Запах Ванили, смешанный с Кровью...

За окном бушевала осенняя непогода, словно вторя смятению, бушующему в душах собравшихся. Ветер завывал, ударяясь в стекла, а дождь безжалостно хлестал по крыше, создавая гнетущую, тревожную атмосферу. Но в доме Жуковского, благодаря жарко натопленной печи, царили тепло и уют, лишь подчеркивая контраст с внешним миром. Николай, приняв окончательное решение остаться на ночь в гостеприимном доме Жуковского, тем самым перечеркнул все надежды Пушкина на скорое возвращение в Петербург. И без того напряженная обстановка накалилась до предела, когда Император поставил всех перед фактом: Бенкендорф, несмотря на свою вампирскую сущность, будет ночевать не в клетке, а в обычной комнате, как равный среди равных. Все присутствующие были потрясены этим заявлением. Даже обычно невозмутимый Бенкендорф вскинул брови от неожиданности, словно сам не ожидал такого поворота событий. Но более всех возмутился Пушкин. Его и без того взвинченное состояние достигло апогея. Он готов был взорваться от негодования. Страх и недоверие к Бенкендорфу переполняли его, не давая ему здраво рассуждать. — Ваше Величество, я, конечно, понимаю, что Вы доверяете Александру Христофоровичу, — говорил он взволнованно, ходя по комнате из угла в угол. — Но это слишком опасно! Он же вампир! Он же… чудовище! — граф лишь фыркнул и оскалился на его слова. — Кто знает, что у него на уме? Он остановился, глядя на Николая с мольбой в глазах. — Подумайте, Ваше Величество! Вы рискуете своей жизнью! Вы рискуете жизнями всех нас! Но Николай оставался непреклонен. Его взгляд был твердым и решительным, не допускающим возражений. — Я уже принял решение, Александр Сергеевич, — отвечал он. — И менять его не собираюсь. Я доверяю Бенкендорфу, и я уверен, что он не причинит нам вреда. Пушкин умолк, понимая, что его попытки убедить Императора напрасны. Он лишь злобно сверлил глазами Бенкендорфа, пытаясь прожечь в нем дыру. Тогда Император взглянул на Жуковского, ища поддержки. Но поэт лишь беспомощно развел руками, словно говоря: «Решайте сами, Ваше Величество. Это Ваша ответственность». Лишь Данзас молчал, не выражая никаких эмоций. В этой напряженной тишине вдруг раздался голос Жуковского, нарушивший гнетущую атмосферу: — Могу предложить дальнюю комнату дома, Ваше Величество… — негромко проговорил поэт, после чего перевел взгляд на шефа жандармов. — Вы же сами понимаете, что так нам всем будет спокойнее. — И эту комнату запрём! — словно выстрелил, скрещивая руки, Пушкин. — И замок серебряный повесим… И… — молодого поэта, словно опомнившись, тут же остановил пронзительный взгляд Жуковского, не давая договорить невпопад. Бенкендорф безучастно отвернулся, будто происходящее его абсолютно не касалось. Он лежал на диване, погруженный в свои мрачные мысли. Ему, казалось, было всё равно. Хуже уже не будет… Николай, помолчав с минуту, резко дернул плечом, сбрасывая с себя наваждение. Ему было крайне неприятно, что придётся ущемлять Бенкендорфа в правах, но ради остальных… Так будет лучше. Николай пододвинулся к шефу жандармов и положил руку тому на плечо, с сожалением в голосе произнёс: — Хорошо, дальняя комната будет заперта снаружи по моему приказу… — Император глянул на графа, лежавшего спиной. — Александр Христофорович, это необходимо для успокоения наших товарищей. Это мера предосторожности, которую я должен принять… В этих словах, которые сложно было разобрать из-за волнения, звучала не только забота о безопасности, но и неподдельное извинение, и искренняя надежда на понимание. Бенкендорф, услышав эти слова, тут же развернулся и, глядя в глаза Николаю, слегка кивнул в знак согласия. Смирившись со своей участью, он выпалил: — Как скажете, Ваше Величество, — и в его голосе, как и прежде, не было ни обиды, ни упрёка, только понимание и покорность судьбе. После непродолжительного обсуждения, когда все насущные вопросы были оговорены, в комнате воцарилась тишина. Огонь в камине угас, оставляя лишь слабые отблески на стенах, а за окном осенняя непогода продолжала бушевать. Каждый из присутствующих, казалось, был погружен в свои мысли, размышляя о Клинке Узурпатора, о вампирах, о надвигающейся опасности. Но в глубине души всех тревожила одна и та же мысль — о Бенкендорфе. Император теплил надежду, что всё будет хорошо. Граф же лежал тихо, рядом с Императором, наслаждаясь его присутствием, его теплом, его запахом ванили. Он будто оберегал покой Николая, готовясь в любую секунду броситься на его защиту. Его поза выдавала покой и умиротворённость. Он выглядел, наверное, сейчас, как кот наевшийся сметаны, довольный и беззаботный. И всё же, несмотря на внешнее спокойствие, его обостренные чувства улавливали напряжение, витающее в воздухе, улавливали те тревожные мысли, что терзали умы его товарищей. Он лежал с закрытыми глазами, но, когда они все смолкли, будто почувствовал всеобщую нацеленность. Словно почуял неладное. Открыв один глаз, оценивая обстановку и изучая их лица, а после с сожалением в голосе проговорил: — Что, господа? Всё думаете, как со мной обойтись? От неожиданности, присутствующие вздрогнули. — Так вы не напрягайтесь… — одним рывком поднялся с дивана и склонился перед Николаем. — Я сам всё понимаю. Позвольте откланяться… — добавил он, прикрывая рот рукой, так как зевал. Он говорил ровным тоном, но глаза выдавали долю грусти. Александр Сергеевич вдруг усмехнулся: — А что же нам еще думать, Александр Христофорович? — вдруг съязвил Пушкин, сверля Бенкендорфа взглядом. — Вы же у нас теперь… особенный. Сложно, знаете ли, привыкнуть к тому, что шеф жандармов вдруг превратился в… — он не договорил, получил тычок в бок от Данзаса. — И кто знает, что придет Вам в голову, когда луна будет полной?.. Бенкендорф вздохнул, прикрыв на мгновение глаза. Ему надоели эти постоянные упреки, эта вечная подозрительность… — Ох, Александр Сергеевич, — протянул он с притворным сожалением. — Неужели вы и вправду думаете, что я настолько примитивен? Что я превращусь в дикого зверя и наброшусь на вас, чтобы напиться крови? — звучит забавно и смешно. — Я уже говорил, что никогда не причиню вреда ни одному из вас. Не люблю повторяться… — Слова, Александр Христофорович, всего лишь слова, — огрызнулся Пушкин. — А дела… Дела говорят сами за себя. И дела эти, знаете ли, весьма кровожадны… — Довольно, господа! — не выдержал Жуковский. Николай сам хотел вмешаться, но лишь улыбнулся, когда это сделал сам поэт. Граф выпрямился и двинулся к двери, повинуясь негласному приказу, надеясь, что его всё-таки оставят в покое. Он чувствовал на себе взгляды, полные страха и недоверия, и это жгло его душу сильнее любого огня. У самого порога он остановился и обернулся к Николаю Павловичу. В его глазах плескалось столько боли и отчаяния, что Император невольно вздрогнул, почувствовав укол совести. Но, собрав волю в кулак, он лишь кивнул, стараясь подбодрить его, показать, что он по-прежнему верит в него. Бенкендорф слабо улыбнулся в ответ и, отвернувшись, шагнул в темноту коридора, перед этим громко добавив: — Доброй ночи, господа! И не волнуйтесь, заприте меня там хорошенько. Уверен, вам так будет спокойнее! Константин Данзас вызвался его проводить и удалился вместе с ним. Жуковский, проводив их взглядом, вздохнул и подошел к Николаю. — Надеюсь, это все к лучшему, Ваше Величество, — произнес он тихо, стараясь не нарушать тишину. — Я тоже на это надеюсь, Василий Андреевич, — ответил Николай, глядя в след уходящему Бенкендорфу. Они молчали некоторое время, погруженные в свои мысли. Затем Николай взглянул на Пушкина, который все еще буравил взглядом дверь, за которой скрылся Бенкендорф. — Александр Сергеевич, — начал он, — прошу вас, оставьте свои страхи. Александр Христофорович заслуживает нашего доверия. Пушкин ничего не ответил, лишь отвернулся, демонстрируя свое несогласие. Данзас же, проводив Бенкендорфа до дальней комнаты, молча указал на дверь и отошел в сторону. Жандарм вошел внутрь, оглядываясь. Комната, несмотря на свою удаленность от центральной части дома, оказалась довольно уютной. Небольшое помещение, обставленное скромной, но добротной мебелью, дышало покоем и умиротворением. В углу стояла кровать, застеленная чистым бельем, у стены — стол с лампой и несколько стульев. Маленькое окно, занавешенное плотными шторами, едва пропускало свет луны. Но несмотря на этот кажущийся уют, в комнате чувствовалась какая-то отчужденность, словно она была оторвана от остального мира. Стены, увешанные картинами с изображением сельских пейзажей, казались чужими и безжизненными. Александр опустился на кровать, чувствуя, как усталость сковывает всё тело. Он закрыл глаза, пытаясь отвлечься от тягостных мыслей, но воспоминания о прошедшем дне вновь и вновь возвращались к нему… Николай… Как он был рад, что Николай здесь, рядом… Дверь за Бенкендорфом закрылась с тихим щелчком, отрезая его от остального мира. Он слышал, как поворачивается ключ в замке, как щелкает засов. Затем, словно в насмешку, послышались приглушенные шаги Данзаса, который тщательно проверял окно, укрепляя серебряным замком, словно опасаясь, что он попытается сбежать. Бенкендорф усмехнулся про себя, представляя, как Пушкин, наверняка, стоит за дверью, сжимая в руках серебряный крест и читая молитвы. Когда всё стихло, он остался один в тишине и темноте, окруженный лишь своими мыслями. Скинув с себя одежду, Александр небрежно бросил ее на стул. Оставшись в одной рубашке, он рухнул на кровать, утыкаясь лицом в подушку. Ткань была мягкой и прохладной, приятно лаская кожу. Он повернулся на спину, глядя в потолок, и закрыл глаза. Все тревоги и заботы, мучившие его в последние дни, словно отступили, оставляя лишь приятную истому и желание заснуть. Наконец-то… После стольких бессонных ночей, полных страха и тревоги, ему удастся нормально поспать. Поспать, как человеку, а не как животному за решёткой…

***

Чья-то рука, мягкая и уверенная, легла на его плечо, и нежное поглаживание прокатилось по телу волной умиротворения. Прикосновение было таким ласковым и заботливым, что вызвало волну мурашек по всему телу. Бенкендорф ощутил чье-то присутствие рядом, такое близкое и родное, что сердце болезненно сжалось от тоски и любви. Аромат ванили, тонкий и пьянящий, заполнил собой все пространство невидимой аурой, обволакивая, согревая, укрывая от всех бед. Этот запах, такой знакомый и любимый, вызывал в памяти картины прошлого, наполненные счастьем и безмятежностью. — Ваше Величество? — прошептал он, с трудом разлепляя веки. Ответа не последовало, но он ощутил, как рука нежно скользнула по его волосам, успокаивая. Легкие, почти невесомые прикосновения… — Всё будет хорошо, Александр, — прошептал тихий, едва различимый голос. — Я рядом. Я всегда буду рядом. И больше ничего. Ни вопросов, ни упреков, ни советов. Лишь тихие слова поддержки, словно заклинания. Рука продолжала гладить его волосы, а аромат ванили становился всё сильнее, заполняя собой всё его существо. Он чувствовал, как Николай рядом, чувствовал его тепло, его заботу, его любовь. В этот момент ему не нужно было ничего больше. Ему было достаточно просто чувствовать его присутствие, его поддержку, его любовь. — Ты сильный, Александр, — прошептал голос снова. — Ты справишься. Я знаю. Я верю в тебя. Прикосновения становились все нежнее, словно Николай боялся спугнуть хрупкий сон, нарушить это хрупкое состояние покоя. Он гладил его по голове, по плечам, по рукам, пытаясь передать всю свою любовь и поддержку, все свои самые сокровенные чувства. — Мы победим, Александр, — прошептал голос в последний раз, и в словах звучала уверенность в грядущей победе. — Вместе мы победим… Я обещаю… Затем всё стихло. Рука перестала гладить его волосы, запах ванили рассеялся, а присутствие Николая растворилось в воздухе, оставив лишь легкую дымку воспоминаний.

***

Рассвет прокрался в дом Жуковского нежным касанием, сквозь неплотно задернутые шторы играя солнечными зайчиками на стенах. Тишина раннего утра умиротворяла, обещая спокойный и безмятежный день. Однако идиллия была обречена на короткий век. Пронзительный крик разорвал сонный морок, заставив Жуковского подскочить на кровати. — Ваше Величество! Куда ж он делся?! — надрывался знакомый голос, исполненный паники. Не тратя ни секунды на раздумья, Жуковский накинул халат и выбежал в коридор, где уже метался, словно неприкаянный, Пушкин, с растрёпанными волосами и безумным блеском в глазах. — Александр Сергеевич, что случилось?! — попытался вразумить его мужчина, хватая за плечи. — Объясните толком! — Да как же тут объяснить, Василий Андреевич, если Государя нет! — воскликнул Александр. — Его нет в комнате! Исчез! Через мгновение из своей комнаты вышел Данзас, нахмурив брови и протирая сонные глаза. — Что за шум на весь дом? — проворчал он, явно недовольный столь ранним пробуждением. — Костя! — взвизгнул Пушкин, хватая его за рукав. — Государя нет! Он исчез! Нужно срочно что-то делать! Жуковский, отбросив все сомнения, попытался взять ситуацию под контроль. — Тихо! — рявкнул он, стараясь придать своему голосу уверенность. Все умолкли. — Надо успокоиться и все выяснить. Где Бенкендорф? Лицо молодого поэта исказилось гримасой ужаса. Он словно только сейчас осознал, что в этой тревожной картине не хватает еще одного важного персонажа. — Бенкендорф… — пробормотал он, словно пробуя на вкус. — А ведь точно… Вдруг он с Николаем Павловичем что-то сделал?! Все трое, подгоняемые дурными предчувствиями, ринулись к дальней комнате, где должен был находиться шеф жандармов. Жуковский первым добежал до двери и попытался ее открыть. Но ручка не поддалась. Дверь была заперта. — Кажется, он там… — облегченно проговорил Пушкин. — Наверное… — оглянулся всё-таки на наставника. Жуковский скрестил руки на груди и сжал губы, а после вдохнул и обратился к Косте: — Константин, откройте дверь. — приказал он, не сводя глаз с деревянной поверхности. Данзас, не говоря ни слова, достал из кармана связку ключей и принялся возиться с замком. Спустя несколько секунд, послышался щелчок, и дверь, медленно отворившись, открыла их взору пустую комнату. Сердце Жуковского пропустило удар. В комнате не было ни души. Кровать была небрежно смята, словно на ней только что кто-то спал, а на столе небрежно валялись брошенные вещи. Верхняя одежда Бенкендорфа среди всего выделалась особенно ярко. Но самое главное — настежь распахнутое окно, из которого вовсю дул свежий утренний ветер, колыхая шторы. — А как?.. — процедил Пушкин. — Замок же был серебряный на окне… Он сбежал?! Василий Андреевич, словно не слыша его, подошел к окну и выглянул наружу. Под окном простиралась темнота сада, скрывающая все следы и улики. — Давайте не будем нагнетать обстановку, друзья мои. Император наверняка с ним. — поэт пожал плечами и тягостно вздохнул.

***

Влажный, настоянный на ароматах хвои и прелой земли, воздух был кристально чист и прозрачен. Николай, облаченный в простую, но добротную охотничью куртку, с наслаждением вдыхал свежий лесной воздух, стараясь отогнать тревожные мысли, терзавшие его последние дни. Рядом, словно тень, следовал Бенкендорф. Он был одет нарочито небрежно, в ту самую белую рубашку, в которой и спал, расстегнутую на несколько пуговиц, обнажая загорелую кожу и тонкие шрамы. Право слово, он хотел выглядеть иначе, более подобающе для прогулки с Императором. Но внезапное появление Николая у его окна ранним утром (конечно же, в силу своих вампирских способностей, Бенкендорф сразу почувствовал его приближение), довольное выражение лица и внезапное предложение прогуляться по утреннему лесу, заставили трепетать. В голове пронеслись сумбурные мысли: «Подобающий наряд… Нельзя предстать перед Государем в таком виде…» — Одну минуту, Николай Павлович, я же не одет, как полагается… Позвольте… — Бенкендорф судорожно заметался по комнате, пытаясь хоть что-нибудь нацепить на себя впопыхах. — Оставь, Александр Христофорович! — воскликнул Николай, лукаво усмехаясь. — Спрыгивай прямо так, ты ж вампир, не замерзнешь же! Да и к Государю с душой нараспашку обращаются! Его смех… Такой звонкий, искренний заставил ледяное сердце Бенкендорфа оттаять, а все сомнения — улетучиться прочь. За этот смех он был готов отдать всё, не задумываясь ни секунды. — Позабавиться решили в столь ранний час, Ваше Величество? — с улыбкой поинтересовался Бенкендорф, повинуясь зову Императора. — Всё ж не Дворцовые стены, Бенкендорф! Тут природа, свобода, красота! Самое то обсудить то, что гложет душу… Ну, он и спрыгнул в одной рубашке… Как велено. Их вылазка, начавшаяся как невинная прогулка в попытке развеяться и обсудить дальнейшие действия вдали от посторонних ушей, обернулась необходимостью. Бенкендорфу, измученному жаждой и необходимостью скрывать свою сущность, нужна была кровь, чтобы держать зверя в узде. А Николаю — уединение и спокойствие, чтобы собраться с мыслями и принять важное решение. — Кажется, мы изрядно потревожим нашу бравую троицу, Николай Павлович, — произнес Бенкендорф, прерывая затянувшееся молчание. В его голосе звучала легкая ирония, но в глубине скрывалась искренняя тревога за тех, кого они оставили позади. — Представляю, какой переполох мы вызвали своим исчезновением. Николай усмехнулся, представляя растерянные лица Жуковского, Пушкина и Данзаса, когда они обнаружили пропажу Императора и шефа жандармов. Ему было немного стыдно за свою импульсивность, но желание вырваться из душной комнаты и насладиться свободой оказалось сильнее. — Да, — согласился он, покачав головой. — Наверное, мне стоило бы постучать в дверь, а не просить тебя демонстрировать чудеса акробатики, выпрыгивая из окна! — Что ж, это входит у меня в привычку! — не удержался от смеха Бенкендорф. — Да и что греха таить, мне это даже нравится… Вносит в мою жизнь немного азарта… — Ах, Александр Христофорович! Сейчас азарта-то в избытке… Прав Николай, чертовски прав… подумал Бенкендорф, ощущая, как тревога вновь заполняет его душу. Граф нервно улыбнулся и, словно стараясь избежать дальнейших разговоров, затих, продолжая идти рядом с Императором по лесной тропинке. Заметив его задумчивость, Николай решил сменить тему. — Как тебе комната в доме, Бенкендорф? — поинтересовался он, бросив на шефа жандармов мимолетный взгляд. Генерал, очнувшись, тут же выпрямился и ответил, стараясь придать своему голосу непринужденность: — Грех жаловаться мне, Ваше Величество. Всяко лучше, чем в подвале спать, право слово! Да и комната, в общем-то, вполне уютная. Но, заметив пристальный взгляд Императора, Бенкендорф нахмурился, словно пытаясь разгадать его истинные намерения. — Но почему? — сощурился он, стараясь уловить малейшие изменения в выражении лица Николая. — Почему Вы… Позволили мне уйти в комнату, а не обратно в клетку, как того, наверняка, хотел бы Пушкин? Николай вскинул голову, слегка обидевшись на столь прямолинейный вопрос. — А что, по-твоему, я — деспот какой-нибудь? — вздёрнул он подбородок, стараясь придать своему голосу шутливый тон. — Думаешь, мне доставляет удовольствие держать своих друзей в клетке? Он на секунду замолчал, а затем добавил с серьезностью: — Нет, Александр Христофорович. Я не деспот. Я верю в тебя. Я верю, что ты сможешь справиться со своей особенностью. И я хочу, чтобы ты чувствовал себя не узником, а моим соратником. В глазах Бенкендорфа вспыхнула искра благодарности. Он знал, что Николай рискует, доверяя ему, что он ставит под угрозу свою репутацию и даже свою жизнь. Но он также понимал, что эта вера в него — это единственное, что удерживает его. — А по мне, зря, Ваше Величество, — вздохнул в ответ шеф жандармов. — Порой мне кажется, что так было бы спокойнее для всех. И для меня в первую очередь, ибо, как не печально это осознавать, такова моя нынешняя природа… Он замолчал на мгновение, а затем с горечью добавил: — Поверьте мне, Николай Павлович, я не питаю иллюзий насчет своей способности контролировать свою жажду. Николай нахмурился, устав от его пессимистичных прогнозов. — Перестань, Александр! — резко оборвал его Николай. — Не говори ерунды! Я верю в тебя! — Но, — опустив голову, добавил Бенкендорф, — я, к сожалению, в себя — не очень… Тяжело вздохнув, он снова обратился к Императору. — Возвращаясь к ситуации с Клинком. Дело в том, Ваше Величество… — Бенкендорф замялся, тщательно подбирая слова. — Что недавно я встретился с тем упырём и теперь точно знаю: Александра Павловича убили, именно вампиры… Он мгновенно ощутил, как все тело Николая напряглось. Внутренний мир Императора захлестнули бушующие эмоции, но внешне он сохранял невозмутимое спокойствие, лишь взгляд стал стеклянным и отстраненным, будто он смотрел куда-то сквозь окружающую реальность. — И что…? Договаривай, Александр, — произнёс Николай, еле сдерживая ярость. Бенкендорф продохнул: — Александру Павловичу было известно о Клинке и о планах этого вампира. И он решил помешать ему. За это и поплатился… — жандарм замолк, на лбу выступил ледяной пот. — Поэтому, Николай Павлович, Вам нужно быть осторожным. Очень… Я не перенесу, если с Вами что-то случится по моей вине… — Я понимаю. — Николай вздохнул, потерев переносицу. — Тогда нам нужно ускориться… — заключил уже тише. — С чем черт не шутит… Однако, как мы найдем этот Клинок?! Бенкендорф на секунду задумался. — Я думаю, что он находится в Петербурге или в его окрестностях, Николай Павлович… Если это артефакт времен самого Петра, то, зная его любовь к нашей Северной столице, он наверняка спрятал его именно здесь… — Всё одно! Город большой… Иголку в стоге сена искать проще, чем этот ваш Клинок! — вдруг возмутился Император, стискивая зубы. Бенкендорф кивнул, соглашаясь с доводами Императора. Он понимал, что задача, стоящая перед ними, была практически невыполнимой. — Ещё кое-что, Ваше Величество… Граф заметил ещё более тревожный взгляд Императора. — Что-то может быть хуже того, что моего брата загубили упыри? — сдержанно холодно бросил Николай. Александр сглотнул ком, подступивший к горлу, и с трудом произнес: — Тот вампир… — Он замялся, подбирая слова. — Он принадлежит к высшему обществу… Государь нахмурился, пытаясь оценить всю серьезность ситуации. — Он граф. — продолжил Бенкендорф, глядя Николаю прямо в голубые глаза. — Да еще к тому же… немецкого происхождения. Он очень силён, Ваше Величество, и очень влиятелен… Николай остолбенел. Сколько немецких графов при Дворе ходит? Без счета! И к чему все эти убийства? И кто из них может быть вампиром? Вопросов много. — И что ты предлагаешь, Александр? — с нажимом спросил Николай. — Обвиним всех немецких графов в вампиризме? В его голосе звучал сарказм, но в глубине души он понимал, что медлить нельзя. Необходимо действовать быстро и решительно, чтобы предотвратить надвигающуюся катастрофу. — Я не знаю, Ваше Величество… Но моя кандидатура уже отпадает… — горечно усмехнулся он. — Вот то-то и оно… Надо возвращаться в Петербург… — констатировал Самодержец, сжимая губы в тонкую линию. — А ты побудешь с Василием Андреевичем ещё некоторое время… Уверен, его стихи тебя развлекают и приносят радость. Александр кивнул, соглашаясь с его приказом. — Его стихи-то да, а вот стихи Пушкина комом в горле… — Николай лишь коротко посмеялся. Но, пройдя ещё пару шагов, вдруг, Бенкендорф резко замер. Его взгляд стал напряженным, а ноздри жадно втянули воздух. — Что такое? — спросил Николай, насторожившись. Он знал, что это значит. Зверь внутри Бенкендорфа проснулся. — Чувствую… — прошептал Бенкендорф, оглядываясь, голос стал хриплым и низким, словно издалека. — Чувствую кровь… Близко… Николай сглотнул и нахмурился, понимая, какой ценой достается Бенкендорфу контроль над своей сущностью. — Ты уверен, что сможешь сдержаться? Жандарм кивнул, стараясь взять себя в руки. — Я же обещал, Ваше Величество, — напомнил он, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Он принюхался еще раз, а затем указал на густые заросли кустарника. — Там… И, прежде чем Николай Павлович успел что-либо сказать, граф сорвался с места и бесшумно скользнул в чащу леса. Прошло несколько долгих, мучительных минут, наполненных тревогой и ожиданием. Николай, прислонившись спиной к могучему дубу, закрыл глаза, наслаждаясь тишиной и умиротворением. Он старался не думать о предстоящих решениях, о бремени власти, о надвигающейся опасности. Ему просто хотелось побыть одному, вдали от дворцовых интриг и политических распрей. Тишину нарушил резкий треск веток. Император вздрогнул, подался вперёд и открыл глаза, инстинктивно потянувшись к кинжалу, спрятанному под курткой. Сверху, с могучей ветви, сорвался Бенкендорф. Грациозно, но с пугающей стремительностью, он приземлился на землю, заставив листья взлететь в воздух. Из горла сорвался низкий, утробный рык, заставивший волосы на затылке Николая встать дыбом. Он невольно шатнулся. Мгновение длилось как вечность. Граф застыл на месте, его мышцы напряглись, как стальные канаты. Николай затаил дыхание, готовясь к худшему. — Александр Христофорович? — слетело с губ. Сразу же очнувшись от наваждения, шеф жандармов встряхнул головой, отгоняя навязчивую мысль. Его глаза постепенно прояснились, а рык сменился хриплым выдохом. — Ваше Величество… — прошептал он, с трудом выговаривая слова. — Простите. Я не хотел Вас напугать… Николай, с трудом подавив дрожь в голосе, задал вопрос, опасаясь услышать ответ: — Что это было? Бенкендорф замер на мгновение, собираясь с силами. Затем он резко обернулся и преодолел разделяющее их расстояние. Вместо того, чтобы приблизиться к Николаю спереди, граф обошел его сзади и резким движением схватил Императора за плечи, крепко сжимая их своими сильными руками. Николай вздрогнул от неожиданности, инстинктивно напрягаясь. Его сердце бешено заколотилось в груди. — Что ты делаешь, Александр Христофорович?! — сорвалось только. В моменте Николай подумал, что Бенкендорф все-таки не смог сдержать себя, что сейчас он станет жертвой… Но вместо укуса, вместо жажды и ярости, Николай почувствовал лишь отчаяние. Бенкендорф прижался к нему всем телом. Он уткнулся лицом в его шею и жадно втянул воздух, словно пытаясь надышаться им впрок. Император ощутил как его шею обжигает горячее дыхание Бенкендорфа, а по телу пробегает дрожь. Он невольно зажмурился, пытаясь справиться с нахлынувшим страхом. И через пару секунд он понял. Бенкендорф не нападает. Он пытается успокоиться. Он пытается заглушить свою жажду его присутствием. Бенкендорф продолжал крепко сжимать плечи Николая. Он дышал часто и прерывисто, а тело била мелкая дрожь. — Простите… — процедил он, голос звучал приглушенно и хрипло. — Я… не хотел Вас так пугать… Просто… мне нужно было почувствовать Вас рядом… Он замолчал на мгновение, а затем добавил: — Там был кабан, Николай Павлович… — Он с трудом выговорил это слово. — Я выпил его досуха… Услышав эти слова, Николай похолодел. Ему стало страшно, но не за себя. За Бенкендорфа. Он понимал, какой ценой даются ему эти признания. И, понимал, что одной кровью животного тут не обошлось. Бенкендорф утолил жажду, он не отстранялся, продолжая крепко сжимать плечи Николая. Его присутствие рядом давало ему сил, но ненадолго. В итоге, собравшись с мыслями, граф отстранился. Он опустил голову, скрывая от Императора свой взгляд, и с трудом произнес: — Простите, Ваше Величество… Я повел себя недостойно. Романов, наконец, немного расслабился, понимая, что ему ничего не угрожает. Он почувствовал, как постепенно отступает страх, уступая место сочувствию и пониманию. Аккуратно, стараясь не спугнуть Бенкендорфа, он положил свои руки поверх его рук, лежащих на его плечах. Он почувствовал, как напряжены мышцы шефа жандармов. — Всё хорошо, Александр Христофорович… Ты сильный… Ты справишься… Жандарм судорожно сглотнул. Сон. Ему это снилось. Этот тон, этот голос… Эти слова. — Николай Павлович… — Думаю, нам пора вернуться, Бенкендорф. Нас нет слишком долго.

***

— Ваше Величество! С Вами все в порядке? — с тревогой в голосе спросил Жуковский, когда они всё-таки вернулись, внимательно осматривая Николая с головы до ног. — Он не причинил Вам вреда? — Где Вы были? Пушкин молчал, но его взгляд говорил сам за себя. Он смотрел на Бенкендорфа с неприкрытой враждебностью. Николай, понимая, что происходит, вздохнул и постарался разрядить напряженную атмосферу. — Успокойтесь, друзья мои, — произнес он, стараясь придать своему голосу непринужденный тон. — Все в порядке. Мы просто решили немного прогуляться по лесу, чтобы подышать свежим утренним воздухом. — Прогуляться?! — воскликнул Пушкин, не скрывая своего недоверия. — В лесу?! С ним?! Ваше Величество, вы хоть понимаете, с кем имеете дело?! Бенкендорф прошел чуть вглубь и остановился у стены, оскалившись на Пушкина, который снова говорил невпопад. — Александр Сергеевич, прошу вас, не говорите глупостей, — оборвал его Жуковский, бросив на Пушкина укоризненный взгляд. — Глупостей?! Николай нахмурился, понимая, что ситуация выходит из-под контроля. — Довольно! — повысил он голос, стараясь привлечь к себе внимание. — Я требую прекратить этот балаган! Он обвел взглядом присутствующих и добавил: — Александр Христофорович — мой верный слуга и преданный друг. И я доверяю ему свою жизнь. Если кто-то из вас сомневается в его преданности, то он сомневается и в моей рассудительности! Замолкли все. Но после все же Данзас решил спросить, как вышел из комнаты граф, если на окне был серебряный замок. — Снял я замок с окна. — дернул плечом Император, — чтобы Александр Христофорович мог свободно выходить на прогулки… Он усмехнулся, глядя на растерянные лица Жуковского, Пушкина и Данзаса. Ему нравилось видеть, как его слова приводят их в замешательство, как заставляют их сомневаться в своих предубеждениях. Недавно он самолично сажал Бенкендорфа в клетку, а теперь говорит как ни в чем небывало! Спустя несколько часов, после того, как улеглись страсти и все немного успокоились, Николай собрал своих приближенных в кабинете Жуковского. — Мне нужно уехать, — произнес он, глядя на присутствующих. — Завтра утром я отправляюсь в Гатчину, навестить свою семью. Давно не видел своих детей, соскучился… В комнате повисла напряженная тишина. — А как же Александр Христофорович? — с тревогой спросил Данзас, бросив взгляд на Бенкендорфа. — Он поедет с Вами? Николай отрицательно покачал головой. — Нет, — ответил он. — Александру Христофоровичу лучше пока остаться здесь, под вашим присмотром. Мне нужно, чтобы вы приглядывали за ним. — Император немного понизил голос. — Уверен, вы понимаете почему. До моего приезда. Вздохнув, он добавил. — К тому же, мне известно, что завтра из ссылки вернётся Иван Пущин, а после его сразу сюда отправят по моему приказу. Стоило Николаю произнести имя Пущина, как лицо Пушкина преобразилось. Его глаза загорелись радостным огнем, а на щеках проступил легкий румянец. — Иван Иванович! — воскликнул он, не в силах сдержать восторг. — Неужели это правда? Неужели я снова увижу своего лучшего друга?! Данзас тоже оживился, с улыбкой глядя на поэта. — Это замечательная новость, Александр Сергеевич! — произнес он. — Давно пора было вернуть Ивана в Петербург. Ему здесь самое место! Жуковский, до этого момента сохранявший молчание, тоже отреагировал на новость о приезде Пущина с явным энтузиазмом. — О, это прекрасное известие! — воскликнул он, потирая руки. — Я давно не видел Ивана Ивановича. Пушкин и Данзас, словно забыв о тягостной атмосфере последних дней, тут же подхватили инициативу Жуковского и начали оживленно обсуждать предстоящую встречу, вспоминая общие шутки и забавные случаи из прошлого. В отличие от троицы друзей, Бенкендорф отреагировал на новость о приезде Пущина с явной неохотой. Его лицо помрачнело, а в глазах промелькнуло раздражение. Он понимал, что с приездом еще одного балагура и вольнодумца его жизнь станет еще более невыносимой. Опять начнутся бесконечные споры о политике и литературе, опять ему придется выслушивать насмешки и колкости в свой адрес. Он вздохнул, стараясь скрыть свое раздражение за маской непроницаемости. Что поделать, придется терпеть. Ради Императора, он готов вытерпеть что угодно. — Что ж, рад, что эта новость пришлась вам по душе, господа, — произнес Николай. — Надеюсь, вы примете Ивана Ивановича так же тепло, как и Александра Христофоровича. Бенкендорф, услышав эти слова, невольно скривился, чувствуя, как его передергивает от одной мысли. Тепло… Как же… Да, уж, сравнение было явно не в его пользу.

***

Время шло довольно быстро. На улице сейчас стояла теплая погода, несмотря на холодные вечера. И отсиживаться в доме было бы кощунством. Николай Павлович, который гостил у Жуковского, был рад побыть в уединении с собой. Хоть какое-то время без Дворца… Он уже давно скрылся в тени дома, на просторном кресле, засевший за чтение книги. Жуковский, сидя на крыльце за столом с черновиками, вдохновенно переписывал новые стихи, тихо бормоча их себе под нос. Данзас, ещё давно вернувшийся с охоты и принёсший с собой немалую дичь, решил чуть-чуть отдохнуть, поспать, а после заняться обедом, как настоящий бравый офицер в походах. Бенкендорф вызвался помочь, а Константин, на удивление, против не был. Воздух был наполнен ароматами трав, цветов и дыма, доносившегося с костра, весело потрескивающего неподалеку. Данзас, ловко орудуя ножом, разделывал подстреленную им дичь, напевая бодрую солдатскую песню. Рядом с ним, немного неуклюже, но старательно помогал граф. Он чувствовал себя не в своей тарелке, не зная, чем себя занять. После вчерашнего и сегодняшнего инцидентов в лесу, когда он едва не потерял контроль над собой, он чувствовал себя виноватым и обязанным хоть как-то загладить свою вину. К тому же, проводить все время в доме, слушая бесконечные разговоры Пушкина о поэзии и политике, было выше его сил. А в клетке так подавно… Тем более, что ему туда запретил возвращаться Романов. «Первые дни — это была вынужденная мера! А сейчас ты лучше себя чувствуешь, так что тебе гнить что ли за решёткой, Александр?» Жуковский с решением согласился сразу же, против оказался только Пушкин, опять же, только он… Бенкендорф осознал, что Император доверяет ему. Очень доверяет. И он не мог подорвать доверие. Данзас, человек простой и прямой, не обращал внимания на его угрюмость. Он воспринял помощь Бенкендорфа как должное и с удовольствием делился с ним своими кулинарными секретами. — Эх, Александр Христофорович, — весело говорил Данзас, смазывая тушку дичи ароматными травами. — Не думал я, что шеф жандармов умеет обращаться с ножом не только для допросов, но и для приготовления еды! Бенкендорф усмехнулся, вспомнив о своих юношеских годах, проведенных в военных походах. Тогда ему приходилось не только сражаться, но и самому добывать себе пропитание. — В жизни всякое бывает, — ответил он, стараясь скрыть свою мрачность. — Солдат должен уметь все… — он бросил взгляд на Императора. Николай здесь, на лоне природы, вдали от Дворцовой суеты и политических интриг, казался совсем другим человеком. Более расслабленным, более открытым, более человечным. Но даже за этой маской спокойствия Бенкендорф ощущал ту скрытую бурю эмоций, которая бушевала в его душе. Страх за будущее России, беспокойство о близких, подозрение и недоверие — все это сплеталось в сложный клубок, который давил на него тяжелым грузом. Вокруг Императора кружил Пушкин, то и дело бросая на него взволнованные взгляды и стараясь вовлечь в оживленную беседу. Он рассказывал о своих новых замыслах, читал стихи, делился своими переживаниями и тревогами, стараясь развеять мрачное настроение, нависшее над ними. Но Николай, казалось, не слышал его. Он уже отложил чтение книги и смотрел вдаль, что-то сухо отвечая Пушкину. Бенкендорф, наблюдая за этой сценой, ощутил нарастающее раздражение. Пушкин со своей неуемной энергией и словоохотливостью действовал ему на нервы. Он понимал, что поэт хочет как лучше, что он пытается поддержать Императора, но его навязчивость лишь усугубляла ситуацию. Наконец, Бенкендорф не выдержал. — Александр Сергеевич, — произнес он, откладывая нож в сторону. — Может быть, Вы оставите Ваше Величество в покое? Ему сейчас явно не до Ваших стихов. Пушкин резко обернулся, бросив на Бенкендорфа испепеляющий взгляд. — А Вам какое дело, Александр Христофорович? — язвительно спросил он. Бенкендорф сжал кулаки, стараясь сдержать гнев. — Мне не нравится, когда кто-то докучает Государю, — ответил он ровным тоном. Пушкин усмехнулся. — Докучает? — повторил он. — Да я всего лишь пытаюсь поднять ему настроение! В отличие от Вас, угрюмого и молчаливого, как надгробный камень! Николай Павлович, наблюдавший за их перепалкой, вздохнул и поднял руку, призывая к тишине. — Довольно, господа, — произнес он усталым голосом. — Не нужно ссориться. Александр Сергеевич, не будите зверя… — аккуратнее напомнил он. Бенкендорф лишь молча сжал кулаки, стараясь сдержать гнев. Пушкин усмехнулся, не обращая внимания на предупреждение Императора. — Ой, Ваше Величество, — выдохнул он, демонстративно закатывая глаза. — Какой же он зверь? Так, домашняя зверушка, на поводке у Государя… — у графа аж нутро заклокотало от злости. — Кость! Будь аккуратнее с ножом. А то вдруг порежешься, а тут любитель крови поблизости. Не ровен час, как набросится, не удержать! Издевка, Александр Сергеевич пытался задеть… Жуковский, наблюдавший за происходящим с тревогой, решил вмешаться. — Господа, прошу вас, прекратите! — Василий Андреевич обратился к Бенкендорфу. — Александр Христофорович, я понимаю, что Александр Сергеевич иногда бывает слишком резок в своих высказываниях, но прошу Вас, не принимайте его слова близко к сердцу. Жандарм молчал. Ему было противно и обидно слышать эти унизительные слова, но он понимал, что не может позволить себе сорваться. Николай, видя, что ситуация выходит из-под контроля, вздохнул и поднялся с места. — Я, пожалуй, пойду в дом, — произнес он усталым голосом. — Мне нужно немного отдохнуть. Он бросил на Пушкина и Бенкендорфа разочарованный взгляд и, не сказав больше ни слова, направился к дому. Дойдя до двери, он обернулся, а после вошел и громко хлопнул дверью, давая понять, что его терпение иссякло. — Довели Николая Павловича… — издали изрек Жуковский, тяжко вздохнув. — Поздравляю, господа! Идите немедленно извинитесь! Пушкин прожёг глазами графа и он не выдержал. В этот момент Бенкендорф принял решение. Ему было необходимо узнать, что на самом деле движет этим человеком, почему он так ненавидит его. И он знал, как это сделать. Его способности. Пусть, он и недостаточно их контролирует, но малую часть эмоций и мыслей узнать может. Приблизившись к поэту под предлогом примирения, Бенкендорф протянул ему руку, словно предлагая перемирие. Но перед этим поймал взгляд Жуковского, который наверняка понял его намерения и даже коротко и сдержанно кивнул, улыбнувшись уголками губ. — Александр Сергеевич, — сказал он, стараясь придать своему голосу искренность и дружелюбие, хотя внутри все клокотало. — Не будем ссориться. Мы оба слишком ценим Ваше Величество, чтобы портить ему настроение. Пушкин, не ожидавший такого поворота событий, удивленно поднял голову и посмотрел на жандарма с явным недоверием. Но, заметив в его глазах что-то новое, какой-то отблеск, возможно даже, сожаления, нехотя протянул руку в ответ. Когда рука поэта коснулась его, по коже табуном пробежали мурашки. Граф стиснул зубы. В голове проносились мысли и эмоции, которые давили на грудь. Тяжело… Страх… Неподдельный страх перед властью, перед произволом, перед цензурой, способной уничтожить все его творчество. Страх перед тем, что его голос так и не будет услышан. «Неужели я умру в нищете и безвестности? Неужели мои стихи никогда не дойдут до потомков?..» Переживания… Глубокие, искренние переживания о судьбе России, о ее будущем, о справедливости и свободе для всех. Боль за униженных и оскорбленных, надежда на светлое будущее. «Пущин, милый друг! Как несправедливы жизнь и власть!» Поэзия… Обожание к слову, к рифме, к красоте языка, к возможности выразить свои чувства и мысли в стихах. Неутолимая жажда славы и признания, желание оставить след в истории. «Я должен писать! Я должен творить! Я должен донести до людей правду, несмотря ни на что!» Вольность… Неукротимая жажда свободы, презрение к любым формам угнетения, бунтарский дух, готовый восстать против несправедливости. И сквозь весь этот хаос Бенкендорф отчетливо почувствовал ненависть. Жгучую, испепеляющую ненависть к нему, Бенкендорфу, как к символу власти и угнетения. Но была и еще одна эмоция, скрытая глубоко в душе Пушкина, которую Бенкендорф никак не ожидал увидеть. Уважение… Скрытое, тщательно подавляемое, но все же присутствующее уважение к его силе, его преданности, его умению держать ситуацию под контролем. «Да, он предан своему делу… предан так, как я никогда не смогу быть предан чему-либо, кроме поэзии и свободы…» И еще один страх… Страх перед ним. Именно перед ним. «Он может сломать меня… раздавить… уничтожить… Он может сделать все, что захочет… И я ничего не смогу ему противопоставить…» Бенкендорф отступил на шаг, его рука слегка дрожала. В голове пульсировала боль, а в глазах потемнело. Его поразило увиденное.Он ожидал увидеть лишь ненависть и презрение, а обнаружил целый океан сложных и противоречивых эмоций. И среди этого сияло скрытое уважение. Уважение к его силе, к его преданности, к его способности держать все под контролем. Осознание этого факта ошеломило его. Пушкин, этот вольнодумец и бунтарь, этот ненавистник власти и угнетения, на самом деле испытывал к нему, Бенкендорфу, пусть и скрытое, но уважение. Однако, скрывал это за маской презрения. Это было невероятно, немыслимо, но факт оставался фактом. — Немыслимо… — сказал резко, как выдохнул мужчина и шатнулся. Но прежде чем он успел переварить эту мысль, в глазах Пушкина он увидел ужас. Поэт, словно внезапно прозрев, смотрел на него с широко раскрытыми глазами, в которых плескался нескрываемый страх. Он тут же догадался, что произошло. — Вы… — процедил Пушкин, распахнув глаза. — Вы читали мои мысли! — поэт дернул назад и чуть не упал на крыльце. В его голосе звучал гнев и отчаяние, смешанные с ужасом осознания собственной беззащитности. — Чудовищно! Как Вы посмели?! Александр Христофорович вытянулся в струну, возвращая привычное выражение лица. Холодное и непроницаемое. — Не совсем так, Пушкин… Эмоции и совсем немного мыслей… — поправил его жандарм с нервозной улыбкой. — Я хотел понять вас, узнать, что вами движет, почему вы так ко мне относитесь, Александр Сергеевич. Я просто хотел разобраться в вас. — объяснил он, пожав плечами. — И должен признаться, я был поражен тем, что увидел… Целый мир, полный страстей, переживаний и даже уважения ко мне, прикрытого презрением. Это было… — он сжал губы и ухмыльнулся. — Весьма неожиданно. Пушкин стоял, словно громом пораженный. Он ощущал себя обнаженным, вывернутым наизнанку. В голове пульсировала лишь одна мысль: «Он знает… Он знает все…» Непонимание, гнев, страх и, что самое ужасное, правда о его уважении к Бенкендорфу — все это клубилось в нем, создавая невыносимый хаос. «Как он смеет?! Как он смеет копаться в моей душе, вытаскивая наружу самые сокровенные мысли?! А это постыдное уважение… Откуда оно вообще взялось?!» Он не мог вымолвить ни слова, лишь смотрел на Бенкендорфа с ненавистью и отвращением.

***

В комнате царил полумрак, густой, обволакивающий, словно сотканный из тишины и покоя. Лишь одинокая свеча, трепеща на сквозняке, отбрасывала причудливые тени на стены, украшенные книжными полками и старинными гравюрами. В камине тихо потрескивали дрова, согревая комнату теплом и уютом. Этим вечером Николай тоже не покинул дом Василия Андреевича, решил остаться, не забывая о Бенкендорфе, ведь его присутствие, только его присутствие могло успокоить Александра Христофоровича. Николай сидел в кресле, глубоко утонув в его мягких объятиях. Лицо его, обычно суровое и властное, сейчас было расслабленным и умиротворенным. Глаза смотрели в огонь, словно пытаясь разглядеть в его танцующих языках ответы на мучившие его вопросы. Тишину нарушил тихий стук в дверь: — Войдите, — бросил Николай, не поворачивая головы, его голос звучал устало и немного отстраненно. В комнату неслышно вошел Бенкендорф. В его движениях чувствовалась настороженность и беспокойство: — Ваше Величество, — произнес он, слегка склонив голову. — Прошу прощения за беспокойство, но я не мог не спросить… — он осекся, но продолжил. — Почему Вы решили снова остаться здесь на ночь? Почему не взяли с собой хотя бы нескольких служивых для охраны? — Ради Вас, Александр Христофорович, — ответил он, словно не задумываясь, на автомате. Он увидел, как тот замер, окаменев, как расширились его глаза, как на мгновение застыло дыхание. И в этот момент он понял, что сказал что-то не то, что-то, что затронуло самые потаенные уголки его души. Бенкендорф молчал, не в силах оторвать взгляда от Николая, словно пытаясь разгадать его истинные намерения. Ради него? Неужели он и вправду так важен для Императора? Неужели все эти знаки внимания, все эти слова поддержки — не просто проявление великодушия, а нечто большее? — Вам лучше, когда я рядом, не так ли? — тихо произнес Николай, словно задавая вопрос самому себе, и одарил Бенкендорфа безмятежной улыбкой, от которой по телу графа пробежала приятная дрожь. — Да… Николай Павлович, — еле слышно прошептал Бенкендорф, чувствуя, как к его горлу подступает комок. Приятная истома медленно растекалась по телу, согревая душу теплом и надеждой. — Но, Вы уверены, что поступаете правильно, оставаясь здесь? — попытался он вернуть разговор в прежнее русло, стараясь скрыть охватившее его волнение. — Ведь… мы всё еще не нашли Клинок Узурпатора, и тот вампир… может быть где угодно. Николай усмехнулся и, повернувшись к Бенкендорфу, с лукавым огоньком в глазах произнес: — Александр, ну право слово, как ребёнок! Ты же сам — vampire, и что-то я не вижу, чтобы ты пытался меня укусить! Бенкендорф нахмурился и помахал руками. — Ваше Величество, я совсем не это имел ввиду! — воскликнул он. — Я лишь… — Да ладно, ладно, не сердись, — перебил его Николай, поднявшись с кресла и подойдя к нему, похлопав по плечу. — Я понимаю, что ты беспокоишься обо мне. Но поверь мне, здесь мне спокойнее, чем в Зимнем дворце. Он замолчал на мгновение, а затем добавил, понизив голос: — Там вокруг одни интриги, заговоры и знаешь ли… некоторые придворные дамы так и норовят меня придушить своими кружевными воротничками! А здесь, здесь тепло, уютно и рядом надежный вампир, который, по крайней мере, честен в своей кровожадности… — он окинул графа спокойным и до жути нежным взглядом, от которого у последнего перехватило дыхание. Николай явно отшучивался, но в этих шутках чувствовалась какая-то особая искренность. Бенкендорф закатил глаза, но не смог сдержать улыбку. — Ваше Величество, — пробормотал он, — Вы неисправимы… Николай замолчал на мгновение, а затем уже добавил с грустью в голосе: — Ты же знаешь, что я никогда не хотел быть Императором. Я мечтал о другом… О тихой, спокойной жизни, вдали от суеты и интриг. Я мечтал о свободе, о возможности заниматься тем, что мне действительно интересно, а не тем, что должен… — Знаю, Николай Павлович. — Здесь я чувствую себя свободным, счастливым… Здесь так хорошо… Николай Павлович отошел к столу и указал графу на свободное место перед собой: — Александр Христофорович, думаю, нам стоит оставить эти разговоры о безопасности и вампирах. Лучше расскажи мне, что ты думаешь о стихах Пушкина? Или, может быть, сыграем в шахматы? А то что-то мне совсем не хочется думать о Клинке Узурпатора и прочих опасностях. Хочется просто отдохнуть и насладиться этой прекрасной компанией… С тобой. — выделил Император, а Бенкендорф не мог не согласиться. — Как скажете, Ваше Величество, — произнес он, стараясь скрыть улыбку. — Шахматы, так шахматы. Но предупреждаю, я играю очень хорошо! — Ну, это мы еще посмотрим, — ответил Николай, подмигнув ему. — Готовься к поражению, Александр!

***

Солнечный свет, пробиваясь сквозь мутные стекла кареты, робко освещал усталое лицо Ивана Пущина. Сквозь приоткрытое окно доносился щебет птиц, словно приглашая насладиться теплом и тишиной этого уединенного уголка Петербурга. Но в душе Ивана Пущина бушевал настоящий ураган эмоций, затмевающий собой все прелести дня. Год, проведенный в суровой сибирской ссылке, оставил неизгладимый отпечаток на его лице, придав взгляду особую проницательность. Но даже они не могли скрыть того удивления и смятения, которое охватило его при виде столь неожиданной картины. Карета, скрипнув тормозами, остановилась у ворот дома Жуковского. На пороге, словно долгожданное видение, возникли лица старых друзей — Пушкина и Данзаса, озаренные радостью и облегчением. Сердце Пущина бешено заколотилось в груди, словно пытаясь вырваться на свободу. Он едва успел ступить на землю, как Александр вихрем, набросился на него с объятиями, сжимая в своих крепких руках. — Ваня! Друг мой сердечный! Неужели это правда? — кричал Пушкин, не отпуская его из объятий, словно боясь, что он снова исчезнет. — Целая вечность прошла, пока ты там раскисал! Мне столько нужно тебе рассказать! Ты даже представить себе не можешь, что здесь творилось, пока тебя не было! — он потряс его за плечи, показывая, что разговор будет тяжёлым. — Ванька, вот ты чертяга! — подхватил Данзас, отталкивая Пушкина в сторону и заключая Пущина в свои объятия. — Ну и обормот же ты, Иван Иванович! Заставил нас всех поволноваться! Думали, что ты там совсем зачахнешь в этой Сибири! Объятия друзей были теплыми и искренними, словно возвращая Пущина в прошлое, в те беззаботные времена, когда они были молоды, полны надежд и верили в светлое будущее. На глаза навернулись слезы, и он с трудом сдерживал рыдания. — Друзья мои… — прошептал он, с трудом выговаривая слова. — Как же я рад вас видеть! Как же я по вам соскучился! Но его радость была омрачена внезапным осознанием того, что перед ним стоит не только встреча с друзьями, но и что-то гораздо большее. Что-то, что заставляло его сердце сжаться от тревоги. Из-за спин Пушкина и Данзаса появился еще один мужчина. Его лицо было скрыто в полумраке, но Пущин безошибочно узнал в нем Императора Николая Павловича. Время будто остановилось. Пущин замер на месте, как громом пораженный. Он не мог поверить своим глазам. Император здесь? Зачем? Что это значит? Собравшись с духом, он сделал глубокий вдох и, опустившись на колени, поклонился в ноги Императору. — Ваше Величество! — прошептал он, не смея поднять головы. — Благодарю Вас за помилование! Я никогда не забуду Вашей милости! Николай, сохраняя невозмутимое выражение лица, жестом приказал Пущину подняться. В его глазах не было ни сочувствия, ни одобрения, лишь холодный, пронизывающий взгляд. — Благодарить нужно не меня, а Василия Андреевича, — произнес он ровным голосом, указывая на Жуковского, стоявшего чуть поодаль. — Это он уговорил меня смягчить приговор. Если бы не его просьбы, ты до сих пор гнил бы в Сибири. Иван бросил взгляд в сторону, где стоял, чуть склонив голову, поэт. Жуковский, приблизившись к Пущину, тепло улыбнулся и протянул ему руку. — Рад видеть тебя, Иван Иванович, — сказал он с искренним участием. — Добро пожаловать домой. Надеюсь, ты усвоил урок и больше не будешь совершать ошибок, которые могут стоить тебе свободы… — он даже пальцем пригрозил. Позади лишь усмехнулись Пушкин с Данзасом. Пущин благодарно кивнул, принимая протянутую руку. Он понимал, что ему был дан второй шанс, и он должен оправдать доверие тех, кто за него заступился. — Благодарю, благодарю Вас, Василий Андреевич. Вы мой ангел-хранитель! — Не только твой… — будто безучастно вдруг ответил голос издалека, заставив всех обернуться. Взгляд Пущина случайно упал на фигуру, стоявшую в тени у стены. Это был Александр Христофорович Бенкендорф, шеф жандармов и один из самых влиятельных людей в России. Он стоял в стороне, словно наблюдая за происходящим со стороны, с тем самым выражением лица, по которому нельзя было понять ровным счётом ничего, кроме как того, что он не в восторге. Иван оглянулся на друзей, на Императора, вопросы застряли в горле. Пущин был крайне удивлен, увидев его в компании Императора и его друзей. Что общего может быть между вольнодумцами и главой тайной полиции? — Ваше Величество… — прошептал он, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Александр Христофорович… Простите мою дерзость, но я ничего не понимаю. Что здесь происходит? Он не мог подобрать других слов, чтобы выразить свое замешательство и непонимание. Тем временем Бенкендорф, оставив Пущина наедине со своими мыслями, вошел в дом. Его лицо оставалось непроницаемым и спокойным, словно он был лишь наблюдателем, а не участником этой странной сцены. Пушкин и Данзас, переглянувшись, тяжко вздохнули. Они понимали, что впереди их ждет долгий и трудный разговор, полный откровений и объяснений. Им предстояло рассказать Пущину о том, что произошло в их жизни за время его отсутствия, а произошло… Много чего… — Ну что ж, Ваня, — вдохнул Пушкин, стараясь придать своему голосу бодрость. — Идём. Нам есть, что тебе рассказать…

***

После бурной встречи и обмена приветствиями, все, наконец, расположились за длинным, накрытым столом в гостиной. Пущина, словно дорогого гостя, усадили на почетное место и тут же принялись потчевать всевозможными яствами и напитками. Пушкин, словно опасаясь, что его друг не успел утолить голод в дороге, то и дело подкладывал ему на тарелку то кусок пирога, то сочный окорок, то соленый огурец. Данзас же, как радушный хозяин, не упускал возможности подлить ему вина в бокал, приговаривая: — Пей, Ваня, пей! За твое возвращение! За нашу дружбу! За светлое будущее! Пущин, наслаждаясь вкусной едой и обществом друзей, чувствовал, как постепенно отступает усталость и тревога. Он с удовольствием принимал угощения и отвечал на многочисленные вопросы, касающиеся его жизни в ссылке. Наконец, утолив голод и жажду, он обратился к Николаю, сидящему во главе стола. — Ваше Величество, — произнес Пущин с чувством глубокой благодарности. — Я вновь хочу поблагодарить Вас за оказанную мне милость. Я никогда не забуду Вашего великодушия и постараюсь оправдать Ваше доверие. Николай Павлович кивнул в ответ: — Знали бы вы, как за вас друзья просили… Надеюсь, вы сделали правильные выводы из произошедшего… Пущин смущенно опустил голову. — Да, Ваше Величество, — пробормотал он. — Я многое переосмыслил… Однако, несмотря на радушный прием и оживленные разговоры, что-то не давало Пущину покоя. Он чувствовал, что в лицах его друзей, в их взглядах и полутонах, скрывается какая-то недосказанность, какая-то тревога. Пушкин, обычно веселый и беззаботный, сегодня казался каким-то скованным и напряженным. Данзас, всегда готовый поддержать любую шутку, сегодня улыбался как-то натянуто и неискренне. Даже Жуковский, обычно спокойный и уравновешенный, казался каким-то взволнованным и озабоченным. Пущин чувствовал, что его друзья что-то скрывают от него. Какой-то груз лежит на их плечах, какая-то тайна, которую они не решаются ему открыть. — Друзья мои, — проговорил Иван, прерывая молчание. — Что-то не так? Что вы от меня скрываете? Я чувствую, что вы чем-то обеспокоены… Он обвел взглядом лица своих друзей, ожидая ответа. В ответ на настойчивый вопрос Пущина повисла густая, звенящая тишина. Друзья онемели, избегая взгляда Ивана, каждый по-своему переживая неловкость момента. Пушкин, фонтанирующий словами, сейчас с трудом подбирал нужное начало для этой невероятной истории. Данзас, всегда готовый поддержать шуткой и развеять напряжение, теперь нервно теребил салфетку, не поднимая глаз от стола. Жуковский, казался встревоженным и печальным, предчувствуя бурю, которую вызовет признание. В этот напряженный момент в гостиную вошел Бенкендорф. Он не присоединился к общей трапезе, не занял место за столом. Он остался стоять у дверного проема, как отстраненный наблюдатель, отгородившийся от происходящего невидимой стеной. Но несмотря на это, его присутствие ощущалось всеми. Его высокая, стройная фигура, облаченная в строгий темный мундир, казалась неестественно застывшей в полумраке. Лицо, скрытое за маской непроницаемости, сейчас казалось еще более бледным и аристократичным. Холодные серые глаза, словно два осколка льда, внимательно наблюдали за происходящим, не выражая ни сочувствия, ни осуждения. Он стоял и от него исходила аура силы и опасности, которая заставляла присутствующих чувствовать себя некомфортно и тревожно. Казалось, что даже воздух вокруг него стал более разреженным и холодным. Пущин не мог отвести от него взгляда. Впервые за долгое время он почувствовал настоящий страх. Он всегда считал Бенкендорфа врагом, но врагом политическим, врагом идеологическим. Теперь же он видел перед собой что-то совершенно иное. — Друзья мои, — повторил Пущин, чувствуя, как в голосе дрожит неуверенность. — Я не понимаю, что происходит. Объясните мне, пожалуйста… Николай, молча наблюдавший за происходящим, вздохнул и едва заметно кивнул Пушкину, давая понять, что пришло время открыть правду. — Иван, — начал Пушкин, словно собираясь с духом. — Это очень сложная история… И она, как бы это сказать… — он сжал кулаки. — Начинается с того, что Александр Христофорович… Он запнулся, не решаясь произнести самые важные слова. — Александр Христофорович… — повторил он, глядя на Пущина с тревогой и сочувствием, — он… не совсем такой, каким кажется… — Что это значит, Саша? — не мог не задаться Иван. Он поозирался на каждого, на Бенкендорфа оглянулся тоже, заметя, как на его лице скользнула усмешка. Пока Пушкин мучительно подбирал слова, чтобы облечь невероятную правду в приемлемую форму, Бенкендорф продолжал стоять в дверях, оставаясь невозмутимым и отстраненным. Обостренные чувства, присущие его природе, улавливали малейшие нюансы атмосферы в комнате. Он слышал учащенное сердцебиение Пушкина и чувствовал, как дрожит его голос. Но больше всего его внимание привлекал Иван Пущин. От Пущина исходил совершенно иной аромат, чем от его друзей. Если от Пушкина веяло сладостью ягод и беззаботностью, то от Пущина — терпкий запах шалфея, смешанный с землистыми нотками и едва уловимым привкусом горькой полыни. Запах мудрости, стойкости, и чего-то утерянного, утраченного в суровых условиях ссылки. Этот аромат был совершенно новым для Бенкендорфа, и он вызывал в нем странную смесь чувств. Шалфей… Об этом подумал Бенкендорф, едва заметно приподняв уголок губ. Интересный выбор аромата для революционера. Что ж, посмотрим, как этот шалфей выдержит столкновение с реальностью. Эта мысль вызвала у Бенкендорфа легкую усмешку. Ему было интересно наблюдать за реакцией этого человека, когда тот узнает, что мир гораздо сложнее и запутаннее, чем он думал. В этот момент Пушкин, собравшись с духом, произнес: — Иван… Александр Христофорович… он… вампир. Когда Пушкин, наконец, произнес роковое слово — «вампир» — в гостиной повисла мертвая тишина. Единственным звуком было мерное потрескивание дров в камине, да едва слышный стук собственного сердца Пущина. Иван опустил взгляд на свои руки, лежавшие на столе, затем медленно поднял его и посмотрел на Пушкина, затем на Данзаса, на Жуковского, и, наконец, на Николая. В их глазах он видел тревогу, сочувствие, даже некое ожидание. И лишь Бенкендорф, стоящий у дверного проема, оставался невозмутимым. На лице Пущина медленно появилась усмешка. Тревожная, нервная усмешка, которая не доходила до глаз, но лишь искривляла губы. В ней было что-то от безумия, от неверия в происходящее, но в то же время и от предчувствия чего-то ужасного. — Вампир? — повторил Пущин, и его голос прозвучал хрипло, словно он только что проглотил песок. — Александр Сергеевич, ты же не всерьез? Пушкин покачал головой, и на его лице отразилось искреннее сожаление. — Иван, клянусь тебе, это не шутка, — произнес он, стараясь придать своему голосу твердость. — Это правда. Данзас кивнул, подтверждая слова Пушкина. — Ваня, мы бы никогда не стали шутить над таким, — сказал он, глядя Пущину прямо в глаза. — Это реальность. Жуковский вздохнул и, сложив руки на груди, произнес: — Иван Иванович, мы понимаем, как трудно тебе в это поверить. Но у нас нет причин лгать. Мы все были свидетелями некоторых событий… — Вампир? — Иван посмеялся. В моменте усмешка на его лице сменилась болезненной гримасой. В глазах, еще недавно полных скептицизма, теперь плескался неподдельный ужас. Он оглянулся на друзей, на их испуганные лица, на Николая, чье спокойствие казалось теперь пугающим. И, наконец, его взгляд остановился на Бенкендорфе. Шеф жандармов, до этого момента сохранявший невозмутимость, вдруг напрягся. Он медленно поднял голову, и в полумраке комнаты Иван увидел, как в его глазах вспыхнули два красных огонька. А затем, с тихим, еле слышным шипением, из-под его губ показались заостренные клыки. Сердце ушло в пятки, бешено колотясь в ребра. Иван отшатнулся. — Нет! Нет! — выдохнул он, хватаясь за горло. — Этого не может быть! Неправда! И тут из его уст вырвался другой вопрос, полный полного недоумения и отчаяния: — Еще один?.. Эти слова повисли в воздухе, словно громовая туча. Все замерли. Пушкин, Данзас, Жуковский, Николай, даже Бенкендорф — все посмотрели на Ивана с недоумением. Что значит «еще один»? Слова Ивана, словно ледяной ветер, пронеслись по комнате, заставляя всех присутствующих вздрогнуть. «Еще один?..» Что он имел в виду? Пущин, все еще дрожа от пережитого шока, попытался взять себя в руки. Он видел, как на него смотрят друзья, как застыли их лица в ожидании. Он знал, что должен рассказать, объяснить. — В Сибири… — начал, его голос все еще дрожал, но уже обретал более уверенные нотки. Он отпрял от Бенкендорфа, спрятавшись за Жуковским. — Когда я был в ссылке, со мной был граф Волконский. Мы жили по-соседству. И вот, в один из вечеров… — он зажмурился. — Когда уже стемнело… над нами прошла тень. Не знаю, что это было, но… Волконский вдруг стал кричать что-то… метаться… Пущин закрыл глаза, пытаясь стереть из памяти жуткие образы. — Я вбежал к нему, застал его упавшим… Он стал брыкаться, как прокаженный, держась за шею… Он кричал о каком-то артефакте… кричал, что ничего не знает… что все в опасности… Что я должен уйти… — Иван снова зажмурился, пытаясь заглушить крик, который до сих пор звучал у него в ушах. — А потом… он вдруг затих. Но… его глаза… они загорелись… Он обезумел. У него появились клыки… Он начал нападать… Пущин замолчал, задыхаясь. Рядом с ним сразу появились все, но Бенкендорфа не подпускали. Иван чувствовал, как холодный пот выступает на его лбу, как тело его дрожит от пережитого ужаса. Он пытался стереть эту картину из памяти, но она была слишком яркой, слишком реальной. Николай, который до этого молчал, медленно подошел к Пущину и положил руку ему на плечо. — Иван Иванович, — произнес он мягко. — Я верю тебе. И я знаю, о чем ты говоришь… — Артефакт… — проговорил издали Александр Христофорович. — Волконский… — он задумался, ловя напуганный взгляд Ивана на себе. — А ведь Волконский был хорошим другом Трубецкого… Иван, словно очнувшись от кошмара, продолжал свой рассказ, и каждое слово, слетавшее с его губ, становилось все более жутким и зловещим. Голос его дрожал, но в нем звучала непоколебимая уверенность в том, что он видел. — После того, как он… — Пущин запнулся, не в силах подобрать слова, — после того, как он набросился на меня… мне удалось вырваться. Я заперся в своем домике и всю ночь слушал его жуткие вопли и крики. Это было… невыносимо. Он снова закрыл глаза, пытаясь заглушить в памяти те леденящие душу звуки. — Утром… — продолжил он, открывая глаза и глядя на друзей с ужасом, — утром все стихло. Я боялся выйти, но любопытство взяло верх… Когда я открыл дверь, то увидел его лежащим на полу. — И что было дальше? — вопрошал Жуковский, подав ему стакан воды. Пущин сделал паузу, пытаясь перевести дух. — Он был мертв. Но это было не просто тело. Его… его тело было искажено… Оно было изуродовано! Кожа была неестественно бледной, а кости они будто сломались и срослись заново в каком-то жутком, уродливом порядке! — выкрикнул он. — Он не пережил обращения. — вновь заключил вдалеке Бенкендорф. Жуковский вскинул бровь. — Погодите… А как же Вы, Александр Христофорович? Вы же… — К тому моменту мое тело умерло, Василий Андреевич… — сморщился жандрам, не желая вспоминать. — И сейчас, можно сказать, что он ходячий мертвец! — выпалил Пушкин, сидя с другом. Бенкендорф только шикнул что-то нечленораздельное. Обращение в вампира — процесс болезненный и сложный, но не представляли себе, насколько ужасным он может быть. Николай сохранял спокойное выражение лица, но было видно, что рассказ Пущина произвел на него сильное впечатление. — А что насчет этого графа? — спросил он, глядя на Пущина пристальным взглядом. — Ты говорил, что Волконский кричал о каком-то графе? — Да, — кивнул Пущин. — Перед тем, как… — он осекся, глядя на Бенкендорфа. — Обратиться, он кричал его имя. Он кричал, что этот граф виноват во всем. Он кричал, что это он на него напал… Бенкендорф выдохнул, переглядываясь с Императором. — Граф, значит… Не немец ли случаем? — Немец-немец… Он кричал, именно о немце! — судорожно подтвердил Пущин. — Он его так и называл!