Запах Ванили, смешанный с Кровью...

Бенкендорф съежился в тесной клетке, металлический каркас давил холодом на спину, напоминая о ничтожности его положения. Пальцы, обычно твердо державшие бразды правления огромной страной, сейчас дрожали, тщетно пытаясь выудить из смятой пачки очередную сигарету. Жажда крови, неутолимая и мучительная, терзала его изнутри, разрывая на части и тело, и душу. Несколько судорожных затяжек жгучего табака давали лишь кратковременную передышку, едва притупляя голод, рвущийся из самой его вампирской сущности. В руках он сжимал изорванный том Гете, найденный и заботливо принесенный Жуковским — обветшалая книга, ставшая неожиданным утешением в этой тюрьме забвения. Страницы были испещрены пометками, углы загнуты — признак многократного чтения в поисках ответа, отдушины, спасения. Он вчитывался в строки, внимая горечи мудрости и страсти, звучащим в стихах, но мысли, словно своенравные птицы, постоянно ускользали, уносясь в лабиринты воспоминаний. Судьба, власть и кровь — три нити, сплетенные в неразрывный узел, связывали его с прошлым, настоящим и пугающим будущим. Но в глубине сердца, словно тайный алтарь, мерцало одно имя — Николай. Забыть его было невозможно. Образ Императора, властный и прекрасный, вставал перед его мысленным взором. Николай был его якорем, его оправданием, его… слабостью. Бенкендорф закрыл глаза, и его вновь накрыло волной воспоминаний. Он чувствовал запах ванили — странный, навязчивый, почти гипнотический аромат, пропитавший все вокруг. Этот запах крови Императора, казалось, въелся в воздух, пронизывал каждый уголок камеры, как невидимая нить, накрепко связывающая его с Николаем Павловичем. Этот запах одновременно манил и отталкивал, разжигая жажду и вызывая болезненные воспоминания о тех моментах, когда он был близок к Императору. Он знал, что не имеет права подвести Николая. Не может позволить себе сорваться, усугубить и без того отчаянное положение. Каждая ошибка, каждая слабость сокращала время, отделяющее его от гибели. Внутреннее напряжение нарастало с каждой минутой, подтачивая его и без того измученную волю. Но он держался, цепляясь за остатки самоконтроля. Сила воли, выкованная годами строгой дисциплины и безупречной службы, оставалась его единственным оружием в этой борьбе с самим собой. Где-то глубоко в сознании зрело зловещее предчувствие: вампир, обративший его — упырь, даровавший ему вечную жизнь, но отнявший человечность — скоро явится за Клинком, артефактом огромной силы, ради которого он и был обращен. Придет требовать свое… Как бы ужасно это ни звучало… Он боялся не за себя. Он боялся за Николая. Что будет? Страшно представить, поэтому Александр не имел права позволить кому-либо причинить вред Николаю. Даже вампиру, намного превосходящему его по силе. Эта мысль пронзила сердце. Он не мог представить, что Николай не сможет защититься. А он и не сможет! Даже с теми знаниями, которые у него сейчас имелись о вампирах, он, безусловно, не сможет противостоять древнему упырю. Это была бы битва неравных сил, и он знал, что шансы Николая на выживание ничтожно малы. Зубы непроизвольно стиснулись, обнажая клыки. Вампирская натура, подавляемая с таким трудом, вырывалась наружу, повинуясь инстинкту защиты. Одна мысль о том, что этот монстр посмеет коснуться Николая, поселяла в душе праведный гнев, готовый выплеснуться наружу и обратить все вокруг в пепел.

***

Тьма сгустилась, сжимая мозг в тиски. Клетка, комната, Жуковский — всё исчезло, растворившись в кромешной тьме. Остался лишь он и этот голос — холодный, насмешливый, проникающий в каждую клетку тела, отравляющий душу. «Nicolas…» — прошептал голос, и это имя ударом хлыста обрушилось на сознание Бенкендорфа. «Твоя слабость, твой идол… Ради чего ты терпишь это унижение, Александр Христофорович?» В голове вспыхнули образы: Николай, величественный и прекрасный, смотрящий на него с печалью и укором. Бенкендорф попытался отмахнуться от этих видений, защитить Николая от скверны, но голос становился все громче, всё навязчивей. Бенкендорф продохнул и сжался, не желая ничего слышать. «Il est dérisoire, Alexandre Сhristoforovitch, — продолжал вампир на изысканном французском. — Un mortel misérable dont la vie n'est qu'un court Instant comparé à notre éternité… Как ты, существо, которого природа наделила бессмертием, можешь преклоняться перед этими людишками? Ты выше их, Бенкендорф! Vous devez les gouverner, pas les servir!» Александр отчаянно пытался удержать остатки разума, подавить нарастающую ярость, защитить Николая от чудовища. Но вампир был слишком силен. Его слова пробивали броню его воли, отравляя мысли. Как он?.. Как он проникает в мысли, если далеко? А далеко ли? Может быть от голода жандарм слышит его? Об этом судорожно рассудил граф, когда перед внутренним взором развернулась ужасающая картина. «Клинок… Помнишь о Клинке, Александр Христофорович? — говорил упырь. — Он должен принадлежать нам. И скоро… очень скоро, он будет у нас. И твой Николай свое получит…» Перед ним стояла картина: он видел Николая, но не величественного Императора, а жалкую, беззащитную жертву. Его Величество было сломлено, а на смену гордой осанке пришла дрожащая беспомощность. Глаза, излучавшие уверенность и власть, теперь были полны ужаса. Его держали силой, грубые руки сжимали его запястья, не давая пошевелиться. Оставляли синяки на нежной коже. Вампир приближался, мучал, обнажая клыки в предвкушении. Николай поднял на графа глаза, моля о помощи, о спасении, но Бенкендорф и двинуться не мог. — Помоги мне, Бенкендорф…! Ты же клялся… Обещал, что защитишь! Крик, громкий крик боли Императора эхом разошёлся по нему. Бенкендорф рвался, но тщетно. Александр увидел, как гадкий упырь схватил Николая за шею и вонзил свои клыки в его плоть. Кровь, алая и горячая, хлынула из ран, заливая лицо и одежду Императора. — Нет! — граф кричал, от ужаса, от бессилия, стараясь вырваться, но был скован. Он чувствовал, как что-то рвется внутри, как последние нити, связывающие его с человечностью, обрываются одна за другой. — Не трогайте его! Я не позволю! Но вампир лишь рассмеялся. «Ты ничего не можешь сделать, Александр Христофорович, — отрезал он. — Ты слаб… очень скоро Николай станет моей добычей… А ты ничего не сможешь сделать…» Эти слова стали последней каплей. В сознании Бенкендорфа что-то сломалось. Защитный барьер рухнул, и наружу вырвался зверь. Жажда, голод, ярость, ненависть — все смешалось в безумном урагане, захлестнувшем его разум. Он вдруг очнулся от наваждения и зарычал. Низкий, утробный рык, полный боли, вырвался из его горла, сотрясая стены подвала. Клыки обнажились, глаза налились кровью. Он чувствовал, как сходит с ума от жажды, но ничего не мог поделать. В голове билась лишь одна мысль: «Николай… Он в опасности… Я должен его защитить…» Бенкендорфу казалось, что Николая уже держат, уже пьют его кровь, что каждая секунда промедления может стоить ему жизни. Он должен выбраться из этой клетки, он должен найти Николая и спасти его. Не помня себя, Бенкендорф бросился на прутья клетки, пытаясь вырваться. Но повешенный на прутья серебряный замок (из записей Александра Павловича) лишь помешал. Граф отпрял, ощутив боль в ладонях, но после с безумием бросился вновь и будто в костер руки пустил. Металл обжигал его, но он не ощущал боли. Все его чувства были притуплены яростью и страхом. Он выл, рычал, бился о клетку, словно зверь в западне. Сила, невероятная и пугающая, проснулась. Вампирская сущность, которую он так отчаянно пытался подавить, вырвалась наружу, даруя ему нечеловеческую мощь. Прутья задрожали, издавая жалобный стон, но оставались на месте. Звуки из подвала доносились приглушенно, но тревожно. Сначала это был просто смутный гул, словно раздававшийся из глубины земли. Но постепенно он нарастал, превращаясь в утробный рык, полный боли и ярости. Пушкин кинул взгляд на подвал и распахнул глаза, указывая пальцем в его сторону. Жуковский вздрогнул, а Данзас переглянулся с поэтами, без слов всё понимая. Это был Бенкендорф. — Там… — едва слышно проговорил Александр Сергеевич и ступил вперёд, вслушиваясь, но опасаясь идти. — Ждите здесь! — кинул Василий Андреевич и бросился к двери, ведущей в подвал, не обращая внимания на нечленораздельные высказывания обоих друзей. Поэт спустился по ступенькам, стараясь сохранять спокойствие. Представшее глазам, поразило Жуковского. Бенкендорф метался по своей клетке. Его лицо было искажено яростью, глаза горели безумным огнем. Он бросался на прутья, пытаясь их сломать, издавая утробные рыки и крики. — Александр Христофорович! — воскликнул Жуковский, стараясь перекричать шум. — Успокойтесь! Что случилось? Бенкендорф не обратил на него внимания. Он продолжал бушевать. — Александр Христофорович! — повторил Жуковский, подойдя ближе к клетке. — Остановитесь! Вы делаете себе больно! В один миг жандарм замер и повернулся к поэту. В его глазах еще горел безумный огонь, но в них промелькнула искра узнавания. — Василий Андреевич… — прохрипел Бенкендорф, отступая назад и оглядывая обожжённые руки. — Николай… Они… они хотят его убить… — Кто хочет его убить, Александр Христофорович? — спросил поэт. Бенкендорф молчал, тяжело дыша, глядя куда-то сквозь. А после мужчина посмотрел на Жуковского долгим, пронзительным взглядом. — Я… Я видел… — прошептал только граф. Голос Бенкендорфа предательски дрожал. Казалось бы впервые дрожал, выдавая все эмоции. — Это неправда. Николай Павлович в безопасности, — вторил Жуковский, хотя сам знал, что говорит невпопад. — Нет! — перекрикнул жандарм, подрываясь вновь. — Это правда! Я чувствую. Он в опасности! Я должен помочь… Выпустите меня! — граф выпустил клыки и зашипел, вновь бросаясь на клетку. Жуковский только шатнулся от неожиданности и покачал головой. — Вы ничем не поможете Николаю, если не успокоитесь, — твердо сказал Василий Андреевич, не обращая внимания на внезапно взбунтовавшегося шефа жандармов. — Если Вы продолжите так себя вести, только навредите себе. И Ваше обещание станет для меня пустым звуком. Он кивнул на руки Бенкендорфа, которые буквально обуглились, будто побывали в открытом огне. Но буквально через несколько мгновений черная корка лопнула и отпала, обнажая новую, здоровую кожу. Через несколько минут руки стали заживать, напоминая о быстрой регенерации. Вскоре и следа не осталось. — Посмотрите на меня, Александр Христофорович, — сказал Жуковский, глядя прямо в ярко-красные, кровавые глаза Бенкендорфа. Граф упрямо поднял взор. — Вы же сильный человек. Вы можете контролировать себя, я знаю. Возьмите себя в руки. Вспомните себя, кто Вы есть? Слова. Жуковский всегда мог подобрать слова, даже сейчас. Бенкендорф затих и приспустил голову. Он тяжело выдохнул, чувствуя, как битва внутри него продолжается. Сильный человек… Контролировать себя… Кто я есть…? Боль сдавила грудь, тоска захлестнула волной, отчаяние отравило мысли. Он больше не мог смотреть в глаза Жуковскому, не мог вынести сочувствия и жалости, которые он там видел. С трудом, преодолевая сопротивление своего измученного тела, Бенкендорф отвернулся, отводя взгляд от поэта. Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от внешнего мира, от этого ужасного места, от самого себя. — Я — Александр Бенкендорф… — выдохнул граф. — Глава Третьего отделения, правая рука Николая Павловича… — А полностью? — лишь зарекся Жуковский, глядя на жандарма. Бенкендорф сглотнул: — Константин Александр Карл Вильгельм Христофор граф фон Бенкендорф… Шеф жандармов и глава Третьего отделения Его Императорского Величества… В памяти всплыли обрывки воспоминаний — лица, события, разговоры. Николай, его взгляд, его голос… Верность, долг, служение… Все это казалось таким далеким, таким нереальным, словно происходило в другой жизни, в другом мире. — Я бы сейчас напугал Императора, как думаете…? — сорвалось резко с губ графа. Помолчав несколько секунд, Жуковский медленно покачал головой и тихо ответил: — Не думаю, Александр Христофорович. Думаю, Вы бы его скорее опечалили. Жуковский говорил мягко, стараясь не задеть и без того раненую душу Бенкендорфа. — Напугали бы Вы его? — повторил Жуковский, словно размышляя вслух. — Возможно… Но какой в этом смысл? Страх — плохой советчик. Он ослепляет, лишает разума, толкает на необдуманные поступки, Вам ли не знать? — поэт вдохнул, делая паузу, а затем добавил. — Вы можете напугать его своим видом, — сказал Жуковский, — своей силой, своей новой сущностью. Но разве это то, чего Вы хотите? Разве Вы хотите, чтобы он боялся вас? — Ни в коем случае… — Тогда постарайтесь увидеть мир его глазами. Постарайтесь помочь ему принять правильное решение… В тишине, повисшей над подвалом после слов Жуковского, явственно слышалось лишь прерывистое дыхание Бенкендорфа. — Merci pour le conseil, Vasily Andreevich… Vous savez toujours quoi dire… — Александр осел на пол, стараясь прийти в себя после несвойственного ему всплеску эмоций. Сосредоточившись, он попытался ухватиться за воспоминания. Граф выдохнул и попытался вспомнить те ощущения — когда он был человеком. Что он чувствовал? О чем думал? К чему стремился? Казалось бы, это было не так давно, но тело предательски забывало все чувства, начиная от сытости, заканчивая сном. Бывали моменты забытья, однако это не сравнить с полноценным сном. Вампирская сущность тянула его назад, в пропасть голода и безумия. Но он сопротивлялся. С отчаянной силой. Кровавый отблеск в глазах стал меркнуть, уступая место усталости и печали глубоких карих глаз. Дыхание выровнялось, а напряжение в мышцах ослабело. Губы поэта тронула едва заметная улыбка и страх покинул тело. Бенкендорф возвращался. Василий Андреевич кивнул, кажется, сам себе и сказал: — Обращайтесь, Александр Христофорович. Пушкин и Данзас, застывшие в нерешительности наверху, забеспокоились. Что происходит внизу? Не сговариваясь, они одновременно бросились вниз по ступеням, опасаясь худшего. Ослушиваясь наставника. Но из страшного увидели неподвижную фигуру Жуковского, стоящего перед клеткой с опущенной головой. И Бенкендорфа… Они видели его разным — властным, строгим, надменным, даже жестоким. Но таким. Таким они не видели его никогда. Но сейчас в нём не было ни гордости, ни властности, ни презрения. Только боль. Невыносимая, животная боль, которая вырывалась наружу вместе с каждым его вздохом. Переглянувшись, Пушкин и Данзас двинулись вперед, стараясь держаться вместе. — Василий Андреевич, всё в порядке? Вы в порядке? — тихо спросил Данзас, подходя ближе к Жуковскому. Поэт медленно повернулся к ним: — Да. Граф немного расстроен… — Расстроен?! — усмехнулся Пушкин, бросая на Бенкендорфа пронзительный взгляд. — Да он на пороге безумия! Неужели не видите? — Вижу, — тихо ответил Жуковский. — Но мы должны ему помочь. Пушкин фыркнул и сделал шаг вперед, оказавшись прямо перед клеткой. — Помочь? — насмешливо переспросил он, глядя на Бенкендорфа с плохо скрываемым презрением. — Ему уже ничем не поможешь. Проклятый vampire! — Саша! — дернул Данзас, чувствуя, что-то неладное. — Не нужно его провоцировать! — Костя! — Александр небрежно махнул рукой. — Ты только посмотри на него! Где его былая власть? Где гордость? Жуковский, ощущая как нарастает напряжение, тревожно переводил взгляд с Пушкина на Бенкендорфа. — Александр Сергеевич, прошу вас, — мягко обратился Жуковский к Пушкину, — не стоит обострять ситуацию. Здесь и так неспокойно. — Не могу молчать, Василий Андреевич, — вспыхнул Пушкин. — Столько лет сажал за решётку, а теперь сам оказался по ту сторону. Забавно, правда? Данзас отрицательно качнул головой, беря друга за плечо. Пушкин, окрыленный своим язвительным замечанием, вперился взглядом в клетку, ожидая бурной реакции. Однако, вместо яростного рыка и оскаленных клыков, он встретил лишь спокойный взгляд Бенкендорфа. — И к чему эта театральность, Александр Сергеевич? — произнес Бенкендорф, голос звучал ровно и спокойно, контрастируя с бушующими страстями, клокочущими в его вампирской душе. — Вы, кажется, искренне радуетесь моим страданиям. Неужели это столь забавно — наблюдать за падением человека, некогда обладавшего властью и влиянием? — Я не радуюсь, — с напускной небрежностью ответил Пушкин, стараясь скрыть за сарказмом невольную жалость, зародившуюся в его сердце. — Я лишь констатирую факт. Вы сами выбрали свой путь. Бенкендорф хмыкнул и поднялся, стискивая зубы. — Вы столь уверены в этом, Александр Сергеевич? — спокойно возразил мужчина и сделал шаг ближе. — Поверьте мне, — проговорил Бенкендорф, глядя Пушкину прямо в глаза. — Иногда обстоятельства сильнее нас… Пушкин на мгновение заколебался и даже сжалился. Столп порядка выглядит сейчас как пес побитый… В душе поэта, несмотря на всю неприязнь к графу, промелькнула искра сочувствия. — Что ж… — вдохнул поэт и нервозно дернул плечом. Но это длилось лишь мгновение. Не найдя дальнейших слов, Пушкин замолк и быстро взял себя в руки, одернув жалость и вернув на лицо привычную маску иронии и презрения. Однако, этого мимолетного проявления сострадания оказалось достаточно. Бенкендорф, в силу своей новой природы, обладал обостренным чувством восприятия. И сейчас он отчетливо почувствовал перемену в Пушкине. Сострадание. Мимолетное, почти незаметное, но оттого еще более ценное. От Пушкина вдруг повеяло ягодным ароматом. Но это был не просто запах спелых ягод, сорванных в летнем саду. Это был сложный, многогранный аромат, сотканный из противоречий и переживаний, сокрытых в душе поэта. Чувствовалась сладость малины, напоминающая о детстве, к нему добавилась терпкость клюквы, придающая аромату горечь и глубину. И едва уловимый оттенок лесной земляники, напоминающий о свободе, вольности и любви к природе. Этот запах говорил о бунтарском духе, жажде перемен и стремлении к идеалу. Как же ему подходит, Александр сощурился и не удержался от смешка. — Что, Александр Сергеевич, дрогнули? Неужели и в вашей душе есть место для сострадания ко мне? — В поэтической душе всякое отыскать можно. — подал голос Константин Карлович. Пушкин резко одернул себя, очнувшись от наваждения. Его лицо вновь приобрело надменное выражение, а в глазах вспыхнул прежний сарказм. — Не льстите себе, граф, — начал Пушкин, стараясь скрыть смущение. — Я не испытываю к вам ни малейшего сочувствия. Просто… на мгновение мне показалось, что даже в таком отвратительном существе, как Вы, может остаться что-то человеческое… Бенкендорф усмехнулся, не веря ни единому слову Пушкина. Он видел, как тот пытается скрыть свою неловкость, как маскирует свои истинные чувства под маской цинизма. — Ваше право — верить в то, что вам угодно. Я не стану вас переубеждать. — отчеканил он, а после замолчал, словно задумавшись о чем-то. — Впрочем, — продолжил Бенкендорф, — о чем это я? Вы же поэт. Вам гораздо интереснее видеть мир в черно-белых тонах, делить все на добро и зло, возносить героев и клеймить злодеев. Сложные, многогранные образы — это не для вас… Пушкин нахмурился. — Не стоит судить обо мне по своим меркам, — проговорил Пушкин громко с вызовом. — Я умею видеть не только черное и белое. Я умею видеть полутона. — Полутона? — усмехнулся Бенкендорф. — Сомневаюсь… Вы слишком импульсивны, Александр Сергеевич. Слишком подвержены эмоциям. Вам не хватает выдержки и хладнокровия, чтобы разглядеть истинную картину… — А Вам, значит, хватает? — Вполне, — спокойно ответил Бенкендорф. — Я привык смотреть на мир без иллюзий. Я знаю цену каждому слову, каждому поступку… — Вы слишком циничны, судить сейчас об этом… Нет смысла! — проговорил Пушкин. — Вы не верите в добро. — Я верю в справедливость, — ответил Бенкендорф. — Но справедливость — это не всегда добро. В глазах поэта промелькнула тень страдания, но тут же исчезла, сменившись привычным выражением. Бенкендорф кивнул и слабо ухмыльнулся: — Подумайте на досуге… — сказал только и отвернулся от троицы друзей. — И… Александр Сергеевич… — вдруг дернул Бенкендорф. — Впредь, будьте осторожнее в словах. Не будите спящего зверя. А то, знаете ли, кровь поэтов — особый деликатес. С тонким ароматом вдохновения… Пушкин побледнел. В голосе Бенкендорфа прозвучала такая зловещая угроза, что ему стало не по себе. Инстинкт самосохранения возобладал над гордостью, и он сделал шаг назад, отступая от клетки. — Александр Христофорович! — с укоризной воскликнул Данзас, нарушая гнетущую тишину. Он недовольно покачал головой, глядя на шефа жандармов, загородил Пушкина собой. Бенкендорф лишь натянуто улыбнулся в ответ, демонстрируя свою отрешенность от происходящего. Он вновь отвернулся от троицы друзей, потеряв к ним всякий интерес. Жуковский тяжело вздохнул, потерев переносицу, чувствуя, как сгущается атмосфера, и понимал, что необходимо срочно сменить тему. — Деликатесы, говорите? — тихо произнес Жуковский, глядя на Бенкендорфа с сочувствием. — Александр Христофорович, а Вы, случайно, не голодны? Может быть, нам стоит… Он запнулся, не зная, как закончить фразу. Хотя смысл был понятен. Выражение лица графа поменялось, исказилось в гримасе отвращения. — Голодны? — переспросил Бенкендорф, усмехнувшись. — Вы предлагаете мне поесть, Василий Андреевич? Какая любезность… Он сделал паузу и посмотрел на Пушкина с хищным блеском в глазах, от которого кровь в жилах застыла. — Неужели вы столь великодушны, что любезно предоставите мне шею Александра Сергеевича? — спросил Бенкендорф с напускной угрозой. Он знал, что нельзя, что у него запрет на человеческую кровь, но позубоскалить ему уж очень захотелось, тем более увидя лицо Пушкина в этот момент… Там была смесь всего: страх, который он тщетно скрывал презрением, негодование, возражение, ужас… Он невольно попятился назад, стараясь спрятаться за спину своего друга Данзаса. Жуковский, оценивая обстановку, медленно переводил взгляд с Пушкина на Данзаса. Затем, собравшись с духом, он твердо заявил: — Не стоит предаваться темным мыслям, Александр Христофорович. Вы не можете себе этого позволить… Бенкендорф громко продохнул, чуть заметно оскалившись. — К сожалению… Обещание Императору не могу нарушить… — выдохнул он, сглатывая. — А так хочется закрыть рот этому дуэлянту упёртому, Василий Андреевич, который не думает, что говорит… — Думаю, тогда Вам не помешает побыть немного вдали от нашего общества? Бенкендорф вскинул бровь: — Едва ли я смогу сделать это сейчас… — проговорил он с сомнением. — Не думаю, что смогу себя контролировать. — О, ну что Вы, граф, право слово! — с напускной бодростью воскликнул Жуковский, стараясь убедить не только Бенкендорфа, но и себя самого. — У нас есть для Вас предложение, Александр Христофорович. — выпалил Данзас первее наставника. Жуковский кивнул и разрешил дополнить. — Поскольку, у нас и у Вас договорённость с Императором, Вы должны научиться управлять собой… Решение о крови животных Вас устроило, так ведь? Бенкендорф кивнул, не отрывая взгляда от Пушкина. — Но это лишь временная мера. — Именно поэтому, — продолжил Данзас, — Василий Андреевич предложил Вам охоту в лесу. Там Вы сможете утолить свою жажду, не подвергая опасности ни себя, ни нас. — Но это опасно, — пробормотал Пушкин, сжимая руки до побеления костяшек. — Он может сбежать. Он может напасть на кого-нибудь. — Мы будем рядом, — твердо ответил Жуковский, не останавливаясь. — Мы не позволим ему причинить никому вреда. Жуковский подошел к клетке и достал из кармана связку ключей. Звон металла в тишине подвала прозвучал, возвещающий о начале чего-то нового. Легкий щелчок отпирающегося замка прозвучал оглушительно громко. Дверь клетки медленно, со скрипом, отворилась. Пушкин и Данзас невольно отшатнулись назад, готовясь к худшему. Но Бенкендорф не двигался с места. Затем медленно, словно преодолевая сопротивление, всё-таки шагнул наружу. Его движения стали до жути неуверенными. Жандарм, выбравшись, сразу выпрямился во весь рост. В подвале повисла мертвая тишина. Граф стоял неподвижно. Он смотрел на придворного поэта с благодарностью и тревогой. — Я даже… я не знаю, что сказать, — прошептал Бенкендорф, глядя на Жуковского. — Ничего не говорите, лучше докажите, что Вы сможете, Александр Христофорович, — осек его поэт. — Ведь Императору тоже очень важно это знать… Николай. Николай Павлович. За него он был готов горы свернуть. А тут… Всего-то какая-то кровь животных? Ха! Легко! Сделав глубокий вдох, Бенкендорф сказал, стараясь придать своему голосу ровность: — Хорошо. Я готов. Пойдемте.

***

Сумрак подвала остался позади, и четверо мужчин вышли на свежий воздух, вдохнув полной грудью. Лес подступал почти вплотную к дому, идти недалеко. День давно перевалил за полдень, в воздухе стояла жара. Свет едва проникал сквозь густые кроны деревьев, создавая причудливые тени, играющие на лесной тропе. — А разве Бенкендорфу можно находиться на свету? — вдруг спросил Константин. — Ведь вампирам… Свет страшен. — Не в нашем случае. — отчеканил Жуковский. — С ним все в порядке, он сам знает, что делает. — К большому сожалению… — процедил Пушкин. Он, словно приклеившись к Жуковскому, нервно озирался по сторонам, то и дело бросая настороженные взгляды на Бенкендорфа. Бенкендорф отчетливо чувствовал страх Пушкина, тот излучал его волнами.Знал, что за маской бравады и язвительности скрывается панический ужас перед вампиром, находящимся на свободе. И это его забавляло. Он прекрасно понимал, что Пушкин видит в нем лишь монстра, лишенного человеческих чувств и желаний… Что-то никогда не меняется. Он всегда видел в графе нечто ужасное, даже до этой ситуации… Данзас, напротив, держался сдержанно и спокойно. Он не проявлял открытого страха, но его напряженная поза и настороженный взгляд говорили о том, что он готов к любому развитию событий. Он не боялся Бенкендорфа, но испытывал уважительную настороженность. Именно он с удивлением отметил, что Бенкендорф, вопреки его ожиданиям, не корчится от боли под светом. Вампир выглядел слабым и изможденным, но он держался на ногах и не проявлял признаков агонии. Александр, ощущая на себе взгляды своих спутников, старался сохранять невозмутимый вид. Он знал, что они боятся его, что они ждут от него в любой момент нападения, но был полон решимости оправдать доверие. «Я должен это сделать, — думал жандарм, — я должен доказать им, что я не монстр. Я должен доказать себе, что я еще не потерял свою человечность»… — Здесь красиво, — вдруг произнес Жуковский, нарушая тишину, он рассматривал пейзажи природы, не отвлекаясь ни на минуту. — Как Вы думаете, Александр Христофорович, сколько вдохновения можно черпать в этой тишине, в этом единении с природой? Бенкендорф дернул плечом и промолчал, не желая поддерживать беседу. Его мысли были далеко, сосредоточены на одном — найти добычу, утолить жажду, не причинить вреда людям. — Действительно, — подхватил Пушкин, всплеснув руками. — Можно написать прекрасную оду о том, как вампир, презрев благородство, охотится на беззащитных животных! Бенкендорф злобно взглянул на Пушкина, но промолчал, с трудом сдерживая раздражение. — Пожалуйста, — тихо проговорил Данзас, обращаясь к Пушкину. — Не нужно, Саша. — Может всё-таки, стоит вернуться? — громыхнул молодой поэт, пытаясь свернуть их компанию. Бенкендорф усмехнулся, но это походило на оскал. Жуковский бросил взгляд на Бенкендорфа. Тот действительно выглядел неважно. Кожа его приобрела болезненный, землистый оттенок, а глаза стали более запавшими. Подал голос Данзас: — Хватит, Саша. — проговорил он, его голос звучал твердо и решительно. — Мы уже почти пришли. Нужно довести дело до конца. — Костя, хоть ты пойми… — Я понимаю. — отрезал он. — Но приказ Императора не исполнить нельзя. Пушкин громко выдохнул и скрестил руки на груди. — Когда он поохотиться, тогда мы и вернёмся. — пояснил Жуковский. Он кивнул в сторону небольшой поляны, видневшейся впереди. — Поохотиться? — съязвил Пушкин довольно громко. — Вы говорите об этом так, будто это обычное дело. Как будто мы на прогулке в парке, а не сопровождаем вампира на охоту! Бенкендорф, слыша их разговор, остановился. Жажда становилась нестерпимее, но он держался. Надеялся, что справится. — Не драматизируйте, Александр Сергеевич, — спокойно ответил он, слегка улыбнувшись. — Не нужно спорить из-за меня. Да и думаю вы не откажетесь от свежей туши… Считаю, обмен выгоден — вам туша, мне кровь… — он заметил, как троица на мгновение остолбенела, а после поняв его, кивнула. Мужчина замолчал, прикрыв глаза. — Я думаю, что мы уже близко… — Чувствуете что-то? — решил уточнить Жуковский. — Да, — подтвердил Бенкендорф, — Запах животных. Где-то рядом есть олени… Пушкин фыркнул и скривился. Но всё же замолчал, продолжая сверлить глазами графа. — Олени? — удивился Данзас. — Здесь водятся олени? Александр сдержанно кивнул. А после, не сказав ни слова, вдруг сорвался с места и исчез в лесной чаще, словно растворился в воздухе. — Что теперь? — воскликнул Пушкин, тревожно озираясь по сторонам. — Ждем, — коротко ответил Жуковский, напряженно вглядываясь в чащу. В лесу воцарилась тишина, нарушаемая лишь щебетом птиц и легким шелестом листьев. Минуты тянулись мучительно долго, наполняя душу тревогой и ожиданием. В голове Бенкендорфа царил хаос. Вампирская жажда, многократно усиленная заточением, затмевала разум, отбрасывая на задний план все мысли. «Кровь… нужна кровь… иначе я сорвусь…» — пульсировало в его сознании, заглушая все остальные чувства. Граф чувствовал, что слабеет, в записях Александра Павловича такое было: «Вампиры теряют силы от голода, от нехватки крови и становятся непредсказуемыми!» Он бежал сквозь лес. «Только кровь… только немного крови… и все пройдет…» — уговаривал он себя, пытаясь подавить нарастающее безумие. Наконец, он почувствовал запах. Слабый, едва уловимый, но такой желанный. Запах диких животных, пасущихся неподалеку. Затаив дыхание, Бенкендорф двинулся на запах, крадучись словно тень. Через несколько минут он увидел их — небольшое стадо оленей, мирно щиплющих траву на опушке леса. Внутри него все заклокотало. Зверь, дремавший до этого момента, проснулся, требуя немедленного удовлетворения. Бенкендорф с трудом сдержал рык, понимая, что любой неосторожный звук может спугнуть добычу. Олени, ничего не подозревая, продолжали спокойно пастись, наслаждаясь теплым солнцем. Бенкендорф выбрал самую слабую особь — молодую косулю, отбившуюся от стада. Он пригнулся к земле и медленно двинулся вперед. Когда он оказался на достаточно близком расстоянии, в голове вспыхнули образы — как он вонзает клыки в мягкую плоть, как пьет теплую, живительную кровь. Рот наполнился слюной. Сердце затрепетало, кровь закипела в венах. Он уже не мог сдерживаться. Яростно выдохнув, Бенкендорф прыгнул, подобно пантере, набрасываясь на свою жертву. Косуля, испугавшись внезапного нападения, взвизгнула и попыталась убежать. Но было поздно. Бенкендорф, обладая нечеловеческой скоростью и силой, настиг ее в несколько прыжков. Он вцепился ей в спину, а после резво запрыгнул и повалил на землю, вонзая клыки в ее шею. Животное дернулось в предсмертной агонии, но Бенкендорф держал ее крепко, не давая вырваться. Кровь хлынула в его рот. Теплая, густая, с легким привкусом железа и дичи. Он пил жадно, с каждым глотком чувствуя как силы возвращаются, как отступает слабость и голод, как отпускает нарастающее безумие. Но вместе с этим приходило и осознание того, что он делает. «Я чудовище… я отнимаю жизнь… я пью кровь невинного существа…» — терзали его мысли, пробиваясь сквозь пелену жажды. Но он не мог остановиться. Вампирская сущность требовала своего, и он был лишь марионеткой в ее руках. Он продолжал пить, словно стремясь утопить в крови все свои сомнения и страхи. Кровь была пьянящей, опьяняющей разум и притупляющей чувства. Но сквозь этот дурман он чувствовал боль — боль животного, умирающего в его руках, боль его собственной души. И все же, несмотря на всю боль и отвращение, он не мог отрицать, что кровь косули была вкусной. Безумно. Насытившись, Бенкендорф отстранился от тела косули, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Он вытер рот тыльной стороной ладони, глядя на свои окровавленные руки. Тяжело дыша, он сделал несколько шагов назад, словно пытаясь отдалиться от содеянного. Холод пронизывал его тело, а сердце сжималось от боли и стыда. А дальше, вдали какой-то странный смех. Бенкендорф едва повернул голову. — Délicieux… Délicieux! — внезапно, как удар молнии, его пронзил знакомый насмешливый голос, тихий и изысканный, звучавший на безупречном французском. — Mais ce n'est rien comparé au sang humain… Бенкендорф замер, распахнув глаза. Он узнал этот голос — голос того, кто отнял у него человеческую жизнь, голос того, кто превратил его в монстра… Медленно обернувшись, он увидел его. Вампир стоял в тени деревьев, сотканный из мрака и безмолвия. Его лицо, как всегда, было скрыто глубоким капюшоном, не позволяя разглядеть ни единой черты. Он размеренно хлопал ему, насмешливо рукоплескал. — Mon cher Alexandre, je suis ravi de te revoir… Он слегка склонил голову в приветствии. Бенкендорф тут же стиснул зубы, сдерживая ярость. — Что ты здесь делаешь? — прорычал он, голос дрожал от ненависти и злости. — Зачем ты явился? — обнажённые клыки выдавали звериные инстинкты. Упырь усмехнулся, и этот звук, как лезвие ножа, полоснул по нервам Бенкендорфа. — Je suis venu admirer ton courage… Ta résistance est admirable… Mais elle est vaine… — Я не позволю тебе диктовать мне свои условия! — взревел Бенкендорф, теряя контроль над собой. Упырь лишь пожал плечами, словно демонстрируя свое безразличие. — Tu te mens à toi-même, Alexandre… Бенкендорф сглотнул, пытаясь подавить нарастающее безумие. Он мог наброситься. Он хотел наброситься! Но зачем?.. Зачем Он опять пришёл сюда? И если пришел… То… Бенкендорф судорожно оглянулся в сторону леса, где находились поэты. Вампир слегка наклонил голову, проявляя интерес. — Боишься за них, Александр Христофорович? — язвительно продолжил он, заставляя закипать. –Un monstre assoiffé de sang… Бенкендорф нахмурился и сжал кулаки. — Только попробуй их тронуть… — ни один мускул не дрогнул. Опять усмешка. — А что, если и трону?.. — В один миг преодолев расстояние, отделяющее его от Бенкендорфа, вампир склонился к его уху, обжигая холодом дыхания. — Что ты сделаешь? — раздалось над ухом. — Что ты сможешь?.. Эти слова оглушили Бенкендорфа. Все его тело пронзила дрожь, а в голове вспыхнули ужасные образы, рисующие кошмарную картину мучений Николая в руках этого чудовища. — Не смей! — Александр свирепел, ведомый инстинктом и ненавистью, он рванулся вперед, пытаясь схватить вампира, но тот, словно тень, скользнул в сторону, избегая его прикосновения. — Alors explique-moi pourquoi tu te prives du sang le plus délicieux? Бенкендорф тяжело выдохнул и сглотнул, сверля взглядом упыря. Вампир усмехнулся, будто прочитав его мысли. — Nicolas… — отозвался он и попал в точку… — Imagine… Sa force… Sa puissance… Son sang… Un nectar divin… Tu ne peux pas résister… — Не смей говорить о нем! — вскричал жандарм. — Pourquoi pas? Tu sais… Je peux t'aider… В этот момент перед глазами возник образ Николая, заимствованный из его кошмарных снов и кратковременных видений. Он кричал, бился в руках вампира, просил о помощи, но он, столп порядка, был бессилен что-либо сделать! Сознание Бенкендорфа словно взорвалось, выпустив на волю всю тьму, копившуюся в его душе. Вампирская сущность полностью подчинила его, лишив разума и воли. — Замолчи! — взревел Бенкендорф, бросаясь на вампира с яростью, превосходящей все. Вся выдержка, все принципы, все обещания — все это мгновенно рухнуло, оставив лишь одно безумное желание — убить! Убить! Убить! Вампир, опешивший от неожиданной ярости Бенкендорфа, отступил. Александр обрушил на своего мучителя град ударов, как одержимый. Ярость ослепляла его, не давая возможности мыслить рационально. Он хотел лишь одного — уничтожить этого вампира, стереть его с лица земли, избавить мир от его гнусного присутствия. Но упырь, отступая, ловко уклонялся от ударов, играясь с ним. Ему это нравилось. Его забавляло… Но в его движениях чувствовалась напряженность, словно он не ожидал такой силы… Граф оказывался сзади, бил, бил с такой неимоверной силой, не чувствуя боли, но этого было мало. Вампир просчитывал движения наперёд. И вдобавок ко всему, он еще и смеялся! Черт! Смеялся над его яростью, над его отчаянием, над его бессилием! Он блокировал удары Бенкендорфа с кажущейся легкостью, изматывая его своей неуловимостью. В один из моментов Бенкендорфу почти удалось сорвать капюшон с головы вампира. Ткань скользнула в его руках, обнажив лишь краешек лица и прядь седых волос, выбившихся из-под капюшона. Упырь вскрикнул и отреагировал мгновенно, отбрасывая его назад с такой силой, что Бенкендорф врезался в дерево, с трудом удержавшись на ногах. В голове запульсировало. Бенкендорф вздёрнул голову и отрывисто продохнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Его глаза округлились от удивления. Когда его пальцы коснулись ткани капюшона, почти сдернув его, в голове словно выстрелом отдалось чужое слово, произнесенное на французском:

«Merde! Вот Дьявол, сейчас сорвёт!»

Он содрогнулся и сжался, стараясь привести дыхание в порядок. Что это? Мысли? Чувства? Или что хуже? Но то были не его мысли… Взгляд скользил по фигуре своего обратителя. Он не двигался, только с интересом наблюдал за ним… И это ещё более пугало… — Почти получилось, — проговорил вампир, поправляя капюшон. — Но не стоит торопиться, mon cher Alexandre. У тебя еще будет возможность увидеть мое лицо… Бенкендорф отчетливо ощутил, как от него исходит слабая волна страха, быстро подавленная и скрытая под маской безразличия. Это ощущение было настолько отчетливым и реальным, что он не мог его игнорировать. — Что это…? Ты боишься? — хрипло отозвался Бенкендорф. Да, он чувствовал, что вампир что-то скрывает, что за его самоуверенностью прячется какая-то тайна. И эта тайна, словно магнит, притягивала его, заставляя идти напролом… До этого момента он был настолько поглощен яростью и ненавистью, что не замечал ничего вокруг. Но сейчас, когда ярость немного утихла, он отчетливо почувствовал, как от его создателя исходят волны тревоги и опасения. Вампир на мгновение замер, словно пропустив его слова мимо ушей. — Боюсь? — переспросил вампир с напускной небрежностью. — Не смеши меня, Александр. Я лишь испытываю легкое любопытство. — Не лги мне! Ты боишься того, что я узнаю! Это было странно и непонятно. Почему вампир, обладающий огромной силой и многовековым опытом, должен бояться его. Упырь в один прыжок оказался рядом, не касаясь его. Тогда Бенкендорф подорвался с места и попытался, хоть что-то сделать. — Твоя проницательность меня поражает, Бенкендорф… — прозвучал тихий, но зловещий голос. Вампир словно играл с ним, наслаждаясь его яростью и отчаянием. В один момент он отбросил жандарма в сторону с такой силой, что граф не устоял на ногах и рухнул на землю. Вампир сделал паузу, словно подбирая слова. — В тебе открылась интересная особенность, Александр Христофорович… Можно сказать даже дар… Я наблюдал за тобой и за ней очень долго. Не дослушав, Бенкендорф, послушный инстинктам и ненависти, подорвался с места и вцепился в грудь вампира. Он попытался сорвать капюшон, с жаждой увидеть лицо своего мучителя. К удивлению Бенкендорфа, вампир не стал сопротивляться. Он словно намеренно дал ему возможность почувствовать вкус победы, подразнить надеждой. Рука Бенкендорфа коснулась капюшона, готовая сорвать его, но вампир перехватил его запястье, сжимая его с такой силой, что кости, казалось, вот-вот захрустят. — И что ж? Тебя именно это пугает? — с издёвкой спросил Бенкендорф, сквозь боль выдавливая слабую улыбку. — Нисколько. — отчеканил упырь как-то даже мягко. — Ты чувствуешь эмоции и обрывки мыслей. У тебя невероятно развита интуиция. Для новорожденного вампира это… весьма необычно… Я восхищён… Бенкендорф с недоумением смотрел на вампира, пытаясь понять, что кроется за его странными словами. — О чем ты говоришь? — хрипло спросил Бенкендорф, чувствуя, как его тело пронзает боль. — Какие еще способности? — Особенный ты, Александр Христофорович, и способности в тебе проявляются сполна… — упырь опять смеялся. — Неужели ты не понимаешь? Граф нахмурился, пытаясь отбросить нахлынувшие эмоции и сосредоточиться. Вампир слегка наклонил голову, словно рассматривая его. — Ты всегда был особенным, Бенкендорф, — заявил он. — Даже когда был человеком. Ты всегда чувствовал чужую боль, чужие страхи, чужие надежды… У тебя всегда была развита интуиция, позволяющая видеть то, что скрыто от других… А сейчас твоя особенность раскрылась ещё больше… — И что теперь? — спросил Бенкендорф, чувствуя, как в его голове начинает складываться какой-то пазл. — Ты хочешь сказать, что у вампиров есть способности? Вампир улыбнулся, и эта улыбка показалась Бенкендорфу жуткой и зловещей. — У некоторых, — ответил вампир. — Но не у всех. И у тебя, мой дорогой Александр… Думаю, ты сможешь ими воспользоваться рассудительно… Это может сделать тебя ещё более сильным…

***

Заснеженная сибирская глушь дышала морозным воздухом, проникающим сквозь щели убогой избы. Внутри, скромно обставленной, лишь тусклый свет лучины отбрасывал дрожащие тени на бревенчатые стены. Иван Пущин, осужденный декабрист, сидел за грубым деревянным столом, склонившись над потрепанной книгой. Его лицо, отмеченное печатью лишений и суровой жизни, выражало сосредоточенность и тихую печаль. Вдруг, дверь распахнулась, впуская вихрь снега и двух одетых в тулупы жандармов. Их появление в столь отдаленном уголке было столь же неожиданным, сколь и зловещим. Пущин поднял голову, отложив книгу. Во взгляде его не было страха, лишь усталость и готовность к любому повороту судьбы. — Иван Иванович Пущин? — произнес один из жандармов, его голос звучал грубо и бесцеремонно. — Я, — спокойно ответил Пущин, не вставая из-за стола. — Приказ из Петербурга, — продолжил жандарм, доставая запечатанный пакет. — Высочайшим повелением государя императора Николая Павловича вы освобождены от каторжных работ и дальнейшей ссылки. Вам дозволено вернуться в Европейскую Россию. В глазах Пущина мелькнуло удивление, смешанное с недоверием. Слишком долго он ждал этого момента, чтобы поверить в его реальность. — Освобожден? — переспросил Пущин, словно боясь, что ослышался. — Так точно, — подтвердил жандарм, протягивая ему пакет. — Вот указ. Пущин взял пакет дрожащими руками и вскрыл его. Беглыми глазами он пробежал текст указа, силясь осознать смысл написанного. «Свободен?» — мысль пронзила его сознание, будто луч света, пробивающийся сквозь густую тьму. Он смотрел на чужие, казенные буквы, и сердце его бешено колотилось. — Свободен… — прошептал он, и на его глазах выступили слезы. — Неужели это правда? Но радость, как робкий цветок, пробивающийся сквозь каменистую почву, тут же была омрачена тревогой. Слишком долго он провел вдали от дома, слишком много воды утекло с тех пор, как он простился с друзьями и родными. «Что ждет меня в Петербурге? — думал Пущин. — Кто из моих товарищей по декабрьскому восстанию остался в живых? Кто смог пережить годы каторги и ссылки, кто сохранил веру в идеалы свободы и справедливости?» Сердце болезненно сжалось при мысли о Пушкине. «Что стало с Сашей, с его гениальным поэтом, с его вольнолюбивой душой? Удалось ли ему сохранить свой талант, не сломаться под гнетом цензуры и подозрительности?» И Данзас… «Верный друг, всегда готовый прийти на помощь. Как сложилась его судьба? Остался ли он верен своим принципам, или обстоятельства заставили его изменить своим идеалам?» Мысли о них, о друзьях, о родных, переполняли его душу. Он представлял себе их лица, их голоса, их улыбки, и слезы невольно навернулись на глаза. «Что происходит в Петербурге? Как изменился город за этот год? Какие новые веяния, какие новые идеи захватили умы его жителей?» Он вспоминал шумные литературные салоны, бурные дискуссии о политике и искусстве, вольный дух свободы, царивший в городе. «Сохранилось ли что-нибудь из этого? Или Петербург превратился в серый, безликий город, где страх и подозрительность заменили свободу мысли и слова?» Тревога за родных, за друзей, за судьбу России терзала его душу, омрачая радость освобождения. Он понимал, что возвращается не в тот мир, который покинул. Что его ждет много испытаний и разочарований. Но вместе с тревогой в нем росла и надежда. «Надеюсь, я смогу вновь обрести свое место в жизни, смогу быть полезным своей стране, смогу внести свой вклад в борьбу за свободу и справедливость.» — Собирайтесь, — прервал его размышления второй жандарм. — Мы должны немедленно выехать. Пущин молча кивнул и встал из-за стола. Он окинул взглядом свою скромную обитель, ставшую ему домом на этот долгий, казавшийся вечностью, год. Здесь он читал, писал, молился, мечтал о свободе. И вот, этот момент настал. Иван вышел из избы, сопровождаемый жандармами. Морозный воздух обжег его лицо, словно напоминая о суровых условиях, которые ему пришлось пережить. — Прошу прощения… А неизвестна причина…? — хотя какой смысл спрашивать, подумал Пущин. Главное, что свободен! — Попросили за Вас, Иван Иванович. Кто? Пушкин? Данзас? Жуковский? Все трое? Ай, да неважно! Главное, что в Петербург дозволили вернуться!