Запах Ванили, смешанный с Кровью...

Шаги Николая отдавались гулким эхом, подчеркивая звенящую тишину, которая, казалось, сгустилась вокруг него, словно зловещая тень. Обычно уверенные и властные, его шаги сейчас были нервными, сбивчивыми, отражая бурю, бушующую в его душе. «Где граф Бенкендорф?» — вопрос, брошенный одним из приближенных, вонзился в его сознание, как осколок льда. Бенкендорф… «На минеральных водах, лечится от усталости,» — ответил он, стараясь вложить в голос сталь, скрыть за маской Императорской невозмутимости клубок страха и вины, терзавший его изнутри. Ложь. Тяжелая, неуклюжая, но жизненно необходимая. Нельзя, чтобы кто-то узнал правду. Николай опустился в кресло, обитое бордовым бархатом, надеясь найти хоть какое-то подобие утешения. Но пламя в камине, бросающее пляшущие тени на стены, не согревало. Холод проникал глубоко в кости, пронизывал душу. Бедный Бенкендорф… На что я его обрек? «Как он там? Что происходит?» — вопросы сверлили его мозг. Он доверил судьбу Бенкендорфа Жуковскому, своему другу, своему наставнику, человеку чести и ума. «Он понимает, насколько это опасно? Сможет ли он сдержать Бенкендорфа, если тот сорвется? Что, если Бенкендорф уже нашел способ обойти его защиту? Что, если он уже добрался до Пушкина и Данзаса?» Николай с трудом сглотнул. Он помнил клятву Бенкендорфа, вырванную из его уст с неимоверным усилием: «Ваше Величество, я не причиню никому вреда…» Дворяне и служащие замечали отсутствие Бенкендорфа, задавали вопросы, проявляли беспокойство. Они его ищут… Они чувствуют неладное… Он должен был успокоить их, отвести подозрения. Если слухи просочатся наружу, начнется паника! «Я отпустил его в отпуск, — заявил он с твердостью в голосе, — Поправить здоровье на минеральных водах. Он переутомился, служа Отечеству.» Но сам он покоя найти не мог. Мне нужно ехать к Жуковскому. Я должен увидеть Бенкендорфа, убедиться, что он еще в здравом уме… Или мне придется сделать то, что я должен был сделать с самого начала? Уничтожить его, пока он не уничтожил нас всех. Жена с детьми в Гатчине… Пусть так. Здесь слишком опасно. Я не могу рисковать ими.

***

Сил не было. Бенкендорф тяжело дышал, тело наливалось свинцом. Промедление… Тут же молниеносная хватка упыря сдавила горло, перекрывая доступ кислорода. Земля вдавилась в спину, не давая опоры. Граф вздернул голову, шипя сквозь зубы, чувствуя, как его клыки вытягиваются, становясь гораздо длиннее, гораздо опаснее. Предательское проявление вампирской сущности. Вампир лишь посмеялся, его холодные руки цепко, без колебаний держали Бенкендорфа, не давая ни единого шанса выпутаться. — Alexandre Christoforovitch, vous voulez tout savoir? Alors, mon cher, je vais entrouvrir le rideau du mystère… Бенкендорф отчаянно пытался вырваться, вдохнуть воздух, вернуть контроль над своим телом. Но силы, как назло, иссякли. Подло, как всегда, в самый ответственный момент! Рука вампира снова обожгла льдом, Бенкендорф содрогнулся, сознание будто покинуло тело, перенеслось в другое время, в другое место: Он увидел Александра Первого… Не Императора-Триумфатора, победителя Наполеона, а измученного, испуганного человека, мечущегося по залам Дворца. — Они… Они повсюду. Я чувствую их. Дышат в спину, крадутся в тенях… — судорожно бормочет, перелистывая страницы, записывая — чернила растекаются кляксами по бумаге, рука трясётся, а зубы стучат. Дрожь прошибает тело бедного Императора. Он лепечет что-то о чудовищах, о Клинке, о надвигающейся тьме. Лихорадочно делает записи, перелистывает страницы старинных книг, словно ищет спасение в забытых словах. — Клинок… Клинок… Где ты, проклятый Клинок? Россия в опасности! Романовы в опасности! Бенкендорф видит его со стороны, но ощущает каждую его эмоцию, слышит каждое его слово. Страх, отчаяние, надежда, снова страх… Все смешалось в клубок безумия. — Они охотятся на меня. Знают, что я что-то знаю. Что я ищу… Страшно. Ужасно страшно! Но я не сдамся. Не имею права! Внезапно, видение сменилось. Бенкендорф не успел даже обдумать. Таганрог. Ночь. Ноябрь. Ледяной ветер рвал на части последние остатки тепла, пронизывая Александра Павловича до костей. Он бежал по кривым, изрытым ухабами улицам, молясь лишь об одном — успеть. «Карета… Перевернута… Они… Они сожгли моих людей!» Страх выжигал все другие чувства. Он чувствовал их, преследователей… — Клинок Узурпатора… Где он, Александр Павлович? Скажи нам! Позади голос. «Нельзя… Нельзя сдаваться… Россия… Они не должны узнать о ней…» Александр оглядывается. Наверное, зря… — Я не знаю! Сзади слышался смех. Зловещий, издевательский… Они играли с ним, давая ложную надежду на спасение, чтобы потом с наслаждением разорвать ее в клочья… «Сколько еще? Сколько еще я смогу продержаться?» Мысли Александра Павловича раз за разом пробивали самого жандарма. Какой же страх внутри него! Тени сгущались вокруг Императора. Через несколько мгновений он споткнулся, упал, распластавшись на холодной мостовой. Вампир настиг его быстрее и набросился, придавил к земле, лишая возможности двигаться. «Нет… Только не сейчас… Я не должен умереть так…!» Александр Павлович отчаянно сопротивляется, пытаясь вырваться из смертельной хватки. Но силы неравны… — Ты много знаешь о нас, Александр Павлович. Слишком… Но о Клинке Узурпатора ты, похоже, ничего не знаешь. Совсем ничего. Неужели ты настолько глуп? Или же ты просто упрямый лжец?.. Упырь наклоняется ближе. Его лицо, искаженное злобой и голодом, кажется, становится для Императора воплощением кошмара… Император противиться, молчит, сжимая челюсти от брезгливости. И от страха. А после вдруг замирает. Его зрачки сужаются, а взгляд, казалось, пронзает вампира насквозь. Что он видит? Бенкендорф попытался разглядеть в лице Александра хоть какую-то подсказку, но все было тщетно. Лишь бездонный ужас, заполнивший его взгляд, говорил о том, что произошла некая непоправимая катастрофа. — Не может быть… — слышит подорванный голос Александра Павловича сквозь пелену. — Граф… Ты?! Глаза наполненные ужасом пробивают наотмашь. А после кровь… Её очень много. Мгновение — и боль пронзает шею. Острые клыки вонзаются в плоть Императора, выпивая жизнь, разум, память. — Немец проклятый… — последние, что удается разобрать. Голос Александра Павловича слабеет, глаза закатываются, а сознание меркнет… Тут же видение оборвалось, будто вампир не захотел показывать продолжение. Бенкендорф схватил воздух. Тело вовсе обмякло, подобно тряпичной кукле, лишенной костей. Паралич сковал, не давая пошевелиться. Он лежал на холодной земле, пытаясь прийти в себя. В голове бушевала буря мыслей, воспоминаний, эмоций. Страх, ярость, отчаяние, ненависть — все смешалось… «Я должен встать… Должен… Они в опасности…» Но тело не слушалось. — Немец… — едва ли процедил жандарм и услышал усмешку. У упыря в глазах плясали отблески коварного торжества, наслаждения чужой болью. — Ты — немец… Граф… — а, стало быть, приближенный ко Двору! Предатель! — По роду, да, немец… — подтверждение дошло до Александра. — Как и ты. — кивнул упырь. — Ты же… Бенкендорф! Немцы служили Романовым и служат до сих пор… Верно? Или ты забыл свои корни, Alexander von Benckendorff? Он ухмыльнулся, глядя на беспомощного Бенкендорфа, которого колотила дрожь: — Как видишь, Александр, — прошипел он, его голос зазвучал тихо. — Я всегда добьюсь своего. Твой Император умер от моих рук, потому что много знал… Пришлось заставить его замолчать… И в этих словах, словно яд, содержался намек. Вампир знал о его службе, о долге перед Романовыми. Он знал, как ранить его больнее всего… Бенкендорф стиснул зубы, стараясь подавить дрожь ярости, которая охватила его. Но он был бессилен. Паралич сковал его тело, а упырь возвышался над ним, лишенный сострадания. «Я должен… Я должен остановить его…» Но как? Как он может что-то сделать, когда он даже не может пошевелиться? — Но не расстраивайся, — продолжил он почти ласково, напускно ласково. — Тебе будет еще интереснее терзаться мыслями о его брате, Николае. Ведь до него я доберусь точно так же, как и до Александра. И ты ничего не сможешь сделать. Ни-че-го. Он наклонился еще ниже, его лицо почти коснулось лица Бенкендорфа. Он бы с радостью сорвал капюшон с головы этого чудовища, чтобы увидеть его истинное лицо, но тело было сковано. Александр с ужасом подумал, что у этого вампира тоже есть… Способности, позволяющие ему контролировать разум и тело других? Уже не раз он его так воспоминаниями пропитывает… А после глумится над обессиленным… — Ты будешь лишь наблюдать, как умирает твой мир. Как умирает Россия. Как гибнут те, кому ты присягнул на верность. Как умирает Nicolas… — проговорил почти у самого уха графа. — Однако, возможно, что ты сам вонзишь клыки в его шею. Бенкендорф попытался подорваться с места, но лишь слабо дёрнулся, что еще больше раззадорило упыря. Он вмиг отпрянул и его силуэт растаял. Лишь его слова, словно ядовитые стрелы, продолжали пронзать сердце Бенкендорфа. «Нет… Я не позволю себе и ему… Я найду способ… Я должен…» Он лежал на земле, парализованный, беспомощный, проклятый. И в его разуме эхом отдавались слова немца: «Ты будешь лишь наблюдать… Ты ничего не сможешь сделать…»

***

Резкая боль пронзила виски, заставляя поморщиться. Мир вокруг был размытым, нечетким. Бенкендорф попытался пошевелиться, но тело отзывалось лишь тупой, ноющей болью. Где он? Что произошло? Сознание возвращалось медленно. Он смутно помнил лес, мрак, ветер… И вампира. Он открыл глаза. Полумрак небольшого дома. Жуковский. Он сидел рядом, на табурете. «Жуковский… Значит, он не добрался до них…» Но что-то было не так. В глазах Жуковского плескалось нечто большее, чем просто тревога. Испуг? Разочарование? Недоумение? И только тогда Бенкендорф осознал, что находится за решёткой. Железные прутья, грубо сколоченные и прочно вмурованные в стену, ограничивали его свободу. Он был в клетке. Снова. «Что я наделал? Что случилось?» Жандарм распахнул глаза. Он на кого-то напал? Он попытался встать, но тело не слушалось. И тут он почувствовал. Острые, непривычно длинные клыки упирались в нижнюю губу. Он провел рукой по лицу, и пальцы коснулись острых кончиков. Вампирские клыки. Они не втягивались обратно… Жуковский встрепенулся, в его глазах вспыхнул тревожный огонек. — Александр Христофорович, что с Вами? — спросил он, его голос дрожал. — Как Вы себя чувствуете? Бенкендорф молчал. Воспоминания разлетались в разные стороны, не складываясь в единую картину. — Я… я не понимаю, что происходит, — прошептал он, его голос прозвучал хрипло и странно. — Я помню vampire… опасность… Но… Я не помню ничего больше… Скажите мне, Василий Андреевич… Что случилось? Поэт устало вздохнул и припустил голову, подходя к клетке. — Боюсь, Вам это не понравится, Александр Христофорович, — произнес он. — Вы выбежали к нам… С нечеловеческой скоростью и силой. Шипя и крича. Говорили что-то о мучителе… о вампире… О Николае Павловиче… Бенкендорф вздрогнул. Николай… — Вы шипели и бросались на нас, граф, — продолжал Жуковский, глядя на Бенкендорфа с болью. — Хватали нас троих в охапку, тащили куда-то… С такой силой, что я думал, Вы сломаете нам кости. И вскоре понесли к дому. А добравшись, просто упали… Память начала постепенно восстанавливаться. Он вспомнил, как несся сквозь лес, как кричал о помощи, как хватал Жуковского, Пушкина и Данзаса, пытаясь спасти их. Боясь, что то чудовище доберётся до них. Но, видимо, со стороны всё выглядело иначе. Они видели не спасителя, а зверя, потерявшего контроль над собой. Они видели искаженное лицо, обнаженные клыки, безумный взгляд… Это не могло не напугать. Он сам бы испугался. Бенкендорф прижал ладони к лицу, пытаясь скрыть стыд и отчаяние. В голове вспыхнула болезненная вспышка воспоминания. «Александр Христофорович, не вздумайте!» — воспоминание пронзило сознание. Крик Жуковского, тщетные попытки его остановить. Он вспомнил, как Пушкин, в порыве раздражения и испуга, сказал ему что-то невпопад, что-то дерзкое и неуместное. И это вызвало в нём вспышку неконтролируемой ярости. Он, тогда, схватил поэта, поднял его над землей, его пальцы сжали горло молодого гения. Бенкендорф видел ужас в глазах Пушкина, видел, как он в панике пытается выпутаться из его рук, крича и барахтая ногами, стараясь найти опору. Навалилась вина.Он напугал их до смерти… Жандарм опустил голову, стыдясь смотреть в глаза Жуковскому. — Простите меня, Василий Андреевич, — прошептал он, его голос дрожал от волнения. — Простите меня… Я не хотел. Я не знаю, что на меня нашло… Я… не чудовище… Я клянусь вам… Я хотел спасти вас… Это все Он… — Кто «Он», Александр? — спросил Жуковский тихо. Бенкендорф поднял голову и посмотрел на поэта. — Тот вампир… Мой обратитель… И убийца дворян. Он был рядом. Я чувствую его. Он выжидал… Граф замолк, а от Жуковского изошла аура какого-то сочувствия и страха, больше, конечно, недоумения и тревоги. Бенкендорф сжал губы в тонкую линию. Вампир оказался прав. Он действительно чувствовал чужие эмоции, как свои собственные. Это было жутко, неестественно, но это было правдой. Но… Надо было удостовериться. Жандарм всё-таки, не без труда, но поднялся с кровати и миновал расстояние до решётки. — Василий Андреевич, позвольте… Позвольте мне коснуться вас… — он протянул руку к Жуковскому, прося о разрешении, о доверии. Поэт лишь вскинул бровь, выражая сомнение и нерешительность. — Позвольте мне коснуться вас, — повторил Бенкендорф, стараясь говорить ровным голосом, хотя внутри него все кипело от страха и тревоги. — Я должен проверить кое-что… Это важно. — Что, Александр Христофорович? — не мог не задать вопрос поэт. Бенкендорф заколебался. Как объяснить ему то, что он сам до конца не понимает? — Вампир говорил… — начал он, запинаясь. — Он сказал, что теперь… Что теперь у меня есть некие… Способности. Жуковский нахмурился, его взгляд стал более пристальным: — Способности? Какие способности? Что он имел в виду? Дар какой? — засыпал вопросами поэт. Бенкендорф пожал плечами, не зная, как подобрать слова. — Можно сказать и так… Дар. Или проклятие. Я не знаю. Я чувствую… Я чувствую чужие эмоции. Словно они мои собственные. И я хочу проверить… Правда ли это. Поэт замолчал, обдумывая его слова. Он смотрел на Бенкендорфа с сомнением, с тревогой, но в его глазах было и сочувствие, и доверие. Сделав глубокий вдох, Жуковский медленно протянул руку. Бенкендорф осторожно коснулся протянутой руки, прикрыв глаза, и спокойно вздохнул, пытаясь унять дрожь. Каскад чужих эмоций нахлынул, грозясь утопить его, и без того, разбитое сознание. Страх — липкий, холодный, пронизывающий до костей. Первое, что достигло его через биение сердца поэта. Недоумение — болезненный вопрос, застрявший в горле, не находя ответа. Сочувствие — теплое, искреннее, похожее на спасительный огонь в кромешной тьме. Но помимо этого… Мысли… «Александр… Бедный Александр… Что с ним случилось? Как такое могло произойти?» Обрывки мыслей ранили сознание Бенкендорфа. Он слышал голос Жуковского, но не слова, а отголоски чувств, стоящих за ними. «Надеюсь, он не потеряет себя… Не превратится в чудовище… Я должен помочь ему… Чем угодно…» Чувство долга. Сильное, непреклонное, заставляющее его оставаться рядом, несмотря на страх и сомнения. «Пушкин… Данзас… Они испуганы… Я должен защитить их… И Александра тоже…» Тревога за друзей, за их безопасность. Жандарм чувствовал, как Жуковский переживает за них, боится, что он может причинить им вред. «Он говорил о Николае… Что это значит? Что ему угрожает опасность?» Беспокойство за Императора. Он помнил слова Бенкендорфа о надвигающейся угрозе, о том, что вампиры охотятся за Романовыми. «Клинок Узурпатора… Что это?» Любопытство. Желание понять, разобраться в происходящем, докопаться до истины. И, самое главное… Вера. Непоколебимая, нерушимая вера в Александра. Жуковский верил в его благородство, в его честность, в его силу воли. Поэт верил, что он сможет справиться с тьмой, что он не поддастся искушению, что он останется человеком, несмотря ни на что… Граф шатнулся. Дыхание сбилось, в глазах потемнело. — Слишком много… — прохрипел он, хватая ртом воздух. — Я… Я чувствую все… Твой страх… Твою тревогу… Твою… Верность… Тишина повисла в воздухе, напряженная и давящая. Жуковский молчал, потрясенный словами Бенкендорфа. То, что он сейчас услышал, превосходило все его самые смелые предположения. — Бенкендорф, ты прочёл меня… Как открытую книгу… — немного даже боязливо отозвался поэт. В его взгляде читалось удивление, смешанное с тревогой и суеверным ужасом. Граф поднял глаза и едва выдавил улыбку. Измученную, правда. — Я не знаю, как это объяснить, Василий Андреевич. Это… как будто я был внутри вашей головы. Я слышал мысли, чувствовал эмоции… Жуковский отступил на шаг. — Вампиры… — проговорил Жуковский изумлённо, словно обращаясь к самому себе. — Они действительно удивительные существа…

***

В Зимнем Дворце привычно кипела жизнь, но сегодня Николай ощущал ее особенно остро. Он сидел за массивным столом, заваленным бумагами, и механически перебирал документы, пытаясь сосредоточиться на государственных делах, но мысли его были далеко. Прошло пару дней. Адъютанты сновали туда-сюда, неся стопки бумаг, секретари торопливо что-то записывали, а в воздухе витала привычная атмосфера власти и порядка. Но чего-то не хватало… Вернее кого-то, безумно не хватало Александра Христофоровича. Николай отчаянно старался не думать о Бенкендорфе, отогнать от себя тревожные мысли, но образ преданного слуги преследовал его повсюду. Это сводило с ума… Вошел адъютант, четко отчеканив приветствие. — Ваше Императорское Величество, позвольте доложить. Иван Пущин следует в Петербург под конвоем по Вашему приказу. Николай кивнул, не поднимая глаз от бумаг. — Хорошо, — сухо ответил он, делая пометку на полях отчета о состоянии государственных финансов. — Проследите, чтобы с ним обращались достойно. Адъютант поклонился и замер в ожидании. Николай тяжело вздохнул и поднял голову. — Что еще? — Ваше Величество, позвольте доложить о ситуации в губерниях. Убийства прекратились. Дворянство и население вздохнули спокойно. Услышав это, Николай невольно выдохнул с облегчением. Хоть что-то хорошее. Но… Не может ли это значить, что тот вампир, о котором твердил Бенкендорф переключил внимание на что-то другое? Либо… Он что-то ждет? Или затаился? Всё равно расслабляться рано. — Хорошо, — произнес он, стараясь придать голосу твердость. — Усилить патрулирование в ночное время. И держать меня в курсе любых изменений. Адъютант вышел, а Николай вновь погрузился в чтение. Он пытался сосредоточиться на цифрах, на фактах, на проблемах государства, но мысли о Бенкендорфе возвращались вновь и вновь. — Я так с ума сойду… — процедил сквозь зубы и поднялся из-за стола. Он решил пройтись, надеясь хоть как-то заглушить мысли. Но только стоило выйти в сад, Романов услышал перешептывания за своей спиной. Слуги и придворные переговаривались вполголоса, бросая косые взгляды в его сторону. Он сразу понял, о ком они судачат. О Бенкендорфе. Его внезапное исчезновение не могло остаться незамеченным. Гнев вспыхнул в нем. Он терпеть не мог сплетни, интриги и пустое пересуживание. Резко обернувшись, Николай окинул их взглядом — заметил лишь испуг и смущение. Они тут же замолчали, опустив глаза в пол. — Что здесь происходит? — вопрос был задан ледяным тоном. — Мне послышалось, или вы обсуждаете государственные дела в мое отсутствие? Тишина стала еще более гнетущей. Никто не осмеливался поднять голову, никто не решался произнести ни слова. — Полагаю, все вы в курсе, что граф Бенкендорф находится в отпуске, — тогда продолжал Николай Павлович. — Он отправился на лечение, чтобы восстановить силы после долгих лет верной службы Отечеству. И я не потерплю, чтобы мои слуги занимались сплетнями и распространяли ложные слухи о его здоровье и местонахождении! Он сделал паузу, давая им понять серьезность своих слов. — Вернитесь к своим обязанностям, — приказал он, его голос не терпел возражений. — И помните, что здесь, в Зимнем Дворце, не место для пустословия и интриг. Здесь служат России! Николай сжал кулаки до побеления костяшек. Он понимал, что одними приказами и угрозами не решить проблему. Слухи будут продолжать распространяться, подозрения будут расти, и рано или поздно правда выплывет наружу… Но этого нельзя было допустить! Ни в коем случае! Бессилие пугало его больше всего. Что он мог сделать? Вопросы крутились в голове: смог ли Бенкендорф совладать с собой? Обуздать жажду или уже всех загрыз…?

***

Прошло несколько дней. И всё кардинально изменилось… После той охоты, Бенкендорф закрылся в себе, больше не выходил. Это насторожило поэтов. Бенкендорф объяснялся тем, что не хочет подвергать их опасности. С каждым днем клетка становилась для Бенкендорфа не просто тюрьмой, но и убежищем, единственным местом, где он мог чувствовать себя в относительной безопасности. Ночи, наполненные кошмарами и терзаниями, сменялись днями, полными молчаливого страха. Он спал, спал почти всегда — просыпался только ночью… Жуковский лишь вскидывал брови: вампиры не спят. Почему тогда граф спит? Может от голода? Такого в записях Александра Павловича не было. Александр перестал есть, пытаясь уморить в себе зверя, но голод лишь терзал его изнутри, разжигая инстинкты. — Это мерзко! Я не могу! Единственной отдушиной остался табак, он курил беспрестанно, пытаясь забыться в густом дыму, отогнать от себя страшные мысли. Жандарм просил их держаться от него подальше, просил оставить его в покое, отгоняя их рычанием и шипением, словно пытаясь напугать, оттолкнуть от себя. Эта перемена глубоко тревожила Жуковского, Пушкина и Данзаса. Они видели, как медленно угасает некогда сильный и неприступный шеф жандармов. — Что с ним происходит? — Что тогда случилось в лесу? — Он постоянно твердит о вампире, о его обратителе… Мучается. Данзас был прекрасным охотником. Он, привыкший действовать, не мог просто сидеть сложа руки и смотреть, как Бенкендорф себя уничтожает. Константин стал убивать дичь и приносить её к клетке, надеясь, что запах крови и свежего мяса разбудит в Бенкендорфе инстинкты и заставит его утолить жажду. Но тот даже не притрагивался к добыче, лишь отворачивался, сжимая зубы и стараясь не смотреть на кровь. — Граф, Вам нужно поесть… На эту фразу Александр Христофорович лишь прожигал взглядом бедного офицера и отказывался. Пушкин язвительный и насмешливый, стал более спокойным и сочувствующим к Бенкендорфу. Он видел его страдания, его внутреннюю борьбу, и это не могло не вызвать в нем сожеления. Он перестал подшучивать над ним, стараясь говорить с ним мягко и участливо, но Бенкендорф лишь отмахивался от него, просил оставить его в покое. — Мне не нужны ваши стишки, писака! Они для меня комом в горле стоят! — рычал на поэта жандарм. Жуковский кружил вокруг клетки, пытаясь разговорить Бенкендорфа, узнать, что его тревожит, поддержать его морально. Попробовать развить способности Александра Христофоровича, но жандарм не хотел. Он боялся. — Уйдите! — кричал он, голос звучал хрипло и безумно. — Оставьте меня одного! Просто уходите! Но больше всего Бенкендорф боялся за Императора. Он просил написать ему письмо. Умолял написать Императору. Хотел видеть Его Величество. — Николай в опасности! — выкрикивал он, как в бреду. — Ему нельзя доверять никому! Жуковский понимал, что дальше так продолжаться не может. Он должен был обратиться за помощью к Императору, раскрыть ему правду, попросить его приехать и поговорить с Бенкендорфом. С тяжелым сердцем Жуковский сел за стол и взялся за перо. Он написал Николаю Павловичу письмо, в котором подробно описал состояние Бенкендорфа, рассказал о его страхах и опасениях, и умолял его приехать и поговорить с ним.

***

Вечер опустился на Дворец. Николай, сидя за своим рабочим столом, пытался сосредоточиться на отчете о строительстве новых дорог, но мысли его то и дело возвращались к дому, где томился Бенкендорф. Тревога за Александра терзала его сердце, как острый кинжал. Он пытался убедить себя, что все в порядке, что Жуковский присматривает за ним… Что учит контролировать свою жажду. Но голос разума был слаб и неубедителен. Внезапно, дверь распахнулась, и в кабинет вошел посыльный, вытянувшись в струнку и четко доложив: — Ваше Императорское Величество, письмо от Василия Андреевича Жуковского. Срочное. Романов подскочил. Письмо от Жуковского? Что-то случилось? Сердце бешено заколотилось в груди, предчувствуя недоброе. — Дайте его сюда! — приказал он, протягивая руку. Посыльный, побледнев от его тона, быстро передал ему письмо и выскочил из кабинета, опасаясь навлечь на себя гнев Императора. Николай дрожащими руками вскрыл конверт и быстро пробежал глазами по строчкам письма.

«Ваше Императорское Величество!

С непоколебимой преданностью и глубочайшей тревогой осмеливаюсь обратиться к Вам в столь непростое время. Перо мое дрожит, ибо слова, которые я собираюсь изложить, наполнены горечью и страхом, и касаются судьбы человека, преданного Вам всем сердцем, — графа Александра Христофоровича Бенкендорфа.

Я пишу Вам, Ваше Величество, с чувством долга, которое не позволяет мне молчать, и с надеждой, что Вы, как мудрый правитель и верный друг, сможете найти решение в сложившейся ситуации. Не скрою, я долго колебался, прежде чем решиться на этот шаг, понимая, насколько деликатен вопрос и какую ответственность я беру на себя, тревожа Вас.

Но молчать более невозможно. Александр Христофорович, Ваш верный слуга находится в крайне тяжелом состоянии. События последних дней повергли его в глубокий мрак, и я боюсь, что он медленно, но верно приближается к пропасти.

Все началось несколько дней назад, после одной из наших охотничьих вылазок. Александр Христофорович был полон энергии, однако после с ним произошла резкая перемена. Он словно с цепи сорвался, кричал о покойном Императоре Александре Павловиче, о Вас, бился, будто стараясь спасти. Он рассказал нам о встрече с существом, которое он называет своим обратителем. О нем, Ваше Величество, он уже упоминал ранее.

Что именно этот монстр поведал Александру Христофоровичу, я не знаю, но слова эти словно отравили его разум. С тех пор он перестал есть и спать, заперся в клетке. Он твердит лишь о вампире и о неминуемой опасности, угрожающей Вам, Ваше Величество.

Он перестал выходить на охоту, хотя я уверен, что голод терзает его. Генерал стал молчалив, замкнулся в себе, и лишь клубы табачного дыма, вырывающиеся из-под прутьев клетки, напоминают нам о его существовании. Я боюсь, что, лишенный возможности утолять жажду, Александр Христофорович озвереет, потеряет контроль над собой и превратится в неуправляемое чудовище…

Мы пытались поговорить с ним, успокоить его, убедить его поесть, но все наши усилия тщетны. Он отталкивает нас, рычит и шипит, словно боится, что мы причиним ему вред. И больше всего на свете он боится за Вас, Ваше Величество. Он убежден, что Вам угрожает смертельная опасность.

Он умоляет нас написать Вам, просит передать Вам, что он должен с Вами поговорить, что только Вам он может раскрыть все тайны, которые узнал, и предупредить о грядущей угрозе. Он уверен, что Вам нельзя доверять никому, что вокруг Вас плетутся интриги и заговоры, он всем своим сердцем желает Вас спасти.

Ваше Величество, мое сердце разрывается от боли и бессилия. Я боюсь, что, если мы не предпримем что-то немедленно, мы потеряем графа навсегда.

Поэтому, осмелюсь просить Вас о милости. Если это возможно, прошу Вас, Ваше Величество, найдите время, чтобы приехать к нам и поговорить с Александром Христофоровичем. Я верю, что Ваше присутствие, Ваша мудрость и Ваша сила духа смогут помочь ему справиться с тьмой, которая его терзает.

Я понимаю, что Ваше время драгоценно, и что государственные дела требуют Вашего постоянного внимания. Но я уверен, что судьба Александра Христофоровича, Вашего верного слуги и преданного друга, не менее важна для Вас, чем любые политические интриги.

Ваше Величество, я не знаю, что случится, если Вы не приедете. Я боюсь, что Бенкендорф сломается, что его захлестнет тьма и он потеряет рассудок. Я боюсь, что он станет тем, кого мы все так боимся… Мне не хочется идти на крайние меры.

Поэтому, умоляю Вас, Ваше Величество, не медлите. Приезжайте к нам. Поговорите с Александром Христофоровичем.

С глубочайшим почтением и безграничной преданностью,

Ваш верноподданный,

Василий Жуковский.»

С каждым словом сердце Николая сжималось все сильнее и сильнее. Он не мог поверить в то, что читал. Бенкендорф… Его верный, преданный Бенкендорф… Сошел с ума? Но в глубине души он знал, что Жуковский не стал бы писать такое письмо, если бы не был уверен в серьезности происходящего. Романов отбросил письмо на стол и решительно направился к двери. Он должен, должен туда поехать! — Подать карету! — крикнул он, выбегая из кабинета. — Немедленно! Я уезжаю! Придворные, ошеломленные его внезапным появлением и решительным тоном, бросились исполнять его приказ. — Куда, Ваше Величество? — спросил адъютант, стараясь поспевать за ним. Николай остановился на мгновение, его глаза горели решимостью. — К Жуковскому.

***

Холодный воздух, пропитанный запахом хвои и сырой земли, обрушился на Николая, когда он выскочил из кареты. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра и редкими криками ночных птиц. Его встретили все трое: Жуковский, Пушкин и Данзас. Они выскочили из дома и бросились к нему. Пушкин, как всегда, первым бросился в атаку, засыпая Николая вопросами и предостережениями. — Ваше Величество! Зачем вы приехали? Это безумие! Здесь опасно! Бенкендорф… Он совсем плох! Его слова, произнесенные торопливо и сбивчиво, лишь усилили тревогу Николая. Он отмахнулся от Пушкина, стараясь пробиться к Жуковскому. — Василий Андреевич, что здесь происходит? — спросил он, его голос дрожал от волнения. — Расскажите мне всё. Жуковский, взяв его под руку, отвел немного в сторону, подальше от любопытных глаз. — Ваше Величество, — начал тихо и серьезно, — Боюсь, письмо мое не смогло передать и десятой доли того ужаса, который мы здесь переживаем. Александр Христофорович действительно в очень тяжелом состоянии. Он рассказал Николаю обо всем, что произошло за последние дни: о встрече Бенкендорфа со своим обратителем, о его затворничестве в клетке, о его отказе от еды, о его странных способностях. Рассказал о том, что Бенкендорф чувствует чужие эмоции, что он слышит чужие мысли. Николай слушал, затаив дыхание, его лицо становилось все мрачнее и мрачнее. Он не мог поверить в то, что слышал. Вампиры, способности, проклятия… — И что же, по-вашему, мне делать? — спросил Николай. — Поговорите с ним, Ваше Величество, — ответил Жуковский, пожав плечами. — Вы — наша единственная надежда. Он верит Вам, он доверяет Вам. Только Вы сможете достучаться до его сердца, вернуть его к разуму. — Но как я могу ему помочь? — Вы просто должны быть собой, Ваше Величество, — пояснил Василий Андреевич. — Будьте с ним честным, искренним, проявите к нему сочувствие. И верьте в него. Верьте ему… — Ваше Величество, если позволите, я провожу Вас. — к ним неспешно и тихо подошёл Данзас. Николай кивнул, собираясь с духом. — Что ж… Пойдёмте…

***

Сырой холод подвала обдал Николая, как только он ступил на первую ступеньку. Спуск был крутым и скользким, в полумраке едва виднелись очертания стен. Константин Данзас, шедший впереди, нес тусклый фонарь, отбрасывающий причудливые тени, плясавшие по стенам. С каждым шагом воздух становился все тяжелее, спёртым и затхлым. Смесь запахов сырой земли, плесени и чего-то еще, неуловимо тревожного, давила на обоняние. Но сильнее всего ощущался запах табака, въедливый, навязчивый, пропитавший всё вокруг. Николая передернуло. Он ненавидел запах сигарет, особенно в таких концентрациях. Он всегда считал это дурной привычкой, недостойной дворянина, тем более, военного. Николай сфокусировал взгляд и увидел клетку. Толстые железные прутья, грубо сколоченные и прочно вмурованные в пол и потолок, ограничивали пространство, внутри которого…

Бенкендорф.

Он лежал на кровати, свернувшись калачиком и отвернувшись к стене. Его лицо было скрыто в тени, но Николай видел, как он дрожит. В подвале было холодно, но Николаю казалось, что дрожь идет не от холода, а от внутреннего ужаса, разъедающего его изнутри. Александр лежал неподвижно, в нос ему ударил запах крови Константина Данзаса, которого он уже успел изучить. Он сжал губы и громко выдохнул: — Уйдите… Оставьте меня в покое! Его голос был хриплым, сломанным, полным отчаяния. Нет, это был рык. Он рычал и скалился, не поворачиваясь. Тут произошло нечто странное. Запах табака и крови офицера Данзаса, до этого столь сильные и навязчивые, вдруг отступили, растворились в воздухе. И их место занял другой запах, нежный, сладкий, обволакивающий… Ваниль. Жандарм хмыкнул. Опять его преследовал любимый запах. Издевательство какое-то! Видимо, изголодал сильно опять… — Не смейте рычать на нас, граф! — в один миг до него дошёл голос, холодный, властный, но несколько тревожный и сочувствующий. Бенкендорф сглотнул. Запах ванили вскружил голову. А это значит лишь одно — Николай Павлович, Император, всё же здесь. Рядом. Медленно, словно боясь поверить в происходящее, Александр приподнял голову и открыл глаза. — Ваше Величество… Карие глаза расширились, в них вспыхнул дикий, неверящий огонь. Перед ним, по ту сторону решетки стоял Николай. Данзас поклонился и откланялся, бросив взгляд на графа. — Я здесь, Александр Христофорович. — отчеканил Николай. Николай стоял неподвижно, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Он чувствовал на себе пронизывающий взгляд Бенкендорфа, будто тот пытался прощупать его душу, выявить малейшие признаки лжи или обмана. Он знал, что любое неверное слово, любое необдуманное движение может разрушить хрупкое доверие, которое еще оставалось между ними. — Это не сон?.. — прошептал граф, проморгавшись, словно пытаясь прогнать наваждение. Затем, заметив, как Николай Павлович склонил голову в бок, отрицательно качая, судорожно вздохнул. — Нет, Александр, — ответил Романов, шагнув вперед. Ближе к клетке. К безумию. К отчаянию. — Это не сон. Я здесь. Я приехал к Вам. В ответ Бенкендорф издал какой-то нечеловеческий звук, что-то среднее между рыком и стоном. Он подлетел к клетке, хватаясь побелевшими пальцами за холодные железные прутья. Руки обожгло нестерпимой болью, серебро — он чувствовал это, но не обращал внимания. Граф стиснул зубы до скрипа, его виски вздулись, а из глаз, вопреки всей его выдержке и самоконтролю, потекли слёзы. Николай невольно шатнулся. — Николай Павлович… — стал цедить Бенкендорф, дрожа всем телом. — Нужно поговорить… Очень надо! Вы в опасности! Мне надо Вас предупредить!.. Звенела паника. Страх за жизнь Императора. Николай почувствовал, как кровь отливает от лица. Бенкендорф замолчал, тряся головой, словно пытаясь избавиться от навязчивых мыслей и потом продолжил: — Тот вампир… — говорил он, голос звучал непозволительно громко, почти криком. Нет, не почти: Александр впрямь кричал. — Он убил Вашего брата! Еще Клинок… Если он узнает, что Вы что-то знаете об артефакте, он не пощадит Вас! — слова сыпались без остановки. От них у Николая перехватило дыхание. Значит, смерть Александра Павловича была не случайностью… Бенкендорф, заметив его замешательство, запаниковал еще больше. — Ваше Величество, прошу Вас! — взмолился он, схватившись за прутья клетки обеими руками. — Поверьте мне! Не уходите! Вы должны меня выслушать! Николай посмотрел в его полные отчаяния глаза и понял, что не может его бросить. Не может оставить его в этом кошмаре одного. — Я не уйду, Александр Христофорович, — ответил он, стараясь придать голосу уверенность. — Я здесь, чтобы выслушать. Мы сейчас же поговорим, только Вы должны успокоиться! Александр склонил голову, повинуясь его воле, глубоко выдохнул, закрыл глаза и несколько раз медленно кивнул, как бы успокаивая самого себя. Его тело постепенно перестало дрожать. — Отпустите прутья решетки, Александр Христофорович… — он видел, как покраснели ладони шефа жандармов, как они, казалось, дымятся, словно прижатые к раскаленному металлу. Бенкендорф сразу же отпрял — через мгновение уже стоял с зажившими руками. Николай сделал еще один шаг вперед, приблизившись к клетке. — Бенкендорф… — вздохнул тягостно он. — Василий Андреевич мне всё рассказал. Почему ты перестал есть, Александр? — спросил он тихо, но настойчиво. — Ты же знаешь, что произойдет, если ты не будешь утолять жажду. — он мягко перешёл на «ты» — формальности отпали. Сейчас они были не нужны. Совсем. — Я боюсь… В его голосе слышалась такая боль, такое отчаяние, что у Николая сжалось сердце. — Александр Бенкендорф — и страх? — нервно усмехнулся Николай, пытаясь разрядить напряженную обстановку. — Не верю… Бенкендорфу, которого я знаю, страх неведом. Он помнил его всегда таким: невозмутимым, хладнокровным, бесстрашным. Казалось, что он не знает, что такое сомнения, тревоги или колебания. И видеть его сейчас таким сломленным, подавленным, было невыносимо. — Вы не знаете… — просипел Бенкендорф, поднимая на Николая полные боли карие глаза. — Вы не знаете, каково это чувствовать… Жажду… Император молчал, знал, что Бенкендорф боится ни смерти, ни боли — он боялся потерять себя. Решение пришло мгновенно. Он знал, что должен сделать. Не говоря ни слова, Николай достал из кармана ключ, который ему предусмотрительно передал Данзас, и, не раздумывая, открыл замок. — Выходите, Александр Христофорович, — заявил Государь, отступая назад и приглашая его на волю. — Нам нужно поговорить, или этот запах табака сведёт меня с ума… Я его не переношу, Вы же знаете! Он слегка скривился, изобразив недовольство, и сделал шаг назад. Жандарм замер. Он смотрел на Николая, не веря своим глазам, не понимал, что происходит, почему Император вдруг решил выпустить его из клетки? Заметив смятение на лице Александра Христофоровича, Николай быстро взял себя в руки. И в его глазах тут же появился умиротворяющий взгляд. — Выходите, не будем терять время. Генерал кивнул в ответ, не произнося ни слова. Ему было достаточно просто видеть Николая, чувствовать его присутствие, ощущать его поддержку. Все остальное не имело значения. Александр жаждал прикоснуться к нему, ощутить его ауру, убедиться, что с ним все в порядке… Николай Павлович вышел с подвала вместе с Бенкендорфом. Жуковский, Пушкин и Данзас застыли на месте, словно громом пораженные. В их глазах читались изумление и опаска. Жуковский, как самый старший и опытный из них, первым пришел в себя. — Ваше Величество, позвольте мне сопровождать вас, — произнес он, шагнув вперед. — Это может быть опасно… Но Император отрицательно качнул головой, прерывая его. — Нет, Василий Андреевич. Это разговор только для нас двоих. Я доверяю вам, но сейчас я должен поговорить с Александром Христофоровичем наедине. Поэт нахмурился, но не стал спорить. Пушкин застыл на месте, но склонился в почтительном поклоне. Данзас, немногословный и сдержанный, просто кивнул, выражая свое согласие с решением Николая и готовность защищать их, если потребуется.

***

Лес встретил их тишиной. Воздух был чист и свеж, наполнен ароматом хвои и, кажется, приближающейся грозы. Бенкендорф шел молча, вглядываясь в темноту, его чувства обострились до предела. Он чувствовал каждую мелочь: легкий порыв ветра, треск сломанной ветки, присутствие невидимых глаз, следящих за ними из чащи. Он знал, что они не одни в этом лесу. Романов, заметив его напряженное состояние, положил руку на плечо. Его прикосновение, теплое и уверенное, согрело Бенкендорфа. — Вы такой теплый, Ваше Величество, — прошептал Бенкендорф, словно невольно вырвалось, нарушая тишину леса. Император усмехнулся, стараясь разрядить напряженную обстановку, внести хоть немного легкости в этот мрачный разговор. — Это ты просто ледяной, Александр, — ответил он, слегка подталкивая его локтем. — Все-таки вампирская кровь. Замерз, наверное, в своем подвале. Бенкендорф слабо улыбнулся в ответ, но его взгляд оставался серьезным и настороженным. Шутка не смогла развеять его тревогу. Они прошли еще несколько шагов вглубь леса. Николай ёжился. Бенкендорф же, казалось, не чувствовал ночного холода, но Николай ощущал его внутреннюю дрожь, слышал, как сбивается его дыхание. — Как там в городе, Ваше Величество? — внезапно спросил Бенкендорф, нарушая тишину леса. — Всё спокойно? Романов вздохнул и скрестил руки на груди. — Не совсем, Александр. Слухи. Они распространяются быстро. Твое исчезновение не осталось незамеченным. Придворные и чиновники перешептываются за моей спиной. Граф остановился. В глазах вспыхнуло волнение. — Что они говорят? — Разное, — ответил Николай, стараясь говорить спокойно и уверенно. — Кто-то говорит, что ты болен, кто-то — что ты в отпуске. Но есть и те, кто подозревает неладное… Александр вытянулся, дергая плечом: — Слухи — трава сорная, Николай Павлович… Император слабо усмехнулся: — Вы всегда знаете, что сказать, граф… На мгновение стало легче, на мгновение отступила та тревога, но лишь на миг. Бенкендорф закрыл глаза и заговорил громче. — Государство превыше всего, Ваше Величество, — произнес он, и в его голосе звучала непоколебимая вера. — И я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить его от любой угрозы. Защитить Вас… Николай подошёл к Бенкендорфу и покачал головой, не глядя в глаза: — Да только теперь получается, что защищать надо меня от Вас… Тень ужаса промчалась по лицу Бенкендорфа. — Нет! — вдруг, сам не ожидая от себя, вскрикнул жандарм. — Нет, не от меня! От того чудовища…От вампира, что меня обратил! От Клинка Узурпатора, который он ищет! — Как я могу тебе верить, Александр? — спросил он, заставляя вздрогнуть не только от слов, но и от внезапной резкости в голосе. — Ты говоришь, что хочешь меня защитить, но сам закрываешься в себе, боишься… Сейчас ты очень слаб, — произнес Император с тенью разочарования. — Ты мучаешь себя, ты отказываешься от того, что тебе необходимо для выживания. От крови… — сморщился Самодержец. — В таком состоянии ты не сможешь мне помочь. И потом, если ты будешь себя изводить — я этого не вынесу! Романов казался довольно спокойным, даже отстраненным, будто смирился с положением графа, перестал его бояться. Но Бенкендорф чувствовал, как за этим внешним спокойствием скрывается тревога и напряжение. Запах ванили, бьющий в нос, выдавал небольшие эмоции Николая Павловича. Жандарм сглотнул: он жаждал почувствовать его эмоции, прочитать мысли, прикоснуться к нему, ощутить его тепло… Но он не мог, не позволял себе этого. Боялся нарушить хрупкое равновесие. — Вот как… — пробормотал он. — Интересно, конечно… Но что же Вы думаете на самом деле, Ваше Императорское Величество? Опасаетесь ли меня? Бенкендорф в моменте поймал на себе недоуменный взгляд Николая, а после — едва заметную ухмылку, дрогнувшую на его губах. — Так Вы же можете узнать теперь, Александр Христофорович, — нервно улыбнулся Николай с какой-то странной смесью вызова и усталости. Бенкендорф дёрнулся. Он был застигнут врасплох, не готов к такому повороту событий. — И об этом от Василия Андреевича знаю… — объяснил Император, заметив его удивление. — Он всё мне рассказал. Бенкендорф опустил взгляд, стараясь скрыть свои эмоции. Ему было стыдно, что Жуковский раскрыл его тайну, но в то же время он понимал, что это было необходимо. Что с ним нынче происходило? — Ваше Величество… — тихо сказал он, поднимая взор на Николая. — Вы позволите? — граф подался вперёд. Он не знал, как выразить свою просьбу, как попросить его о том, что так сильно хотел. Он боялся, что Его Величество откажет ему, что посчитает это неуместным или опасным. Романов глядел на него долго и пронзительно. В голубых глазах читалось сочувствие и какое-то странное, необъяснимое принятие. Затем, не говоря ни слова, он протянул ему руку, ладонью вверх, приглашая к прикосновению. Бенкендорф затаил дыхание, чувствуя, как кровь приливает к его щекам. Он не мог поверить, что Николай действительно позволяет ему сделать это. — Будем учиться, Александр. Учиться быть сильнее… Он медленно поднял свою руку и осторожно, словно прикасаясь к чему-то хрупкому и драгоценному, взял его ладонь в свою. Горячие пальцы Николая в его ладони ощущались, как прикосновение к самой вечности. Всё существо затрепетало, готовое сломаться под тяжестью нахлынувших чувств. В первую очередь его ошеломило несоответствие внешнего и внутреннего. Снаружи — непоколебимая мощь, стальная воля, царственное величие. Внутри же — океан сомнений, страхов, тревог. Бенкендорф ощутил на себе всю тяжесть бремени, возложенного на плечи этого человека, всю ответственность за судьбу огромной страны. Боится… Боится не справиться… Боится подвести… Сознание Императора было пронизано бесконечной тревогой за Россию, за народ, за будущее. Он чувствовал надвигающуюся опасность, видел клубящуюся тьму, готовую поглотить его страну. И это знание давило на него, не давая покоя ни днем, ни ночью. «Тяжело… Очень тяжело… Бремя власти… Непосильное бремя… Никому нельзя доверять… Все вокруг — лишь придворные… Никто не понимает…» За маской власти и уверенности скрывался человек, отчаянно нуждающийся в понимании и поддержке, в искренней дружбе и преданности. Он жаждал общения с теми, кто видел в нем не Императора, а просто человека, со своими слабостями и страхами. Но, казалось, такой возможности у него никогда не было… Но сильнее всего поразила его тайна, которую так тщательно скрывал Николай. Помимо заботы о государстве, в его мыслях проскальзывали и другие чувства, совершенно неожиданные и невероятные. Он увидел боль, тоску, даже нежность… «Должен… Должен защитить… Должен спасти…» И вдруг, будто вспышка молнии, его пронзила ослепительная… надежда. Потом — вера в будущее, вера в Россию, вера в то, что все будет хорошо. Он почувствовал силу воли, несломленный дух Николая, его готовность бороться до конца, несмотря ни на что. И эта вера искрой зажглась в его душе. Кроме того, он ощущал толику заботы. Заботы о нём. Об Александре Христофоровиче Бенкендорфе. О его дальнейшей судьбе. «Не должен погибнуть… Должен остаться человеком… Должен найти способ… Не могу убить…» Это было неожиданно, невероятно, почти нереально. Он привык думать о себе как о слуге, как о орудии, как о средстве достижения цели… И, наконец, самое главное, что прочувствовал Бенкендорф — безграничную, почти религиозную преданность. «Не предам… Не оставлю… Буду рядом…» — Николай Павлович… — процедил сквозь пелену Александр. Мысли путались, чувства захлестывали, и Бенкендорф едва не потерял контроль. Он почувствовал, как силы покидают его, как вампирская сущность начинает брать верх. Лицо исказила гримаса, обнажив острые, неестественно удлинившиеся клыки. Тело сотрясла мелкая дрожь. Отстранившись от Императора, он рухнул на колени, ноги не удержали, с трудом сдерживая рвущийся из груди стон. — Слишком много… Слишком сильно… Слишком, Николай Павлович… Николай отпрянул, инстинктивно защищаясь, но тут же остановился, одернув себя. Романов, преодолев страх, резко всколыхнувший его, опустился рядом с ним на колени, обхватывая его за плечи, пытаясь удержать: — Александр! — позвал он, стараясь вложить в себя всю свою веру, всю поддержку. — Александр, это я, Николай Павлович! Но граф продолжал скалиться и рычать, содрогаясь, дыхание стало прерывистым и хриплым. Запах крови, исходивший от него, смешивался с нежным ароматом ванили, которым благоухал Николай. Кровь Императора, такая близкая и манящая, бурлит под его кожей, искушая и маня. Он боялся, что не сможет сдержаться, что в любой момент зверь возьмет верх, и он набросится на Николая, чтобы утолить свою неутолимую жажду. — Ваше… Ваше Величество… — прохрипел он, с огромным трудом сдерживая рвущийся наружу рык. — Уйдите… Прошу Вас… Я не могу… — Нет, Александр, — ответил Николай, крепче сжимая его плечи. — Я не уйду. Я знаю, что ты сможешь с этим справиться. Ты мне обещал, а обещания свои ты никогда не нарушал! После этих слов руки жандарма вцепились в мундир Романова. Николай крепче сжал его плечи, не обращая внимания на острые когти, впивающиеся в его одежду. — Бенкендорф, ты же контролируешь себя… Он немного помолчал, а затем, собравшись с духом, притянул его к себе и крепко обнял. — Ты можешь, Александр, — прошептал он ему на ухо, стараясь передать всю свою веру и надежду. — Я знаю, что ты можешь! Прикосновение Николая, его резкие объятия пронзили тело Бенкендорфа, возвращая ему часть контроля над собой. Он почувствовал тепло, исходящее от Императора, словно оно согревало его изнутри. — Я… я могу… — просипел он, его голос звучал чуть более уверенно. — Я стараюсь… Очень… И он действительно старался. Изо всех сил. — Простите… — проговорил он хрипло и едва слышно, сорвавшись с пересохших губ. — Я чуть было не поддался… Я просто очень устал… Дыхание, до этого хриплое и прерывистое, выровнялось, но все еще выдавало колоссальное напряжение. Николай кивнул и слышно угукнул, отстраняясь. — Всё хорошо, Александр… Эти вампирские силы истощают. Я понимаю. Тем более тебя. — он ткнул пальцем графа в грудь. — Я буду учиться, Ваше Величество… — заверил он стальным тоном. — Я буду тренироваться… — Вот, Бенкендорф! — воскликнул ободряюще Романов. — Вот это правильно, вот это хорошо… Обещание свое держать надо! Николай выдохнул с облегчением, чувствуя, как напряжение, сковывавшее его последние дни, постепенно отступает. Он знал, что Бенкендорф говорит искренне. Он взял графа за руки, ощущая под своими пальцами дрожь, все еще сотрясавшую его тело. — Встань, Александр, — сказал он, помогая ему подняться на ноги. Когда они оказались лицом к лицу, Николай вновь крепко обнял его, прижимая к себе. — Знаешь, Александр… — произнес он, помолчав немного. — Раньше… Я боялся. Бенкендорф вздрогнул, услышав это признание. Ему было больно осознавать, что он когда-то вызывал страх у человека, которого любил и уважал больше всего на свете. — Николай Павлович… Граф был перебит. Он замолк, давая договорить: — Но теперь не боюсь, Александр Христофорович. На самом деле… — прошептал он, будто открывая сокровенную тайну. — Я никогда по-настоящему не боялся тебя, Александр. Скорее… Это был страх перед самим собой. Страх перед тем, что я могу сделать, чтобы защитить тебя… И Россию. Он сделал паузу, собираясь с духом, чтобы произнести самые важные слова. — Страх перед выбором, который мне пришлось бы сделать, если бы тьма победила тебя… — Николай отпустил шефа жандармов и посмотрел на Бенкендорфа с грустной улыбкой. — Разрыв между долгом перед государством и тобой — невыносимо. Бенкендорф молчал, потрясенный откровенностью Николая. Он не ожидал услышать от него таких слов после всего, что случилось. — Я… — начал он, но не смог подобрать слов, чтобы выразить все, что он чувствует. — Не нужно ничего говорить, Александр, — перебил его Николай, мягко улыбаясь. — Я и так все вижу в твоих глазах. Он сделал шаг вперед, сокращая между ними расстояние. — Я знаю, что ты никогда не причинишь мне вреда. Бенкендорф вздрогнул, услышав эти слова: — Я клянусь Вам, Ваше Величество, — произнес он с дрожью в голосе. — Я никогда, ни при каких обстоятельствах, не трону Вас и пальцем. Скорее умру… Николай улыбнулся, и от этой улыбки у Бенкендорфа защемило сердце. Но тут он заметил, как Император дрожит, несмотря на то, что он был одет в теплый мундир. Он понял, что Николай замерз, что ему холодно в этом осеннем лесу. Не раздумывая ни секунды, Бенкендорф сдернул с себя плащ и накинул его на плечи Императора, обратив внимание на ошеломленный взгляд Его Величества. — Вам холодно, Ваше Величество, — произнес он, заботливо поправляя воротник плаща. — Не стоит рисковать своим здоровьем. Здесь бессмертный только я…

***

Лес отпустил их из своего сумрачного плена. С каждым шагом, приближавшим их к дому, напряжение отпускало, и на смену страху и тревоге приходило облегчение. Ночная тьма, казалось, отступала перед теплым светом, льющимся из окон. Когда Николай и Бенкендорф вошли в дом, их словно встретила стена молчания. Два поэта и их верный друг, офицер, Данзас сидели за столом с нечитаемым выражением на лицах. Они смотрели на вошедших, не отрывая взгляда, ожидая чуда или, наоборот, предчувствуя катастрофу. Первым отмер Жуковский, вскочив с места. На его обычно спокойном лице читалось неподдельное беспокойство. — Ваше Величество! — воскликнул он, бросаясь к Николаю. — С Вами всё хорошо? Его взгляд лихорадочно метался между Николаем и Бенкендорфом, пытаясь уловить хоть малейший намек на случившееся. Пушкин язвительный и красноречивый, сидел, словно воды в рот набрал. Его обычно живые глаза сейчас смотрели с изумлением и недоверием. — А что… А он? — пробормотал он, кивая в сторону Бенкендорфа. — Все… нормально? Он… в себе? Данзас немногословный, молча наблюдал за происходящим, готовый в любую секунду броситься на защиту Императора. Его рука непроизвольно сжимала рукоять кинжала, спрятанного под полой сюртука. Николай жестом остановил Жуковского и мягко улыбнулся, стараясь успокоить их. — Мы поговорили. Теперь всё хорошо… — Император бросил взгляд на шефа жандармов. Он окинул взглядом троицу, и в его взгляде читалось твердое решение. — Василий Андреевич, не откажете в чашечке чая? — спросил он, обращаясь к Жуковскому. — Дорога была неблизкой, да и лес ночной бодрит, знаете ли. Жуковский, словно получив долгожданный сигнал, тут же бросился выполнять распоряжение Императора. — Сию минуту, Ваше Величество! — пробормотал он, торопливо наливая чай в чашки. Бенкендорф, словно тень, следовал за Николаем, стараясь держаться в тени, не привлекать к себе лишнего внимания. Он чувствовал себя неловко, понимая, что является причиной их тревоги и беспокойства. Он уже было направился к выходу, собираясь вернуться в свой добровольный плен, как вдруг услышал твердый голос Николая. — Стой, Александр. Куда это ты собрался? Бенкендорф остановился, оглянувшись на Императора с вопросительным взглядом. — Я… Я думал, вам будет спокойнее, если я… — проговорил, не договаривая фразы. Николай нахмурился и покачал головой. — Глупости, Александр, — сказал он, его голос не терпел возражений. — Ты останешься здесь, с нами. Он указал на свободное место за столом, рядом с собой. Бенкендорф послушно кивнул, не смея перечить Императору. Он подошел к столу и сел на указанное место, стараясь не смотреть в глаза. Пушкин, получивший чай одним из первых, успел поперхнуться. Он переглянулся с Константином. Они не могли поверить своим глазам. — Ваше Величество… — начал было Пушкин, но Николай прервал его жестом. — Все в порядке, Александр Сергеевич, — уверил он, успокаивающе улыбаясь. — Все хорошо. Александр Христофорович по-прежнему мой верный друг и соратник.

***

После непродолжительного молчания, когда все присутствующие потягивали ароматный чай, в воздухе, казалось, повисло невысказанное напряжение. И вдруг, вопреки всем неписаным законам и придворным условностям, Бенкендорф совершил поступок, о котором раньше не мог и помыслить. Повинуясь внезапному порыву, он резко развернулся и просто лег на диван рядом, на котором сидел Николай Павлович. В комнате воцарилась гробовая тишина. Подобная фамильярность, подобная дерзость со стороны шефа жандармов по отношению к Императору была немыслимой, неслыханной, кощунственной. Пушкин лишился дара речи, лишь судорожно сглотнул, переводя взгляд от одного к другому. Данзас, казалось, окаменел, только его пальцы, крепко сжимавшие чашку, предательски побелели. Николай, казалось, сохранял внешнее спокойствие. Он лишь недоуменно приподнял бровь, посмотрев на Бенкендорфа с вопросительным выражением на лице. — Александр Христофорович? — тихо вопрошал он, стараясь сохранить ровный тон голоса. Бенкендорф, будто оправдываясь, поднял на него взгляд, полный смущения. — Я… я не знаю, что это… — выпалил он, запинаясь. — Какая-то странность, Николай Павлович… Я постоянно хочу спать… Просто устал… Он замолчал, ожидая гневной отповеди или сурового наказания. Жуковский, немного оправившись от шока, тут же поспешил вставить слово, пытаясь сгладить неловкость ситуации. — Ваше Величество, позвольте… — оговорился он, его голос звучал немного дрожаще. — Я давно заметил, что граф спит. Очень много спит, больше людского. Я думаю, это связано с жаждой и его силами… Он замолчал, в надежде на понимание. Но хватало признать, что для него сейчас, сон — единственная возможность восстановить хоть какие-то силы, израсходованные на борьбу с его новообретенной вампирской природой. — Он же не ест, Ваше Величество… И всё логично. Он истощен и голоден, ему нужна передышка. Сон, пусть и чуткий, пусть и в полузабытьи — лучший способ восстановить силы. Поэт пожал плечами и сделал ещё глоток. Николай усмехнулся, откинулся на спинку дивана и глубоко вдохнул, словно вдыхая запах осени, запах леса, запах чего-то давно забытого и прекрасного. — Может и так… Затем он перевел взгляд на Бенкендорфа, и в его глазах промелькнула искра понимания. — Однако, Александр, есть все-таки нужно, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало нечто такое, что заставило всех присутствующих вздрогнуть. Властность сменилась заботой? — Возобновляйте охоту, Александру Христофоровичу это очень нужно. Жуковский, оглянувшись на Данзаса и Пушкина склонил голову: — Это зависит от графа. Но мы постараемся. Бенкендорф, повинуясь его негласному приказу, тут же приподнялся на локте и посмотрел на Николая: — Я дал Вам обещание, Ваше Величество… Я буду стараться стать сильнее, дабы защитить Вас...