Запах Ванили, смешанный с Кровью...

Иван закончил свой рассказ, и ужасающая правда о вампире Волконском выплеснулась наружу, атмосфера в доме Жуковского словно застыла. Император Николай, нахмурившись и наполнившись мрачными размышлениями, принял решение вернуться в Гатчину, где его ждала семья. Перед отъездом он бросил мимолетный, полный ответственности взгляд на Бенкендорфа, передавая ему бразды правления в этой новой, непредсказуемой ситуации. После ухода Императора напряжение, казалось, не спало, а лишь усилилось. В центре внимания негласно оказался Бенкендорф, с его потусторонней природой и невысказанными намерениями. Пущин, хоть и старался держать себя в руках, не мог скрыть страха, нет-нет, да и бросая украдкой взгляды в сторону главы жандармерии. Воспоминания о метаморфозе Волконского, о его звериной ярости, о его последнем предсмертном крике, преследовали его, рисуя в сознании образ Бенкендорфа как потенциальной угрозы. Бенкендорф, разумеется, чувствовал этот страх, эту настороженность, но реагировал на них сдержанной добротой, понимая, что сейчас самое главное — завоевать доверие, пусть даже и вынужденное. Он старался держаться от Пущина на расстоянии, избегать лишних взглядов, давая понять, что не намерен причинять ему вред. Граф, понимая, что его присутствие сковывает остальных, решился занять дальнюю комнату в доме, будто отгораживаясь от них, но оставаясь начеку. Ночь была временем его силы, временем, когда его чувства обострялись, позволяя ему видеть и слышать то, что было недоступно обычным людям… Перед тем как окончательно уйти в свои мысли, шеф жандармов решил поговорить с Иваном ещё, чтобы собрать как можно больше информации о Волконском и о том, что произошло в Сибири. В ходе расспросов Бенкендорф осознал, что метаморфоза может произойти уже с умершим или умирающим человеком. Именно поэтому тело Волконского было так изуродовано. А значит, если человек жив, когда начинается превращение, то его ждет невыносимая боль и лишь немногие смогут пережить эту трансформацию, сохранив при этом свою человечность. Два плюс два. Александр тяжело вздохнул. Он верно говорил Николаю о том, что умер тогда… Бенкендорф поселился в отдаленной части дома Жуковского, как тень, следящая за всеми. В доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине и мерным ходом часов, отсчитывающих время до неизбежной встречи с новым, неведомым врагом.

***

Гатчина встретила Николая прохладным, но освежающим осенним ветром, словно желая смыть с него груз тревожных размышлений, навеянных откровениями в доме Жуковского. По дороге от станции до дворца взгляд Императора скользил по живописным пейзажам, окрашенным в багряные, золотистые и охряные тона. Листья, оторвавшись от веток, кружились в причудливом танце, устилая землю шуршащим ковром. Воздух, настоянный на запахе опавшей листвы и прелой земли, был прозрачен и кристально чист. Гатчинский дворец, возвышаясь над зеркальной гладью Белого озера, предстал перед Николаем во всем своем великолепии. Строгие линии фасада, выполненного в стиле классицизма, казалось, отражали его собственные принципы и убеждения. Огромные окна дворца смотрели на окружающий мир, впитывая в себя красоту осеннего пейзажа. В парке царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и криками пролетающих мимо птиц. Аллеи, усыпанные опавшей листвой, манили к прогулке, обещая уединение и возможность погрузиться в свои мысли. Вдали виднелись мраморные статуи. На крыльце дворца Николая уже ждала его семья: жена и его дети, радостно махавшие ему руками. Александра Федоровна, стройная и элегантная, с грустными, но любящими глазами, бросилась навстречу мужу, обняв его с нежностью и тревогой. — Николай, дорогой, как ты? — спросила она, глядя ему в глаза. — Мы так волновались за тебя! Всё ли хорошо? Дети, радостно окружив отца, наперебой задавали вопросы. Ольга, вырвавшись вперед, крепко обняла его за ноги, прижавшись к нему всем телом. — Папа, мы так соскучились! Почему тебя так долго не было? — спросила она, заглядывая ему в лицо своими большими голубыми глазами. Мария, прячась за юбкой матери, тихонько прошептала: — Papá, а ты нам что-нибудь привез? Сын Александр выступил вперёд, чуть склонил голову и спросил: — Ваше Величество… — он всегда любище и обходительно обращался к отцу, даже в таких теплых моментах. — Когда же нам будет позволено вернуться в Петербург? Последний вопрос от сына эхом отозвался в душе Николая. Он вспомнил о тревожных событиях, произошедших в доме Жуковского, о тайне, которую теперь хранят его друзья, о вампирах, угрожающих Петербургу. Николай не хотел подвергать их опасности, но понимал, что не может поступить иначе. Он должен был принять решение, и он должен был сделать это сейчас. Он обнял жену и детей, прижав их к себе как можно крепче. — Все хорошо, мои дорогие, — произнес он, стараясь придать своему голосу уверенность, но чувствуя, как внутри все дрожит. — Папа вернулся, и все будет хорошо. Я скоро вам все расскажу. А что касается Петербурга… Он замолчал на мгновение, словно собираясь с силами, и ощутил, как Александра Федоровна с тревогой смотрит на него. — Мы вернемся в Петербург. Завтра. — отчеканил на выдохе. Ольга и Мария радостно закричали, захлопав в ладоши, и набросились на отца с новыми объятиями. Александр же, сохраняя сдержанность, лишь слегка кивнул головой, но в его глазах промелькнула тень облегчения. Николай на миг подумал о Бенкендорфе, оставшемся в доме Жуковского. Он знал, что в Петербурге их ждет опасность, что им предстоит столкнуться с силами зла, которые они не могут даже представить. Но он также надеялся на своего верного шефа жандармов, который поклялся в верности.

***

Две недели спустя…

Прошло две недели. За это время в доме Жуковского многое изменилось. Напряжение, сковывавшее всех в первые дни после возвращения Пущина, постепенно рассеялось. Пушкин, как неугомонная птица, задыхался в этом тихом омуте тревоги, настоял на отъезде, потащив за собой Пущина. «Ваня, нам нужен свежий воздух! Эти стены душат! Поедем в Царское, побродим по паркам, вдохнем свободы!» — горячо убеждал он. Данзас, верный спутник, последовал за ними, готовый поддержать и развеять тоску. В доме остались лишь Жуковский, как мудрый наставник, и Бенкендорф, вышедший из сумрака. Первый — с отеческим терпением наблюдая за преображением второго, второй — все глубже погружаясь в свою истинную природу, но стараясь не поддаваться ее диким порывам. Александр Христофорович скинул с себя оковы, мешавшие ему раскрыть свой потенциал. Его движения стали более плавными и грациозными, а взгляд — пронзительным и уверенным. Он двигался по дому с бесшумностью ночного хищника, обостренные чувства позволяли ему улавливать малейшие изменения в окружающей среде. Вампирская природа, до этого тщательно подавляемая волей и многолетней практикой самоконтроля, словно вырвалась на свободу, наполнив его тело неиссякаемой энергией. Охоты стали для него не просто необходимостью, а своеобразным ритуалом, способом высвобождения энергии и оттачивания своих способностей. Он мчался по лесу с невероятной скоростью, превращаясь в неуловимую тень, способную в мгновение ока преодолевать огромные расстояния. Теперь Бенкендорф мог лучше контролировать свою жажду, больше не нуждаясь в постоянной подпитке курением. Теперь он не просто сдерживал свои инстинкты, а словно переплавил их, направив в нужное русло. Лицо шефа жандармов, обычно скрытое за маской аристократической отстраненности, теперь все чаще озарялось легкой улыбкой, свидетельствующей о внутреннем спокойствии и умиротворении. Особенно сильно Бенкендорф ощущал облегчение от отсутствия Пушкина и Пущина. Жуковский же относился к нему с иным чувством — с мудрым пониманием и безоговорочной верой. Вечера они проводили за долгими беседами, обсуждая самые разные темы — от философии и литературы до политики и религии. Жуковский поражал Бенкендорфа своим глубоким знанием жизни, своим умением видеть красоту в обыденном, своим непоколебимым верой в человечество. Александр, не чураясь простых дел, помогал Жуковскому по хозяйству. Он чувствовал потребность отплатить ему за его доброту и гостеприимство, а также в таких простых занятиях находил успокоение. Осень, щедрой рукой осыпающая землю золотыми листьями, укрыла их своим теплом и спокойствием. Дом, согретый огнем камина, стал для них настоящим убежищем, местом, где они могли забыть о тревогах и опасностях внешнего мира. В один из вечеров, когда за окном завывал пронизывающий осенний ветер, поэт, сидя у камина, наблюдал за тем, как граф, бесшумно перемещаясь по комнате, собирает разбросанные по полу дрова. — Александр Христофорович, — тихо произнес Жуковский, прерывая его занятие. — Вы кажетесь другим. Более спокойным. Более цельным, что ли… Бенкендорф замер, на мгновение застыв в полумраке. В его глазах промелькнул отблеск пламени. — Вы правы, Василий Андреевич, — ответил он, его голос звучал ровнее и мягче, чем обычно. — Я словно освободился от чего-то, что долгое время меня тяготило. Он подошел к камину и, бросив в огонь несколько поленьев, присел на подлокотник кресла Жуковского. — Вы знаете, Василий Андреевич, — продолжил Александр, глядя на огонь. — Я долгое время пытался бороться со своей природой, отрицать ее. Но это оказалось бессмысленно. Чем больше я сопротивлялся, тем сильнее она становилась… — И Вы решили сдаться? — спросил Жуковский, глядя с интересом. Шеф жандармов покачал головой. — Нет. Я не сдался. Я просто принял ее. Я понял, что моя природа — это не проклятие, а сила. Которую я могу использовать во благо. — Но как же жажда? — спросил Жуковский, и в его голосе прозвучала тревога. — Как Вы ее контролируете?.. Бенкендорф усмехнулся. — С опытом приходит контроль, — отрезал он. — Да и потом, я научился… находить другие способы утолять ее. Не обязательно лишать кого-то жизни… На охотах он стал пить крови очень мало. Не убивая бедных животных. Сердце итак ёкало, когда он вонзал клыки, через время всё-таки научился перебарывать себя. Жандарм бросил взгляд на Жуковского, и в его глазах промелькнула благодарность. — Ваша поддержка, Василий Андреевич, — произнес он. — Ваше понимание они помогают мне больше, чем вы можете себе представить… Жуковский улыбнулся в ответ. — Я рад, если могу быть полезен, — ответил он. — Но Вы сами творите свою судьбу, Александр Христофорович. И я верю, что Вы способны на великие дела.

***

Петербург жил своей жизнью. Жизнь бурлила, несмотря на то, что за кулисами разворачивались тайные события, о которых большинство обывателей даже не подозревало. После серии загадочных и жестоких убийств наступило долгожданное затишье. Преступления прекратились, словно по мановению волшебной палочки, и дворянство, напуганное и взволнованное, наконец, вздохнуло с облегчением. Дамы перестали бояться выходить на улицу в темное время суток, кавалеры снова стали щеголять своими нарядами на светских приемах, а в светских гостиных возобновились оживленные беседы о политике, искусстве и последних новостях. Почувствовав облегчение и стремясь подчеркнуть свою значимость, дворянство настойчиво жужжало о необходимости проведения большого бала. Давно не было масштабных торжеств, давно не сияли бриллианты и не шуршали шелка в Зимнем дворце. Народ жаждал праздника, зрелища, возможности отвлечься от серых будней и погрузиться в атмосферу роскоши и беззаботности. В высших кругах шептались о том, что Император колеблется. С одной стороны, он понимал необходимость поддержания имиджа стабильности и процветания, а бал был отличным способом продемонстрировать, что во Дворце все хорошо, что власть крепка, а страна процветает. С другой стороны, Николай не мог забыть о той угрозе, которая нависла над городом, о вампирах, скрывающихся в тени, о таинственном графе, плетущем свои интриги. Проведение бала, с его огромным скоплением людей, могло стать прекрасной возможностью для темных сил проявить себя. Император сидел в своем кабинете, окруженный стопками бумаг, прошений и отчетов, но мысли его были далеко от государственных дел. После мучительных раздумий, после долгих часов, проведенных в сомнениях и колебаниях, он принял решение: балу быть! Но это решение порождало новые вопросы, требовало тщательной подготовки и повышенных мер безопасности. Наконец, подняв голову и оторвавшись от бумаг, он позвал секретаря и, чеканя каждое слово, отдал распоряжение: — Объявите, что Императорский бал состоится в конце этого месяца. Пусть дворянство готовится. Весть стремительно разнеслась по петербургским гостиным, вызвав бурю эмоций и предвкушение грандиозного события. Однако, для Николая объявление даты было лишь первым шагом в сложной шахматной партии, где на кону стояла безопасность его семьи и всего города… Сидя в кресле, он размышлял о предстоящем торжестве, где каждый участник, каждый жест, каждое слово имели значение. В его голове вновь всплыл образ Бенкендорфа, его загадочная фигура, его двойственная природа, его преданность и готовность к самопожертвованию. Николай понимал, что шеф жандармов — его главный козырь в этой игре, его единственная надежда на то, чтобы предотвратить катастрофу. И тут мелькнула мысль: Бенкендорф должен появиться на этом балу. Он прекрасно понимал, что длительное отсутствие Бенкендорфа, его якобы лечение «на минеральных водах», вызывают подозрения у дворянства. Шептались, судачили, строили догадки, а слухи, как известно, могут быть опаснее прямого нападения. Появление Бенкендорфа на балу, его присутствие в кругу высшего общества должно было развеять все сомнения, продемонстрировать, что шеф жандармов жив, здоров и по-прежнему верен престолу. «Это будет, — думал Николай, — демонстрацией силы, доказательством того, что я доверяю ему, и предостережением для тех, кто захочет строить козни против него. Пусть видят, что он по-прежнему в моей милости, что он — моя правая рука. И пусть остерегаются его гнева». А гнев там… Имеется. Но самое главное, появление Бенкендорфа на балу — это возможность для него, как для вампира, с его обостренными чувствами и интуицией, выявить тех, кто представляет реальную угрозу. Кто знает, может быть, среди гостей, одетых в роскошные наряды и сверкающих драгоценностями, скрывается тот самый таинственный граф, о котором предупреждал Пущин? «Бенкендорф должен быть там, — твердо решил Николай. — Он должен быть моими глазами и ушами, моим щитом и мечом».

***

Радостное ожидание сменилось угрюмым беспокойством, светские разговоры затихли, уступив место шепоту тревожных новостей. Наследник престола, юный цесаревич Александр Николаевич, слег с тяжелой, внезапной болезнью. Все произошло стремительно: вчера он был полон сил и энергии, а сегодня его тело горело в лихорадке, а сознание то и дело покидало, погружая в пучину бреда и галлюцинаций. Симптомы болезни были пугающими и необъяснимыми. Высокая температура, не сбивающаяся никакими средствами, терзала мальчика, заставляя его метаться в бреду и стонать от боли. Его лицо пылало неестественным румянцем, а губы потрескались и кровоточили. Тело покрылось странной сыпью, напоминающей следы уколов. Его дыхание было учащенным и прерывистым, а сердце билось так сильно, что едва не выскакивало из груди. Придворные лекари, лучшие врачи Империи, были в смятении. Они окружили постель больного, склоняясь над ним, ощупывая пульс, осматривая кожу, но не могли поставить диагноз. Все их усилия оказались тщетными: традиционные методы лечения не приносили облегчения, состояние наследника ухудшалось с каждым часом. Николай Павлович неотлучно находился возле постели сына, наблюдая за его страданиями с невыносимой болью в сердце. Он, сильный и волевой Император, привыкший контролировать все и вся, теперь чувствовал себя беспомощным и бессильным перед лицом болезни. Он держал сына за руку, гладил его горячий лоб, шептал ему слова утешения, но ничто не могло облегчить его муки. Глядя на измученное лицо наследника, на его бледные, запавшие щеки, в душу Николая закрадывались тяжелые подозрения. Он не мог отделаться от мысли, что болезнь сына — это не случайность, а злой умысел, дело рук темных сил, стремящихся подорвать его власть и уничтожить его семью. Он вспоминал рассказ Пущина о Волконском, о его внезапном безумии и ужасной смерти, и в его сердце рождался страх, леденящий душу. «Что, если Александр стал жертвой вампиров? Что, если они заразили его какой-то страшной болезнью, против которой бессильна обычная медицина? Что, если он умирает не от лихорадки, а от чего-то более страшного, более потустороннего?» — эти мысли вихрем проносились в его голове, не давая ему покоя. Николай сжимал кулаки от ярости и беспомощности. Он готов был отдать все, лишь бы спасти своего сына, лишь бы избавить его от страданий. Он не отходил от сына ни на шаг. Каждый вздох Александра становился все более тяжелым, каждое движение — более слабым. Бессилие врачей, их беспомощные взгляды лишь усиливали отчаяние Николая, словно сжимая его сердце в ледяные тиски. Однако больше всего Николая пугало не физическое состояние сына, а его бредовые слова, обрывки фраз, бессвязные бормотания, в которых он то и дело слышал одно и то же имя: «дядя Саша». Александр нечленораздельно твердил о каком-то дяде Саше, который обещал научить его пользоваться оружием, потренировать его в стрельбе, научить фехтовать на шпагах, держаться в седле. Обучить храбрости. Настоящим мужским делам. Он всё ждал дядю Сашу. И это имя впилось в сознание Николая, терзая его подозрениями и страхами. Дядя Саша… Кто это? Кто этот человек, к которому так привязался его сын? Николай, склонившись над сыном, тихо спросил: — Саша, что ты говоришь? Кто такой дядя Саша? Александр, открыв мутные глаза, посмотрел на отца будто не узнавая его, потом его взгляд прояснился. — Папа… — прошептал он голосом слабым и хриплым. — Дядя Саша… Он… он обещал… научить меня… как ты… быть храбрым… сильным… Николай сжал руку сына, чувствуя, как его тело дрожит от лихорадки. — Я знаю, Саша, — прошептал он в ответ. — Кто такой дядя Саша? Александр нахмурился, словно пытаясь вспомнить что-то важное. — Дядя Саша… — повторил он. — Он… он хороший… Он… он мне нравится… И тут в его глазах появился страх, словно он вспомнил что-то ужасное. — Но… — прошептал он. — Но… потом… что-то… случилось… Он пропал… В памяти внезапно всплыл образ Бенкендорфа, его спокойное лицо, сдержанное внимание к цесаревичу. Он вспомнил, как Александр восхищенно смотрел на шефа жандармов, как тянулся к нему, как мечтал стать таким же сильным и смелым. И тут Николая словно осенило. «Дядя Саша… Александр Христофорович Бенкендорф! Не иначе!» Сомнений больше не оставалось. Александр говорил о нём, о шефе жандармерии. Александр снова закрыл глаза, пытаясь убежать от страшных воспоминаний. — Он… он обещал… научить меня… — прошептал он. — Но… потом… он перестал… приходить… Почему, папа? Почему дядя Саша больше не приходит?.. И тут из его глаз потекли слезы. Николай крепко обнял сына, прижав его к себе. Слабого, беззащитного… — Нет, Саша, — процедил он еле слышно. — Дядя Саша любит тебя. Просто… — он осекся. — У него сейчас много дел. Он обязательно придет, когда сможет… В голове Николая созрел план. Он тотчас обратится к Жуковскому, своему давнему другу и советнику, зная, что тот сможет донести его просьбу до Бенкендорфа. Он напишет ему анонимное письмо, в котором изложит свои опасения и попросит его убедить шефа жандармерии немедленно прибыть во Дворец. Он надеялся, что Бенкендорф, как только узнает о болезни Александра и о его бредовых речах о «дяде Саше», поймет, что к чему, и немедленно откликнется на его призыв. Ведь он знал, что цесаревич дорог Бенкендорфу, что шеф жандармерии испытывает к нему искреннюю привязанность. Николай сел за стол, и дрожащими руками взял перо. Он погрузился в глубокое раздумье, слова складывались в голове с трудом. Он писал Жуковскому, признаваясь в своих страхах и надеждах, в своей беспомощности и отчаянии. Он писал о бредовых речах сына, о его настойчивых упоминаниях о «дяде Саше», и умолял Жуковского убедить Бенкендорфа немедленно явиться во дворец, чтобы помочь ему спасти Александра. Вложив лист в конверт и запечатав его личной печатью, Николай вызвал камердинера и отдал ему строжайший приказ: — Это письмо должно быть доставлено Василию Андреевичу Жуковскому лично в руки. Никому другому его не показывай и ни с кем не обсуждай. Исполни всё в тайне.

***

Василий Андреевич, расположившись в кресле у камина, погрузился в чтение. Внезапный стук в дверь заставил поэта вздрогнуть и отложить книгу. Предчувствие чего-то недоброго пробежало по его спине. Он медленно поднялся и, подойдя к двери, осторожно приоткрыл ее. На пороге стоял посыльный в императорских ливреях, запыхавшийся и взволнованный. — Ваше Высокопревосходительство, — проговорил он, кланяясь. — Письмо от Его Императорского Величества. Лично вам в руки. Жуковский, нахмурившись, взял письмо и поблагодарил посыльного. Тот, поклонившись еще раз, поспешно удалился. Поэт закрыл дверь и, оглянувшись по сторонам, вернулся в кабинет. Он сел в кресло и внимательно осмотрел конверт. На нем стояла личная печать Императора, что говорило о крайней важности послания. Сердце Жуковского бешено заколотилось в груди. Что могло случиться? Почему Николай обратился к нему с такой секретностью и в такой час? Он медленно вскрыл конверт и развернул листок бумаги. Его глаза пробежали по строкам, написанным дрожащим почерком. С каждой прочитанной фразой лицо становилось все более мрачным и встревоженным. Через мгновение в комнате повеяло холодом, и в полумраке, из ниоткуда, возникла фигура Бенкендорфа. — Что случилось, Василий Андреевич? — спросил он, голос звучал низко и угрожающе. — Я почувствовал тревогу… Поэт, не отрывая взгляда от письма, протянул его Александру. — Прочтите сами, — проговорил он, немного дрожа от волнения. — Это касается нас обоих. Бенкендорф взял письмо и быстро пробежал глазами по строкам:

«Дорогой, Василий Андреевич,

Пишу тебе в страшной тревоге, и только наша старая дружба, и память о твоей мудрости, позволяет мне обратиться к тебе в столь деликатном деле. Боюсь, что речь идёт о судьбе не только моей семьи, но и, возможно, всей России.

Наш наследник, Александр, слег с тяжелой болезнью, причины которой врачи объяснить не в силах. Лихорадка терзает его тело, а разум блуждает в дебрях бреда. И в этом бреду, словно зловещее предзнаменование, постоянно звучит имя «дядя Саша».

Ты знаешь, как я отношусь к Александру Христофоровичу, и никогда бы не заподозрил его в предательстве. Но мысли Александра, его привязанность к Бенкендорфу, а также внезапность и странность его недуга, заставляют меня опасаться худшего.

Василий, я умоляю тебя, передай Александру Христофоровичу мою просьбу — немедленно прибыть во Дворец. Возможно, его знания, его способности, смогут пролить свет на эту болезнь, которую наши лекари не в силах одолеть. Может быть, он, с его связью, сможет увидеть то, что скрыто от глаз обычных смертных.

Передай ему и мои опасения, и мои подозрения. Скажи, что я прошу его не как Император, а как отец, умоляющий о помощи для своего умирающего сына.

Я понимаю, что эта просьба может показаться тебе странной и даже безумной, но я не вижу другого выхода. Помоги мне, Василий Андреевич. Спаси моего сына.

Император — Николай Павлович.

P.S. Может быть, Александр Христофорович, обладая своими познаниями, своими способностями, сможет понять природу этой болезни. По крайней мере, осмотреть его. Врачи бессильны.»

Лицо Бенкендорфа вытянулось, а в глазах вспыхнул гнев. Он прочитал письмо молча, боясь произнести вслух то, что было написано. Он лишь тяжело выдохнул и посмотрел на поэта, отдавая письмо. — За этим что-то стоит… — Что Вы имеете в виду, Александр Христофорович? — Я имею ввиду, что это не просто болезнь, — отчеканил он и отошел к окну. — Это что-то большее. Я полностью солидарен с Николаем Павловичем… Он замолчал на мгновение, собираясь с мыслями. А после взглянул на поэта в немой просьбе. — Вы должны идти, граф Бенкендорф. — понял и улыбнулся лишь Василий Андреевич и кивнул. — Я понимаю. Будьте осторожны, Александр Христофорович. Помните, что Вы не одни. Я всегда готов Вам помочь… — Благодарю за всё, Василий Андреевич. — поклонился Бенкендорф и в один миг преодолел расстояние до двери, распахнув и впустив холодный воздух. — Честь имею, дорогой поэт. Один шаг — и Бенкендорф исчез, растворился в темноте. В мгле.

***

В полумраке Императорских покоев витала тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием спящего наследника. Николай, измученный бессонницей и тревогой, дремал в кресле у постели сына. Голова склонилась на грудь, тяжелые веки сомкнулись, но даже во сне лицо его оставалось напряженным, словно отражая ту борьбу, которая разворачивалась в его душе. Внезапно в комнате повеяло холодом, и едва уловимый шелест нарушил сонную тишину. Николай вздрогнул, резко открыл глаза и огляделся. И в этот момент в окно проникла темная фигура. Бенкендорф. Он возник словно из ниоткуда, бесшумно скользя по полу. Черный плащ окутывал его, но даже в полумраке было видно напряженное лицо и горящие в темноте глаза. Запах ванили, который всегда сопровождал Николая, в этот раз ощущался особенно сильно, словно выдавая его волнение, его тревогу. Бенкендорф чувствовал этот запах, и это заставляло его сердце сжиматься от сочувствия к Императору. Бенкендорф с тревогой оглядел Императора. Сделав шаг вперед, он галантно выставил руку и склонил голову в учтивом поклоне. Николай, словно очнувшись от кошмара, подскочил с кресла. — Александр Христофорович! — воскликнул он, и в его голосе звучала смесь облегчения, благодарности и отчаяния. — Спасибо… Спасибо, что ты пришел! Николай дрожал от волнения, он был готов расплакаться, как ребенок, но сдержал себя. Он понимал, что сейчас не время для слабости, что ему нужно быть сильным. — Ваше Величество, — ответил Бенкендорф, голос прозвучал тихо и уважительно. — Я здесь, чтобы помочь. Расскажите мне, что произошло…? — Я не знаю, Александр Христофорович, — проговорил Николай, махнув рукой в сторону постели. — Он… он просто слёг. Врачи говорят, что это лихорадка, но я чувствую, что это что-то большее! Они не могут ничем помочь, а ему все хуже и хуже. Он бредит, говорит какие-то странные вещи… Бенкендорф понимающе кивнул. — Я знаю, — сказал он. — Я читал Ваше письмо. Позвольте мне взглянуть на него. Он медленно подошел к постели и склонился над Александром, всматриваясь в его измученное лицо. Он протянул руку и осторожно коснулся его лба, пытаясь почувствовать, что происходит внутри. Тонкая волна страха и отчаяния от наследника прошлись по телу графа. В этот момент вдруг Александр пошевелился. Его веки дрогнули и медленно поднялись, открывая взгляд мутных, покрасневших от жара глаз. Взгляд его был растерянным и дезориентированным. Николай затаил дыхание, наблюдая за каждым движением сына. Вдруг губы Александра дрогнули в слабой улыбке. — Дядя Саша? — прошептал он хриплым голосом, словно зовя кого-то. — Дядя Саша… это ты? Бенкендорф вздрогнул, словно от удара. Он замер на мгновение, не зная, что сказать, что сделать. Наследник попытался приподняться, но силы оставили его, и он снова упал на подушку. — Дядя Саша… — повторил он. — Ты… ты пришел…! Бенкендорф медленно кивнул, словно отвечая на невысказанный вопрос. Он чувствовал, как от Александра исходят волны радости и облегчения. Бенкендорф, ощущая на себе взгляд Николая, не знал, что сказать. Он посмотрел в глаза цесаревича и с сочувствием произнес: — Здравствуйте, Ваше Высочество. Да, я здесь. Голос был ровным и спокойным, но Николай отчетливо услышал в нем нотки теплоты. Александр слабо улыбнулся в ответ. — Дядя Саша… — прошептал он, его взгляд был затуманен болезнью, но в нем все еще светилась радость. — Ты обещал… научить меня… Он замолчал, словно пытаясь вспомнить, что именно он обещал. Бенкендорф наклонился ближе к Александру и тихо спросил: — Что я обещал? Александр Николаевич нахмурился, словно пытаясь собраться с мыслями. — Ты обещал… — прошептал он. — Ты обещал научить меня… быть храбрым… как ты… Бенкендорф на мгновение замер. Его ледяное сердце сжалось от жалости к юному цесаревичу, который в своем бреду продолжал мечтать о подвигах и героизме. — Научу, конечно. Но Вам надо поспать, Александр Николаевич. — уверял Бенкендорф, однако наследник упирался. Он крепко сжал руку шефа жандармов, несмотря на своё состояние. Николай подошёл ближе и кивнул сыну, как бы утверждением — спать. Бенкендорф продолжал держать руку Александра, внимательно наблюдая за его лицом. Взгляд его был сосредоточенным, словно он пытался проникнуть в самые глубины его сознания, разгадать тайну болезни, терзающей юное тело. Вдруг, он мягко коснулся кончиками пальцев виска наследника, как бы случайно и секунду спустя Александр Николаевич обмяк и упал на подушку. Николай непроизвольно подался вперед, готовый в любой момент защитить сына от возможной угрозы. Его сердце бешено колотилось в груди, а разум лихорадочно искал объяснение действиям Бенкендорфа. — Александр Христофорович… Но, увидев спокойное лицо сына, его ровное, глубокое дыхание, Николай понял, что ничего страшного не произошло. Александр просто уснул. — Ваше Величество, не волнуйтесь. — сказал спокойно граф, обращаясь к Императору. — Но болезнь и вправду не случайная… Николай вздрогнул. Его подозрения подтвердились. Болезнь Александра — не случайность. Но Александр Николаевич, еще секунду назад мечущийся, теперь спал, как невинный младенец. Николай выдохнул с облегчением, чувствуя, как тяжелый груз отчаяния медленно покидает его душу. — Граф… Бенкендорф… Чтобы я без тебя делал… — продохнул он и увидел еле заметную улыбку жандарма. — Вам бы отдохнуть, Николай Павлович. Император хмыкнул и нервно улыбнулся. Он снова опустился в кресло, не отрывая взгляда от спящего сына и от Бенкендорфа, застывшего над ним в своем обычном молчаливом бдении. Но тут же сонную тишину нарушил тихий шепот: — Гатчина… Романов вздрогнул. Он с тревогой посмотрел на сына, боясь услышать очередные бессвязные бредни. Бенкендорф, почувствовав его тревогу, нахмурился и наклонился ближе к наследнику. — Александр Николаевич, что Вы видите? Что вспоминаете? Александр, ведомый невидимой силой, продолжал говорить, не открывая глаз: — Мы играли… с сестрами… в Гатчине… — его голос был слабым и хриплым, словно издалека. — Бегали… прятались… Смеялись… В его голосе промелькнула тень радости, но она тут же сменилась тревогой. — Я спустился… вниз… куда-то… вглубь… дома… — прошептал он. — Там… комната… темная… Страшная… Император напрягся, чувствуя, как его сердце сжимается от дурного предчувствия. Он вспомнил о мрачных подземельях Гатчинского дворца, о его потайных ходах и заброшенных комнатах. Граф, будто чувствуя его страх, сжал руку Александра. — Что в комнате, Ваше Высочество? — спросил он голосом настойчивым, но мягким. — Что Вы там видите? Наследник сглотнул и содрогнулся. Но продолжал говорить, его слова становились все более отчетливыми: — Там… оружие… — прошептал он. — Похоже… на нож… но… странный… Не наш… Он замолчал на мгновение. — Я… не стал… никому говорить… — процедил он. — Не знал… как… Это был мой секрет… В голосе звучала детская обида и страх быть наказанным, как будто он невольно совершил что-то предосудительное, что-то, за что его непременно отругают. — Я… привез его… сюда… тайком… — пролепетал он и немного сотрясся. — Во Дворец… С собой… Николай Павлович невольно переглянулся с Бенкендорфом, и в их взглядах отразилось общее понимание всей серьезности ситуации. Император судорожно вздохнул, чувствуя, как холодный пот проступает на его лбу. Ситуация принимала совершенно иной, пугающий оборот. Речь шла уже не о банальной болезни, о которой можно было бы договориться с придворными лекарями. Они столкнулись с чем-то гораздо более страшным и зловещим. — Что ты привез? — воскликнул он, не в силах сдержать нарастающее волнение. Голос дрожал, выдавая панический страх, сковавший его сердце. — Что за оружие? Где оно сейчас? Говори же! Он навис над сыном, готовый разорвать любого, кто посмеет причинить ему вред. Его взгляд был полон отчаяния, мольбы и безграничной любви. Но Александр, не слыша его, находясь в каком-то ином измерении, продолжал говорить тихо, едва слышно: — Моя тайна… Только моя… — хрипел он. — Я никому не показывал… Я хранил его в шкатулке… В голосе появилась грусть и сожаление. — Недавно… я… порезался… — договорил он. — Случайно… Неловко… Было больно… Капля крови… А потом… все началось… Я стал плохо себя чувствовать… Сначала немного… а потом все хуже и хуже… Голос смолк. Последние слова растворились в тишине комнаты, будто их и не было вовсе. Тело расслабилось и обмякло. Наследник уснул. Бенкендорф медленно поднял взгляд, и его глаза, скрытые за маской непроницаемости, сейчас загорелись тревогой и пониманием. Он переглянулся с Николаем Павловичем и свел брови. — Нож… Что за нож? — вопрошал Император, сглатывая. Жандарм спокойно скрестил руки и смиренно ждал поручений, что-то обдумывая. — Да не нож это, Николай Павлович. Он сделал паузу, подбирая нужные слова. — Вспомните его слова, — продолжил Бенкендорф, пристально глядя в глаза Императору. — «Странный… Не наш…» Это описание, Ваше Величество, соответствует лишь одному артефакту… Николай нахмурился, пытаясь вспомнить что-то очень важное, что-то, что он когда-то слышал, но давно забыл. А потом вдруг голубые глаза безмерно расширились… Романов шатнулся и отрывисто выдохнул. — Подожди… Нет… — Николай отрицательно покачал головой и покосился на постель сына. — Не может быть, Александр, не может быть! — Я не утверждаю, Николай Павлович, однако… — Бенкендорф вздохнул и продолжил. — Может ли это быть Клинок, который мы так ищем…? Николай Павлович пошатнулся и схватился за спинку кресла, чтобы удержаться на ногах. Его лицо исказилось от боли и отчаяния. В голове проносились обрывки воспоминаний, слова Александра, его странное поведение, внезапная болезнь. Все складывалось в зловещую картину, подтверждая самые страшные опасения. Клинок Узурпатора… Николай сжал кулаки до побеления костяшек, чувствуя, как его охватывает ярость. Граф, ощущая волны отчаяния, исходившие от Николая, приблизился к нему и положил руку на его плечо. — Ваше Величество, — произнес он тихо, стараясь успокоить его. — Мы должны действовать. Нельзя терять ни минуты. Император резко обернулся к Бенкендорфу, хватая его за плечи дрожащими руками. — Ты уверен? — прохрипел он, впиваясь взглядом в его лицо. — Что это может быть действительно он? Жандарм сжал губы и сдержанно кивнул. — Я не знаю, Ваше Величество, — ответил он довольно задумчиво. — Но все указывает на это. Николай дрожал, но пытался взять себя в руки: — Что мы должны делать? — прохрипел он через миг. — Найти Клинок, Ваше Величество. Если вправду он, то это единственный способ спасти наследника. Он сказал, что привез его с собой из Гатчины… — Гатчина… Отец, брат… — судорожно вздохнул Император, вдруг развернулся и стремительно направился к двери. Он больше не мог оставаться в этой комнате. — Куда Вы, Ваше Величество? — окликнул его граф. Николай, не останавливаясь, ответил: — К дочерям… Александр наверняка рассказывал им. Останься здесь! — не дожидаясь ответа, Николай выбежал из покоев сына. Ворвавшись в комнату дочерей, Николай застал их спящими в своих кроватках. Свет луны, проникавший сквозь открытое окно, серебрил их невинные лица, и в этот момент Николай почувствовал, как его сердце сжимается от нежности и жалости. Приблизившись к кроватям дочерей, Николай тихо позвал: — Ольга… Мария… Проснитесь. Мне нужно с вами поговорить. Девочки заворочались во сне и медленно открыли глаза, удивленно глядя на отца, склонившегося над ними. — Папа? — прошептала Ольга, сонно потирая глаза. — Что случилось? — Милые мои, мне нужна ваша помощь, — произнес он ласково, стараясь скрыть охватившее его волнение. — Александр привез что-то с собой из Гатчины… Какой-то… нож. Вы не знаете, что это такое? Николай присел на краешек кровати. Девочки переглянулись, и Николай заметил, как в их глазах промелькнула тень испуга. — Нет, папа, — ответила Ольга, отводя взгляд в сторону. — Мы ничего не знаем. Но Романов знал, что ему нагло врут. — Да, папа, — подтвердила Мария, — братик нам ничего не говорил. Николай нахмурился, чувствуя, как в его душе поднимается гнев. Он знал, что они скрывают правду, что они покрывают своего брата, даже ценой собственной безопасности. — Не лгите мне! — прорычал он таким голосом, что девочек передернуло и они вжались в кровать. — Я знаю, что Александр вам доверяет. Он наверняка рассказывал вам о своей находке. Где этот нож? Говорите сейчас же! — потребовал он басом, а после смягчился. — Не бойтесь, я не накажу вас. Только скажите мне правду… — он погладил обеих по голове. Николай внимательно наблюдал за дочерьми, пытаясь прочитать правду в их глазах. Но не понимал, чего боятся? — Девочки, — произнес Николай более мягким тоном, стараясь успокоить их. — Поймите, это очень важно. Жизнь Александра в опасности. Если вы знаете что-нибудь, пожалуйста, скажите мне. Ольга и Мария снова переглянулись, и в этот раз Николай заметил в их взглядах не только страх, но и сомнение, словно они колебались, стоит ли говорить правду. — Он… он просил нас никому не говорить, — прошептала Мария, опуская голову. — Это был его секрет… Николай вздохнул, понимая, что нужно сменить тактику. — Я понимаю, — произнес он. — Но сейчас секреты могут стоить жизни. Александр болен, очень болен. Вы же знаете. И мы должны ему помочь. Пожалуйста, расскажите мне, где он его взял? Что он с ним делал? Ольга, будто приняв решение, подняла голову и посмотрела на отца своими большими, голубыми глазами. — Он нашел его в Гатчине. Когда мы там играли, прятались… Он спустился вглубь дома, очень далеко. И нашел там какую-то старую шкатулку… — И что было в шкатулке? — задался Романов, затаив дыхание. — Там был… нож, — ответила Ольга. — Но он был странный… Не такой, как все ножи… Он был… черный… и блестел… Николай почувствовал, как его сердце сжимается от дурного предчувствия. Описание Ольги совпадало с его представлениями. — И что Саша сделал с ножом? — спросил он, стараясь сохранить спокойствие. — Он… он его привез сюда, — ответила Мария. — Он хранил его в своей комнате… В шкатулке… Николай почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Александр привез его во Дворец, принеся в свой дом смертельную опасность. — Вы знаете, где сейчас эта шкатулка? Ольга и Мария отрицательно покачали головами. — Он никому не показывал, papá… Время уходит, а они все еще не знают, где искать этот проклятый Клинок. — Девочки, — произнес он, обращаясь к дочерям с мольбой в голосе. — Подумайте хорошенько. Может быть, вы видели, куда Александр прятал шкатулку? Может быть, он обмолвился о чем-нибудь? — Он… он говорил что-то про старую карту, — прошептала Ольга. — Что-то про тайное место… Николай напрягся: — Какая карта? — спросил он, нетерпеливо перебивая ее. — Что за тайное место? Ольга пожала плечами. — Я не знаю, — ответила она. — Он просто говорил, что нашел какую-то старую карту, на которой отмечено тайное место во Дворце… Может быть, там он и спрятал шкатулку…? Император почувствовал, как в его душе вспыхивает искра надежды. Карта… Тайное место… У них ещё есть шанс! — Спасибо, милые мои… Спокойной ночи. Николай обнял и поцеловал каждую поочередно. А после выбежал из покоев, оставляя дочерей в недоумении.

***

Бенкендорф сразу почувствовал приближение Императора. Его запах и спешные шаги. Николай вошел, задыхаясь и едва держась на ногах. Встревоженный Бенкендорф молча наблюдал за ним, зная, что сейчас лучше дать Императору выплеснуть свои эмоции, не перебивая его. Романов схватился за голову. Бессилие и страх сдавливали его горло, не давая дышать. — Дочери сказали, что Александр привез его с собой, — сказал Николай, голос дрожал от отчаяния. — Но где он спрятал его, они не знают… Шкатулка, о которой они говорили, здесь! Во Дворце! Бенкендорф молча кивнул, обдумывая услышанное. — Наследник всегда любил такие штучки… Тайны, секреты, загадки… — он успел ухмыльнуться. — Вполне в его духе спрятать такую ценную вещь, не посвящая никого в свои планы. — лишь тревожно отозвался затем. Он сделал паузу, задумчиво глядя на спящего Александра. — Но есть кое-что еще, Ваше Величество, — добавил Бенкендорф, его голос приобрел оттенок беспокойства. — Клинок Узурпатора — это не просто оружие, Вы же понимаете? Он обладает скрытой силой, о которой мы еще не знаем… — Я-то понимаю… — стиснул зубы Николай, всё тело было сковано, хотелось кричать, но из горла не вырвалось и звука. — Что делать? — Ваше Величество, Александр Николаевич сказал, что порезался… — он осёкся, но продолжил, заметя, что взгляд Императора обращён на него. — Я думаю, в Клинке есть… — он вдруг замолк, кариеми глазами пронизывая Императора. — И? Не молчи! — Я думаю, что Ваше Высочество отравлен этим Клинком… — закончил граф на выдохе. Николай вздрогнул и закрыл лицо руками. В голове мелькнули мысли о записях брата. Он бросился к полкам с книгами и свитками, отбрасывая их в сторону в отчаянном поиске. Сердце бешено колотилось в груди, а в голове пульсировала лишь одна мысль: найти, узнать, спасти. — Записи моего брата! Там может быть что-то! Он нашел его — толстый, кожаный том, перевязанный серебряной цепочкой. Взгляд упал на запись, сделанную каллиграфическим почерком Александра I: «Клинок губит души людей… Кровь… Тьма…» — Кровь, Ваше Величество. — Бенкендорф стоял сзади, пытаясь уловить эмоции Императора. И у него это получилось очень хорошо. — Он порезался Клинком… Это значит, что яд проник в его кровь… Николай шатнулся и бросил записи на стол. — Значит, он отравлен…? — час от часу не легче. Боже правый! За что? Бенкендорф кивнул, подтверждая самые худшие опасения. — Но это еще не все, Ваше Величество, — добавил он, понизив голос до шепота и приближаясь к Николаю. — Клинок Узурпатора. Это оружие, созданное вампирами… На обычных людей оно действует совершенно иначе… Более мучительно и губительно. Вспомните рассказ Пущина о Волконском. Его… Тоже своего рода… — граф сглотнул ком, но продохнул. — Отравили… Романов сжался в комок, пытаясь защититься от надвигающегося ужаса, и стиснул зубы до щелчка челюсти, сдерживая рвущийся наружу крик. Ему хотелось выть волком, выплеснуть всю свою боль и ярость, но он понимал, что сейчас это непозволительная роскошь. — За что мне всё это? — продохнул Николай, чувствуя, как к глазам подступают слезы, жгучие и обильные. Он дрожал всем телом и прерывисто дышал, пытаясь унять нарастающую истерику. — За что… Я же не хотел власти… Не хотел! — крикнул он громче, чем следовало, и тут же осекся, понимая, что выдал свою слабость, но сейчас ему было все равно. Александр бесшумно приблизился к нему, почти вплотную, и осторожно сжал его плечо, пытаясь передать ему часть своей силы и уверенности. В этот момент он уловил едва уловимый запах ванили, который всегда сопровождал Николая, но сейчас он был особенно сильным, будто кричал о его волнении, о его страхе. Вампирская природа Бенкендорфа давала о себе знать, но сейчас он был готов побороть свои инстинкты, лишь бы поддержать Императора. — Это еще не конец, Николай Павлович, — прошептал Бенкендорф. — Пока есть хоть малейшая надежда, мы не должны сдаваться… Он крепче сжал плечо, пытаясь вернуть его к реальности. — Не сейчас, — выдохнул ему в самое ухо жандарм. — Не сейчас, Николай Павлович… Император послушно кивнул и вздернул уголки губ вверх. По телу прошлись мурашки. А затем вдруг он открыл глаза и уставился в лицо графа. Глаза в глаза, вдох и выдох. Всё как в танце. Бенкендорф ощутил приятное тепло, а Император — спокойствие. Николай послушно вдохнул аромат графа, а затем, взяв себя в руки выпрямился и чуть отстранился. — Прости, — тихо и спокойно проговорил Романов. И лишь потом добавил. — Мы найдем спасение. Верно? Бенкендорф кивнул, утверждая точно. — Конечно, Ваше Величество. На лице Николая проступила светлость. Но глаза намокли. Его голубые глаза смотрели вглубь, внутрь. И вдруг залепетал: — Саша… — прошептал Николай, и в этом тихом, едва слышном зове прозвучала вся надежда, вся мольба о помощи, вся его безграничная вера. Его глаза, полные слез и отчаяния, смотрели прямо в душу Бенкендорфа, проникая в самые потаенные уголки его сердца. — Саша… Ты поможешь мне…? Бенкендорф едва заметно вздрогнул. Впервые за все годы знакомства Николай назвал его так — по имени, ласково и доверительно. Шеф жандармов приподнял его руку и поцеловал. Впервые, наверное, не Император, а просто — друг. К губам подступил холодок. Он не понимал, как поступать. Сердце бешено застучало, кровь прилила к щекам. Как себя вести? Как не показать те чувства, которые долгое время пытался скрыть? Всё это было впервые… Оказалось, так сложно… Всё это было так… Волнующе… Он чувствовал, как горит лицо. И как Император всматривается. Нельзя показывать… Холодный и строгий. Впервые в жизни хотелось соответствовать. Рука Николая была горячей и сухой, и это прикосновение, такое робкое и отчаянное, обожгло губы Бенкендорфа, пробуждая в нем давно забытые чувства. Он почувствовал, как его вампирская сущность отступает на задний план, уступая место человеческим эмоциям, которые он так тщательно подавлял в себе. Не отрывая взгляда, глядя ему в душу и шепчет. Как же много всего хочется сказать…. Но, — нельзя. А нужно ли? «Ты можешь мне довериться. Верно?» Его Величество был готов разрыдаться! В этот момент Бенкендорф осознал, что не может подвести этого человека, что он готов пойти на все, чтобы помочь ему, даже если это будет стоить ему жизни. Со стороны могло показаться, что это всего лишь короткая пауза, но для Бенкендорфа она длилась целую вечность. — Несомненно, Ваше Величество, — заверил шеф жандармов, стараясь придать своему голосу уверенность и спокойствие, и слегка наклонил голову в знак согласия. И глядя в эти голубые глаза, Бенкендорф с ужасом подумал о том, что если понадобится то и жизнь отдаст, лишь бы этот человек был счастлив. Только бы был жив.

***

В тишине одиноко тикали часы, отсчитывая секунды, тянувшиеся мучительно долго. Василий Андреевич сидел в своем любимом кресле, уставившись в огонь, но мысли его были далеко отсюда. Он не мог отделаться от тревожного предчувствия. Внезапно в комнате повеяло ледяным холодом, словно распахнулось окно в ледяную пустоту. Жуковский вздрогнул и огляделся по сторонам. — Александр Христофорович? — произнес он, в его голосе прозвучала слабая надежда. — Неужели Вы так быстро вернулись? Что с Александром Николаевичем? Но в ответ его ждала лишь тишина. Тишина, давящая и зловещая. Жуковский почувствовал, как его сердце бешено заколотилось в груди, предчувствуя нечто ужасное. Он медленно поднялся с кресла, оглядываясь по сторонам. Атмосфера в доме изменилась, стала тяжелой и гнетущей. Жуковский понимал, что это не Бенкендорф. Присутствие Александра Христофоровича всегда ощущалось как порыв свежего ветра, как прикосновение к чему-то потустороннему, но в то же время — знакомому и понятному. Сейчас же он чувствовал что-то совершенно иное — холод и страх. — Кто здесь? — Bonsoir, Monsieur Joukovski. Жуковский похолодел. Французский язык всегда был для него символом изящества и культуры, языком любви и поэзии. Но сейчас он звучал зловеще и угрожающе. Он напряг зрение, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь в полумраке комнаты, но тщетно. Фигура говорившего скрывалась в тени. — Кто вы? — спросил он, чувствуя, как его охватывает паника. — Что вам нужно? В ответ раздался тихий смех, мелодичный и леденящий одновременно: — Je pense que vous comprenez parfaitement qui je suis, Monsieur Joukovski. Голос звучал все ближе и ближе, словно незнакомец приближался к нему, готовясь нанести удар. Жуковский чувствовал, как его сердце бешено колотится в груди, как кровь стынет в жилах. Он знал, кто перед ним. Это тот, кого Бенкендорф боялся и ненавидел больше всего на свете, тот, кого он называл своим «обратителем». Он чувствовал самым нутром. — Вы… — прошептал поэт, делая шаг назад, пытаясь убежать от надвигающейся опасности. — Это вы…? Незнакомец был рядом, совсем близко, и Жуковский чувствовал его присутствие, словно ледяной ветер, пронизывающий его душу. — Vampire… Силуэт усмехнулся и вышел из тени и в полумраке блеснули два острых, неестественно белых клыка, как лезвия ножей, готовых вонзиться в плоть. Сердце Жуковского ушло в пятки. — Что вам нужно? — повторил Василий Андреевич, стараясь, чтобы его голос звучал твердо и уверенно. — Зачем вы пришли ко мне? В ответ раздалась усмешка. — Ах, Василий Андреевич… — прошептал вампир. — Вам так много известно… Столько тайн хранится в Вашей голове… Он сделал еще один шаг вперед, и Жуковский почувствовал его ледяное дыхание на своем лице. — Может быть, Вы расскажете мне что-нибудь интересное…? — проговорил вампир слишком близко, прозвучала явная угроза. — Что-нибудь такое, что поможет мне осуществить мои планы… М? Поэт не мог пошевелиться. Ноги приросли к полу, а взгляд был прикован к блеснувшим в полумраке клыкам вампира. Каждое мгновение тянулось как вечность, наполненное леденящим страхом и предчувствием неминуемой гибели. Вампир сделал еще шаг вперед, сокращая и без того мизерное расстояние между ними, и Жуковский резко рванулся в сторону. Он понимал, что оставаться в доме — это верная смерть, что его единственный шанс на спасение — бежать. Забыв о своем почтенном возрасте (всё ж не хухры-мухры почти пятьдесят лет, он же не Бенкендорф, вампирские штучки для него неактивны), Василий Андреевич вылетел из дома, спотыкаясь и падая, но поднимаясь и бежав дальше. Холодный ночной воздух обжигал легкие, но Жуковский не обращал на это внимания. Но, как и следовало ожидать, силы быстро покинули его. Ноги подкашивались, дыхание сбивалось, а в голове пульсировала лишь одна мысль: «Он догонит… Он догонит…». И он догнал. Внезапно чья-то ледяная рука схватила Жуковского за плечо, останавливая его как вкопанного. От прикосновения этого ледяного холода он вздрогнул и обернулся, с ужасом глядя в лицо вампира. Вампир склонил голову набок и на губах возникла зловещая улыбка. — Разве Вы не хотите стать бессмертным, Василий Андреевич?.. Слова ввели в ступор. Бессмертие? Чушь! Вампир его заговаривает. — Не горю желанием, знаете ли… — выдохнул поэт, слегка дрогнув, мысленно ругая за то, что не носил с собой что-нибудь против упырей, крест, серебро, святую воду, что-нибудь! Ведь Бенкендорф всегда был добр… Кто ж знал! — Пожалуй, откажусь… — Как жаль! — с иронией отозвался упырь. — Ну что ж, такие умы пропадают… Жуковский посмотрел на клыки вампира, блеснувшие в лунном свете словно лезвия кинжалов, и понял, что его ждет. — Не подходите! — прохрипел поэт, пытаясь вырваться из его хватки. — Не трогайте меня! Бессмысленные попытки. Вампир усмехнулся и наклонился ближе, хватка стальная — не выпутаться. Мгновение, словно застывшее в вечности, тянулось мучительно долго. Жуковский зажмурил глаза, готовясь к неминуемой смерти, чувствуя, как холодные клыки вампира касаются его шеи, готовясь вонзиться в плоть. Вдруг, тишину прорезал громкий голос, исполненный праведного гнева: — Не стыдно нападать на человека, который заведомо слабее тебя?! Вампир на миг отшатнулся Жуковского, шипя от ярости. Что-то пронеслось в воздухе, заставив его отступить на несколько шагов назад. Перед поэтом, словно из ниоткуда, возник силуэт, облаченный в темный плащ с капюшоном, скрывающим лицо. Он выставил руку вперед, словно приказывая оставаться на месте, и в его жесте чувствовалась сила и уверенность. — Рад Вас видеть, дорогой Василий Андреевич. — Жуковский распахнул глаза, услышав, что к нему обращаются по-дружески. — Не бойтесь, прошу Вас. В голове хаотично пролетели мысли. Спасли? Ещё один вампир? Его только что чуть не убили? Сколько ещё открытий будет?! Издали взревел упырь: — Да как ты смеешь?! Ты еще слишком мало клыки носишь, чтобы учить меня жизни! — вампир бросился вперед, словно разъяренный зверь, на того, кто осмелился помешать ему. — Возможно. Но я достаточно стар, чтобы понимать, что нападать на беззащитных — это подло и недостойно! — громогласный бас. Этот вампир оказался вампиром достойным. Два вампира, воплощенные тени, с невероятной скоростью метались между деревьями, оставляя за собой лишь вихри холода и запахи крови. Звуки их схватки — рычание, свист рассекаемого воздуха и глухие удары — сливались в зловещую какофонию, леденящую душу Жуковского. Вампир, напавший на Жуковского, был стар и опытен, его движения отличались хищной грацией и беспощадной силой. Он наносил удары своими острыми когтями и клыками, стремясь сломить защиту противника и покончить с ним одним ударом. Но его противник, скрытый под капюшоном, не уступал ему в мастерстве. Его движения были стремительными и точными, словно удары молнии, и он умело парировал атаки врага, не давая ему ни единого шанса. Зубы так и сверкают во тьме. Между деревьями вспыхивали искры света от столкновения их тел, и Жуковский наблюдал. Ничего не оставалось! Лишь быть свидетелем… Через пару минут он услышал хриплый стон и пронзительный вопль. Кто? Кого? Что с ним будет? Василий Андреевич выдохнул и поспешил обратно к дому, но через мгновение путь ему перекрыл спасший его упырь, в один прыжок преодолел расстояние между ними. Жуковский невольно шатнулся, инстинктивно готовясь защищаться, но после вдруг замер. Порыв ветра сорвал с вампира капюшон и поэт с изумлением узнал в нем генерала… — Милорадович…?