазах графа нечеловеческую жажду. Он спешно ретировался, кивнув, чтобы прийти в себя, чтобы обдумать слова. Но через несколько минут Жуковский вернулся, держа в руках охапку теплой одежды. Для Александра Христофоровича он выбрал пару шерстяных брюк темно-синего цвета, сшитых из тонкой, но прочной ткани. Брюки были классического покроя, без лишних украшений, что соответствовало строгому и сдержанному стилю шефа жандармов. Затем выбрал толстый кашемировый свитер темно-зеленого цвета. Свитер был мягким и теплым, с высоким воротником, который мог защитить от холода. Пусть, он и не был уверен, что граф ощущает холод, как раньше. В конце Жуковский выбрал длинный бархатный халат бордового цвета. Халат был сшит из дорогой, качественной ткани, отделан шелковой подкладкой и украшен вышивкой золотыми нитями. Поэт протянул одежду Бенкендорфу, стараясь не смотреть в глаза. — Вот, возьмите, — попросил Жуковский. — Переоденьтесь. Вам будет теплее. Не могу я Вас в таком виде оставить… — Благодарю, Василий Андреевич… Жуковский положил одежду на кровать и быстро ушел, помня просьбу о сигаретах. Слова Бенкендорфа, его взгляд, все это вызвало в его душе бурю противоречивых чувств. Он боялся, но в то же время чувствовал жалость к этому несчастному человеку, ставшему жертвой.

***

Рассвет робко стучался в окна кабинета Жуковского, но ночные тени еще цеплялись за углы, создавая ощущение тревожной неопределенности. Василий Андреевич стоял у окна, всматриваясь в сонный Петербург, словно ища там ответы на мучившие его вопросы. В душе царила буря, смешались страх, надежда и отчаянное желание защитить близких. Ночь не принесла покоя. После ухода Николая Жуковский вернулся в подвал, чтобы поговорить с Бенкендорфом, попытаться понять всю серьезность происходящего. И этот разговор потряс его до глубины души. Древний артефакт, вампир, который угрожает Николаю да и всем последующим Романовым. Бенкендорф снова и снова убеждал в том, что не навредит. Что сам себя боится, что не хочет так жить, но спасти Николая для него — это приоритет. И он готов идти на любые жертвы. Ему бы только научиться себя контролировать… Жуковский верил ему, конечно, верил! Он много лет знал Александра Христофоровича. Василий Андреевич рассказал Бенкендорфу о договоренности с Николаем, о том, что теперь граф будет питаться только кровью животных. Никакой другой крови, ни при каких обстоятельствах. Бенкендорф сразу же согласился, словно ждал этого решения. «Я не желаю никакой крови, Василий Андреевич… Однако, без неё я озверею…» — как бы страшно не звучали слова от Бенкендорфа — это было правдой. Граф уже терял контроль. Александр, стиснув зубы, говорил, что не убивал жандармов в Третьем Отделении, убил только бедолагу камер-фурьера, который оказался не в том месте, не в то время… В голове всплыли образы изуродованных тел и охватила волна тошноты. Жуковский холодел. Холодел от одной мысли, что Бенкендорф мог такое сотворить. Перед уходом Жуковский принес Бенкендорфу пачку крепких сигарет, его любимых, и несколько книг, чтобы хоть как-то скрасить заточение, отвлечь от мрачных мыслей. Он подобрал произведения Шиллера и Гете, надеясь, что их мудрость и красота смогут хоть немного утешить Александра. «Надеюсь вы мне не Пушкина произведения принесёте? Я их уже на дух не переношу…» — вспомнил слова графа Жуковский в миг и хохотнул. «Нет, что Вы, Александр Христофорович. Он Вас успеет ещё замучить своим обществом…» — отвечал поэт, давая понять, что Пушкин скоро появится. Бенкендорф понимал, где Пушкин, там и Пущин, которого вернуть пообещали. Убийственно! Ох, если бы не бессмертие, он бы повесился… Когда раздался стук в дверь, Жуковский вздрогнул, как от выстрела. Он знал, кто там. Пушкин и Данзас, его верные друзья, его опора и поддержка. Жуковский распахнул дверь и приветливо улыбнулся, стараясь скрыть под маской добродушия бушующие внутри него эмоции. — Доброе утро, друзья мои, — произнес Жуковский, пропуская их. — Как я рад вас видеть… Но боюсь, у нас есть серьезный разговор. — заявил сразу, не желая тянуть время. Пушкин, ворвавшись в комнату, готов был взорваться. Его лицо было хмурым, как надвигающаяся гроза, а в глазах полыхала тревога и гнев. Данзас, как всегда, сохранял спокойствие, но в его взгляде читалась серьезная обеспокоенность. — Мы знаем, Василий Андреевич. — вдруг начал Данзас. — Мы знаем всё. Нам Николай Павлович уже… Рассказал. Жуковский почувствовал, как кровь прилила к лицу. Значит, Николай опередил его. Пушкин сделал шаг вперед, сверля наставника гневным взглядом. — Как Вы могли согласиться на это, Василий Андреевич?! — воскликнул он, его голос дрожал от возмущения. — Это же безумие! Это смертельно опасно! Вы подвергаете себя ужасному риску! Жуковский уже был готов к такому. Он даже не дрогнул, не опустил голову, признавая вину, а спокойно ответил: — Я понимаю твою тревогу, Александр, но это была не просьба, а приказ Императора. И потом… Бенкендорф — это… услуга за услугу. Пушкин нахмурился, не понимая, о чем говорит Жуковский. — Что Вы имеете ввиду? — Николай пообещал вернуть Пущина из ссылки. Об этом вам не сказали? — Василий Андреевич вскинул бровь. Лицо Александра поменяло выражение. Гнев мгновенно улетучился. Он переглянулся с Данзасом, а после глаза обоих засветились от счастья. — Пущин?! — воскликнул он, не веря своим ушам. — Ваня вернется?! Это правда? Данзас тоже не мог скрыть своей радости. Он подошел к Жуковскому и крепко пожал ему руку. — Это невероятно, Василий Андреевич! — сказал он, его голос звучал искренне и тепло. — Я так рад! Пушкин бросился к Жуковскому и крепко обнял его. Данзас не стал отставать. — Василий Андреевич, я не знаю, как Вас отблагодарить! — воскликнул он, его голос дрожал от восторга и радости. — Вы… Вы просто наш ангел-хранитель! Жуковский отстранился от Пушкина и посмотрел на обоих друзей с серьезным выражением. — Не нужно благодарностей, друзья мои, — произнес он. — Лучшая благодарность для меня сейчас — это ваша помощь. Мне нужна ваша поддержка и совет. — Что угодно, Василий Андреевич! Жуковский замолчал, словно подбирая слова. — Сейчас самое главное — это помочь мне с Бенкендорфом… Он испытывает страшную жажду. Ему нужно научиться контролировать себя, чтобы не сорваться и не натворить беды. Оно понятно, конечно! Николай сразу из дома Жуковского поехал к Пушкину, застав там и Данзаса — рассказал об уговоре, сказал о том, что сам Бенкендорф просил шанс и что Василию Андреевичу нужна будет помощь с этим вампиром… Серьёзность понимали все. — А как нам помочь? — спросил Константин. — Я к нему в клетку не полезу! — отгородился сразу с воскликом. — Не заставите! Чтоб он нашу кровь пил?! Пушкин вздрогнул от его слов. — Да никто тебя в клетку и не пустит! — Жуковский взял его за плечо и отдернул с улыбкой. — Разве станем мы разбрасываться такими бравыми офицерами? Нам каждый штык дорог, — поэт перевел взгляд на оторопевшего Пушкина. Тот сморгнул разок-другой и вдруг шатнулся. — Э, нет, Василий Андреевич! — Александр замахал руками, отходя назад. — Я тоже к нему не пойду! Быть пищей для кровососа? Увольте! У меня еще столько стихов не написано! Жуковский, видя их испуганные лица, напряженно выдерживал паузу, специально нагнетая обстановку. Ему было необходимо увидеть их реакцию, понять, насколько они готовы к тому, что им предстоит. И лишь спустя несколько мучительных секунд он хмыкнул и покачал головой, словно успокаивая испуганных детей. — Ну что вы, друзья мои! Никто не собирается вас бросать на растерзание вампиру. Я же не враг себе… Он сделал паузу и добавил, глядя на них с серьезным выражением: — Бенкендорф больше не будет питаться человеческой кровью. Мы уже все решили с Николаем Павловичем. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов, казалось, отсчитывающих секунды до неизбежного. Пушкин и Данзас, словно завороженные, смотрели на Жуковского, ожидая продолжения. В их глазах читалось смесь облегчения и недоверия. — Что Вы имеете в виду, Василий Андреевич? — пробормотал Пушкин, стараясь унять дрожь в голосе. Жуковский вздохнул, собираясь с мыслями. Ему нужно было объяснить ситуацию так, чтобы друзья поняли всю ее сложность и опасность, но при этом не поддались панике и страху. — Мы договорились с Императором, — начал Жуковский, — что Бенкендорф будет питаться только кровью животных. Никакой человеческой крови. Это должно помочь ему обуздать свою жажду, не причиняя вреда никому из нас. Пушкин нахмурился, обдумывая услышанное. — Кровью животных? — переспросил он. — И Вы думаете, этого будет достаточно? Разве это сможет утолить голод вампира? — Я не знаю, Александр, — признался Жуковский. — Но это единственный выход, который мы смогли найти. Данзас, который до этого молчал, вдруг подал голос. — Василий Андреевич, а что Бенкендорф? Он согласен на это? — Да, — ответил Василий Андреевич. — Он согласился. Он понимает, что это необходимо. Но в его голосе звучала какая-то неуверенность. Он вспомнил слова Бенкендорфа, его мучительное признание. В голове всплыли страшные картины: окровавленные тела, лица, искаженные ужасом, крики о помощи, — и Жуковского охватила волна отчаяния. — Надолго ли?.. — фыркнул Пушкин и тяжело вздохнул. — Всё равно ему до конца верить нельзя. — Его Величество тоже терзается. — выпалил Жуковский. — Он сказал мне, что Бенкендорф, чуть ли не на коленях вымаливал шанс, а такой человек… — Vampire! — передёрнул Пушкин с воскликом. — Я думаю, ему верить можно. — продолжая, оценил Василий Андреевич вдруг. — И наша задача сейчас — помочь Бенкендорфу и Его Императорскому Величеству.