Запах Ванили, смешанный с Кровью...

Василий Андреевич тяжело дышал, пытаясь унять дрожь, сковавшую все его тело. Перед глазами снова и снова всплывала сцена убийства Милорадовича — окровавленный генерал, упавший на Сенатскую площадь, и пуля, оборвавшая его жизнь… — Но как же…? — пролепетал поэт, голос дрожал, как осенний лист на ветру. — Вы же… вы же погибли… На Сенатской… Вы были застрелены! Он зажмурил глаза, пытаясь прогнать страшные воспоминания. — Как Вы живы…? — с трудом выговорил Жуковский, глядя на Милорадовича с ужасом и недоумением. — Вы тоже вампир? Генерал стоял над поэтом. Высокий, статный, с безупречной военной выправкой, он словно воплощал собой дух старой гвардии, непоколебимый и гордый. Темный плащ, наброшенный на плечи, скрывал под собой, вероятно, старый военный мундир, и Жуковский мог лишь представить, какие награды и ордена украшали его грудь в былые времена. Лицо его было бледно, подобно мрамору, и идеально гладко, без единой морщины, что казалось невероятным для человека его возраста… или для того, кто когда-то был человеком. Оно было безупречно, почти скульптурно, но при этом излучало нечто тревожное, нечто, что выдавало в нем неживую природу. Глаза Милорадовича были глубокими, темными омутами, в которых плескался отсвет. Они были ни кариеми, ни темными, а натурально черными. Но не просто черными — они были пустыми, как сама ночь, но при этом пронизывающими до самых костей, способными видеть не только Жуковского, но и его страхи, его сомнения, его душу. Легкий, едва уловимый ветерок шевельнул его темные волосы, и в этот момент Жуковский заметил, как мелькнули, чуть удлинившись, его клыки. Они были не просто острыми, а идеально острыми, как отшлифованные лезвия, и казались неестественно белыми на фоне бледной кожи. Это было не просто предупреждение, это было откровение — прямое, недвусмысленное доказательство того, кто перед ним. Но в этом мгновенном блеске не было агрессии, скорее — задумчивость. На его лице читалась сдержанная серьезность, граничащая с какой-то печалью. — Василий Андреевич, нам нужно торопиться. Этот упырь может нагнать вновь, — произнес Милорадович, его взгляд скользил по темнеющему лесу, выискивая признаки надвигающейся опасности. — Он не оставит нас в покое. Генерал бросил быстрый взгляд туда, откуда мог появиться их враг, и в его черных глазах промелькнула тень нетерпения. — Скорее! — поторопил он Жуковского, чья фигура, казалось, вросла в землю от страха и потрясения. — Вы знаете, кто он?.. Кто это чудовище?! — еле крикнул поэт. — К сожалению, понятия не имею. Мы едва знакомы, — отрезал генерал, стараясь скрыть растущее беспокойство. — Сейчас это не имеет значения. Главное — выбраться отсюда живыми. Главное, чтобы Вы выжили. Он одним движением подхватил оцепеневшего Жуковского и тот невольно отпрянул, ощущая прикосновение ледяных пальцев к своей коже. Голос Милорадовича, обычно мягкий и обходительный, сейчас звучал низко и властно, лишенный тепла и эмоций. — Быть может, обсудим это позже? — спросил Милорадович. — А сейчас — поторопимся, Василий Андреевич! Не успел поэт и слова вымолвить в ответ, как позади раздался громкий злобный вопль, перешедший в рычание, и поэт, похолодев от ужаса, понял, что их настигли. — Михаил Андреевич… — процедил он, оглядываясь на Милорадовича с ужасом. Генерал, нахмурившись, окинул поэта сочувствующим, немного гневным взглядом. — Не успели, — выдохнул тяжело он, чувствуя, как напрягаются мышцы в предвкушении новой схватки. Мужчина резко развернулся, загораживая Жуковского своей широкой спиной, и слегка подтолкнул поэта в сторону, укрывая в тени деревьев. Василий Андреевич, не ожидавший такого резкого движения, едва устоял на ногах от «несильного» толчка, ощущая, как его тело пронзает озноб. — Не высовывайтесь! — басом приказал генерал, и Жуковский, даже в своем нынешнем состоянии, не посмел ослушаться этого властного голоса. Из темноты спустя мгновение вылетела фигура. В ярко-красных глазах его пылала злоба и жажда крови. — Как ты посмел?! — проревел упырь. — Ты всё испортил! — Выеживаешься что-то уж сильно, — равнодушно отозвался генерал. — Не по возрасту. Клыкам твоим и 50-ти лет нет, а уже… ай-яй-яй… — он в насмешку успел головой покачать. — Людей невинных обращаешь… Сколько уже от твоих рук пострадало? Упырь замер, а после вновь взревел. Не дожидаясь ответа, Милорадович стремительно бросился в атаку. Бой разгорелся с новой силой. Вампир был зол и быстр, но бывший генерал хотя, бывших не бывает, на удивление, обладал несокрушимой силой. Он двигался, парируя удары противника и нанося свои собственные, точные и беспощадные. Их столкновение сотрясало, деревья дрожали, сбрасывая листья под напором разбушевавшейся стихии. Жуковский, прижавшись к дереву, наблюдал за этой схваткой, чувствуя себя беспомощным и ничтожным. Милорадович двигался с невероятной скоростью. Он блокировал удары когтей и клыков с легкостью, достойной пера поэта, а его собственные атаки были быстрыми и смертоносными. Казалось, он не касался земли, а скользил по воздуху, уходя от атак вампира, который в своей ярости был не менее стремителен, но гораздо менее расчетлив. Он делал всё, чтобы защитить Жуковского от этой битвы. Упырь, весь дрожащий от злобы и ярости, обрушивал град ударов, его когти оставляли борозды на коре деревьев, по которым Михаил Андреевич скользил, уклоняясь. Вампир шипел и рычал, глаза горели красным огнем, когда он пытался обойти защиту генерала. Но Милорадович был стеной. Его движения были экономичны и эффективны, каждое парирование, каждый шаг были продуманы. Он не тратил лишней энергии, не поддавался эмоциям, в то время как его противник выдыхался, расходуя силы на бесплодные атаки. В какой-то момент, когда упырь прыгнул, намереваясь разорвать генерала на части, Милорадович ответил молниеносным ударом. Не рука, а размытая тень промелькнула в воздухе, и мощный удар пришелся точно в челюсть нападавшего. Раздался громкий хруст, и немец, отлетев от него, врезался в толстый ствол дуба. Дерево задрожало, и с его ветвей посыпалась листва, словно ночной дождь. Упавший упырь, явно получивший серьезное повреждение, забился на земле. Но Милорадович не дал ему опомниться. Он подошел к поверженному, лицо было абсолютно спокойным, лишь легкий холодный блеск в глазах выдавал всю его мощь. — Это тебе за Александра Христофоровича… — Жуковский распахнул глаза. Значит, появился он не просто так… Знает, что происходит, знает, что случилось. — Tu vas le payer, Miloradovitch! Tu as gâché tous! — взревел немец, силясь подняться. — Ты… — не успел договорить, как получил очередной удар. Из горла упыря вырвался сгусток темной крови. — Du calme, mon ami…С твоим обращением Бенкендорфа, — прошипел Милорадович, наклоняясь над вампиром ближе, почти к лицу. — Ты перешёл черту. Vous vous considérez comme une goule puissante? Risible! Рука генерала скользнула, стараясь сорвать капюшон, но упырь вдруг сорвался с места из последних сил, понимая, что его сейчас раскроют. — Не тебе решать! — слова прозвучали утробно, шипением, а после он растворился в темноте. Генерал что-то процедил сквозь зубы, он понимал, что тот вернется, и что это лишь временная передышка. Милорадович снова бросил взгляд на Жуковского, убеждаясь, что с ним все в порядке. — Что ж, Василий Андреевич, — произнес генерал, его голос вернулся к обычному, спокойному тону, — кажется, наше уединение вновь прервано. Но, по крайней мере, теперь у нас есть немного времени. Позвольте мне проводить Вас… Поэт продохнул и кивнул, с трудом отцепившись от дерева. Милорадович предложил ему локоть, а Жуковский, все еще дрожащий, но уже с проблесками надежды в глазах, с благодарностью ухватился за него. Михаил Андреевич повёл его осторожно, неспешно, давая поэту время прийти в себя, но при этом направляя его в сторону дома с уверенностью. — Вам известно о Бенкендорфе?.. — Разумеется. Многое надо будет объяснить и обсудить.

***

Голова шла кругом. Неужели все это правда? Неужели тут действительно стоит вампир, бывший генерал Милорадович, чья смерть потрясла всю Россию? В голове билась лишь одна мысль: «Как такое возможно?». Жуковский, все еще дрожа от пережитого, опустился на кровать, чувствуя, как подгибаются ноги. Милорадович, закрыв дверь и опустив занавеси на окнах, обернулся к Жуковскому. Он видел его страх, его смятение, его неверие. — Я понимаю, что вам сейчас тяжело, Василий Андреевич, — сказал Милорадович и глянул одним глазом на поэта. — Но я постараюсь ответить на все Ваши вопросы. Задавайте. Он вздохнул и оглядел комнату. Его взгляд задержался на столе, уставленном книгами и рукописями, а затем скользнул к полке, на которой стояли толстые, кожаные тома. — Записи… Александр Павлович писал обо мне… — генерал двинулся и достал их, пробегаясь глазами. — Откуда они здесь? — О Вас? — не удержался от вопроса поэт. В голове не укладывалось. Взгляд Жуковского упал на полку с книгами. Так особенно выделялись записи Александра I, отданные ему Николаем. — Верно, — кивнул Милорадович. — Александр Павлович был очень внимательным наблюдателем… Он описывал все, что со мной происходило. Жуковский оторопел. Слишком много информации. — Простите, я не совсем понимаю… Он, будто очнувшись, от оцепенения, посмотрел на Милорадовича с изумлением. — Но где же Вы были всё это время? — спросил Жуковский, его голос дрожал. — Почему Вы молчали? Почему позволили всем думать, что Вы мертвы? Генерал отложил записи: — Позвольте, я начну с самого начала… — вздохнул Михаил Андреевич, присаживаясь напротив Жуковского. — Всё началось в 1820 году… В Царскосельском Дворце был пожар, я думаю, вы помните… Я, как и положено военному, бросился тушить. Последние, что помню — это темный силуэт в огне, человека либо… Какого-то черта, который бросился на меня, когда я пытался вытащить людей! И ещё, как выход из Дворца завалило горящими досками и мне было не выбраться, пришлось остаться там… — он коснулся шеи и посмотрел на Жуковского, который не смел перебить. — А дальше… Всё, как в тумане: почувствовал, как шею и тело пронзает невыносимая боль, будто огонь охватил меня изнутри… — поэт что-то кивнул себе, как будто утверждая, но продолжая слушать. — Я не понимал, что происходит… Не помнил, как спасал людей, не помнил, как тушил пожар, а тушил ли его…? Или сгорел, уж не скажу… Самому страшно представить! Генерал вдруг молниеносно учтиво подал поэту стакан воды. — Стало быть, 1820-й? — хмыкнул Жуковский. — Это за пять лет до восстания… Но… — он осёкся и быстро отхлебнул глоток воды. — А как Вы жили всё остальное время? Вы же… Получается, на Вас напал vampire и Вы… — он сморгнул и уставился на Милорадовича с новой партией вопросов. Уголки губ генерала взлетели вверх. Он остановил его жестом. — А дальше, Василий Андреевич… Страх, ужас, отчаяние, желание умереть… — если так подумать, звучит кошмарно. — Как мне тогда казалось, я просто сошел с ума, и все происходящее — лишь страшный сон… Однако, это была ужасная явь. Всё мое тело горело, я кричал так, что связки рвал, кости будто ломались внутри, и меня разрывало на части… Жуковский поежился, стараясь представить себе тот ад, через который прошел генерал. Это было невообразимо: — Но как я знаю и как многие говорили, что вампирами становятся только мёртвые, а живые сильно мучаются… Вы с числа живых? — спросил он, пытаясь ухватиться за хоть какую-то логику в этом безумии. Ему нужен был какой-то островок понимания в этом океане абсурда. — Уже мёртвых, Василий Андреевич. — Милорадович дернул плечом, и улыбнулся так, будто они обсуждали нечто совершенно обыденное, а не его собственное превращение в существо из кошмаров. В его улыбке не было ни капли веселья, лишь усталость и какая-то отрешенность. Жуковский судорожно сделал еще глоток воды, пытаясь смочить пересохшее горло. Ему казалось, что его собственное тело восстало против него, отказываясь принимать все, что он слышал. — Значит, Александр Павлович узнал о том, что Вы вампир и… — он запнулся, не в силах произнести это слово вслух. Это звучало слишком безумно, слишком нереально. Михаил Андреевич сжал губы в тонкую линию. Его взгляд был устремлен куда-то вглубь себя, в самые темные уголки своей души. — Александр Павлович, видя мои страдания, всячески пытался мне помочь, — продолжал Милорадович, отгоняя мрачные мысли. — Он присылал лекарей, которые пытались облегчить мои страдания, но ничего не помогало. Я лишь становился все бледнее и слабее, а мое тело корчилось в агонии, а в мыслях кто-то безустанно твердил о крови… Он замолчал вдруг, его взгляд стал отсутствующим, устремленным в какую-то мрачную бездну. Жуковский заметил, как побледнели его руки, как дернулся уголок губ. — И в одну из таких ночей, — прошептал Милорадович, блеснув глазами, — я не выдержал… Я сорвался… Я потерял контроль над собой и набросился на одного из лекарей. Василий Андреевич похолодел, чувствуя, как по спине пробегает дрожь. Ему стало трудно дышать. — Вы убили? — Я выпил всю его кровь… — мужчина кивнул, и на его лице отразилось искреннее раскаяние. — И знаете, за это я себя корю до сих пор. А что самое ужасное… Это произошло на глазах Императора. Жуковский не смог вымолвить ни слова, только опустил глаза в пол, представляя себе, какое ужасное зрелище увидел Александр Павлович. Его Величество, обычно сдержанный и спокойный, должен был испытать настоящий шок. Он молча содрогнулся. — Собственно… — Милорадович ударил себя по коленям, заставляя закончить фразу. — Его Величество был безмерно напуган, попытался меня остановить: стрелял в меня из пистолета, но пули не причинили мне вреда. Я был бессмертен… — звучало, как приговор. И было им. Приговором и проклятием. Жуковский тяжело вздохнул: — Что-то похожее я уже видел… — пробормотал Василий Андреевич, вымученно улыбнувшись. Он не мог сдержать эту горечь. — У нас тоже в Бенкендорфа стреляли. Милорадович вскинул брови, его лицо исказилось в какой-то странной гримасе. Его черные глаза сузились, и в них появилось что-то хищное, настороженное. — Кто ж посмел? — воскликнул чуть громче, чем нужно было Милорадович. Жуковский почувствовал в его голосе какую-то странную напряженность, почти враждебность. — Александр Сергеевич, разумеется. Он решил проверить догадки об Александре Христофоровиче, которые нас всех терзали. — Пушкин… — хищно и ядовито отозвался Милорадович, стиснув зубы. Его лицо помрачнело. — Кто бы сомневался в этом безумце… Вольнодумец чёртов! Надо было его куда дальше в ссылку отправить, нежели на юг. Сибирские зимы для него были бы лучше… — Позвольте, Михаил Андреевич! — ахнул поэт, кладя руку на грудь. — Не будьте так суровы! Это пугает… А признаться честно, мы тогда все были напуганы. Николай Павлович особенно… Милорадович вытянулся на кресле и прикрыл глаза с небывалой усталостью. — Николай Павлович воспринял это…? — Конечно, с недоверием… Но Александр Христофорович пообещал ему, что не причинит вреда и заверил в своей безобидности и безопасности… А он человек слова. Я ему верю… — он глянул на расслабленного генерала и мгновенно исправился. — Вампир… Милорадович едва заметно улыбнулся. В полумраке блеснули его белоснежные клыки. — Вот за это Вы мне нравитесь, Василий Андреевич. Вы — человек, принимающий решения хорошо обдумавши, не идете на поводу у толпы. В Вас есть… Нечто особенное. Долька какой-то непоколебимой веры везде и всегда. Даже, когда речь касается таких чудовищ, как мы… — Не говорите так о себе, Вы больше люди, чем многие из нас! — воскликнул поэт, всплеснув руками. — Благодарю, многоуважаемый Василий Андреевич. — отрывисто отозвался генерал. — Я могу продолжить? Поэт вздохнул и покивал, ожидая новых открытий. — Продолжайте. Только ответьте… Как Вы узнали о Бенкендорфе, Михаил Андреевич? Вы, должно быть, далеко находились от Петербурга… Наступила пауза, в которой было слышно лишь потрескивание дров в камине и завывание ветра за окном. Милорадович немного отвернулся к окну, словно пытаясь скрыть что-то от Жуковского. — Если Вы хотели мне всё рассказать, граф, то говорите… Сейчас я хочу услышать правду, Михаил Андреевич, — заявил он твердо, заметя замешательство Милорадовича. — Какова бы она ни была. Я уже ничему не удивлюсь! Потому что сейчас, в это непростое время, мы обязаны знать с чем боремся. И от чего защищаем нашу Родину. Но прежде всего как Вам удавалось сдерживать эту жажду? Ведь, как я понимаю, это не просто голод, а нечто большее, что-то, что подчиняет себе волю. Что-то, что заставляет Вас убивать. Как Вам удавалось и удаётся бороться с этим?.. Милорадович приоткрыл свой черный глаз, его лицо стало бледным и измученным. Жуковский заметил, как дрогнули его пальцы, сжимающие край кресла. — Вы правы, Василий Андреевич, — произнес он грустно. — Это не просто голод. Это звериная потребность, которая завладевает твоим разумом, отключает волю. Ты видишь мир сквозь пелену крови, и единственное, чего ты хочешь — утолить эту жажду. Бороться с этим это значит бороться с самим собой, с той частью себя, которая жаждет смерти и разрушения. Мне помогали записи Александра Павловича… — Записи? — переспросил Жуковский, нахмурившись. — Да, — подтвердил Милорадович. — Когда Александр Павлович узнал о моем… Существе… Я предложил ему себя изучать, взамен на службу, а служил я всегда верно и преданно… Ваше Величество начал вести подробные записи обо всем, что со мной происходило. — повторил он. — О моих ощущениях, о моих мыслях, о моей борьбе с жаждой. Он записывал всё, Василий Андреевич. Он пытался понять природу этого проклятия, чтобы найти способ с ним бороться. — Значит, Ваше Величество согласился и пошел на условия? — уточнил Жуковский, невольно испытывая уважение к Александру Павловичу. Не каждый монарх смог бы принять подобное решение. — С трудом, но да. Ведь пожар в Царскосельском Дворце не был случайным, как оказалось… Это были вампиры, которые искали некий артефакт… — он сглотнул, пытаясь собраться. — Клинок Узурпатора? — выпалил поэт. Милорадович подался вперёд с кресла, устремив взгляд на Жуковского. — Я вижу Вы наслышаны? Поэт кивнул под таким пронзительным взглядом. — Как же тут не быть… Наслышаным-то. Если все беды из-за Клинка… — По правде сказать, да. — вздохнул Милорадович, откидываясь на спинку кресла. — Этот Клинок… очень опасен и для людей, и для вампиров в какой-то степени… Жуковский замолчал, переваривая услышанное. Александр Павлович… Император, ученый, исследователь и охотник на вампиров. Какая невероятная смесь! Но, судя по всему, эта смесь была необходимой для защиты России. Василий Андреевич вдруг поднял глаза на генерала и спросил: — И что в этих записях такого удивительного? — он читал их не раз, но не мог понять. — Что помогло Вам сдержаться? — В них было понимание, — ответил Милорадович. — Понимание того, что я не один. Что есть кто-то, кто хочет мне помочь. Что есть шанс на спасение. И, конечно, его советы. Он нашел способы отвлечь меня от жажды. Погружение в воду, яркий свет, физические упражнения… Всё это помогало, хоть и ненадолго. Но главное — это была его вера в меня… Милорадович вздохнул и посмотрел в окно. — Как и у Николая Павловича да у Вас, Василий Андреевич, есть вера в Александра Христофоровича. А это для него, по себе скажу, очень важно… — добавил он тихо. Жуковский склонил голову, чувствуя как на щеках появился румянец. — А о Бенкендорфе… — продолжил Михаил Андреевич после паузы, — я узнал, когда увидел его. Своих мы чувствуем издалека. По крайней мере, я. Когда через время увидел Бенкендорфа на улице, я почувствовал эту связь. Он источал жажду. Он только и думал о том, как утолить её. Это чувствовалось… — Вы в городе бываете? — вдруг осмыслив, задался Жуковский. Немыслимо! — Как Вас не узнали на улицах? — Конечно, бываю. За обстановкой наблюдаю по вечерам и ночам. — усмехнулся Милорадович, поводив плечами. — Я скрываюсь в тени и грешным делом кровь попиваю… — генерал поскрипел зубами, взглянув на побелевшего поэта. — Разумеется, не убивая никого, Василий Андреевич! За кого Вы меня принимаете? — тут же отгородился он. — Так, по чуть-чуть. Бродяг да заплутавших каких ловлю… Всё равно от этого не легче. Жуковский покачал головой взволнованно и сделал ещё глоток холодной воды, подумывая о том, что нужно чего-нибудь покрепче… Потому что поверить в такое просто невозможно. Но не верить Милорадовичу у него причины не было. И что теперь делать со всеми этими знаниями? Куда бежать? И что предпринимать? Естественно нужно было сказать об этом Николаю и самому Бенкендорфу! Что было бы с ним, столкнись он лицом к лицу с самим убитым Михаилом Андреевичем! — Да и они всё забывают после укуса… Единственное, что помогает нам скрываться… — вдруг заулыбался он. — А… Как же? — замялся в миг Жуковский. — А кровь… Животных? Бенкендорф её пил! Милорадович кинул на него мимолётный взгляд полный какого-то раздражения и разочарования. — Нет… Нет, Василий Андреевич. Это совсем не то… — резко оборвал его генерал. — Это все равно, что пытаться утолить жажду в пустыне, выпив каплю росы. Жуковский сглотнул ком в горле, чувствуя, как его собственный желудок сжимается от отвращения. Он представил себе, как это — жить с постоянным, неутолимым голодом, который разъедает тебя изнутри. — Что ж, голод настолько сильный? — прошептал бедный поэт, чувствуя, как его тело пробивает дрожь. Нет, он знал, что голод силен, но чтобы настолько! Чтобы он превращал человека в зверя, готового на все ради утоления жажды… Милорадович скрестил руки на груди и фыркнул, словно презирал себя за слабость. — А представьте, что у Вас неделями во рту крошки маковой не бывало и вдруг Вам дают… — генерал усмехнулся сам себе как-то злостно. — Похлебку из лебеды, не более… Как Вы будете себя ощущать? Жуковский сжался, съежился, и урывисто выдохнул, понимая всю серьёзность, всю глубину этого кошмара. — Отвратительно… — Вот Вам и ответ! — подхватил генерал, похлопав слегка. — Только этот голод в несколько сотен раз превосходит человеческий… Он сводит с ума. Он заставляет тебя забыть о чести, о совести, обо всем, что делает тебя человеком. У поэта слов не было, чтобы выразить все эмоции, терзавшие изнутри. Перед глазами возникла картина того, как шеф жандармов бьется о прутья клетки, что-то рычит и воет. В полумраке гостиной, освещенной лишь слабым светом камина, витали тревога и напряжение. Слова Милорадовича ложились на душу Жуковского, порождая чувство безысходности. — Михаил Андреевич… — помолчав, вдруг начал Жуковский, нарушая гнетущую тишину. Он смотрел на генерала с тревогой и надеждой, пытаясь понять, что скрывается за его непроницаемым взглядом. — А что Вам известно о Клинке? Милорадович поднялся с кресла и прошелся по периметру гостиной, ожидая новых вопросов, новых испытаний. Он был напряжен, как натянутая струна. — Много того, что неизвестно Вам. — лишь сухо отозвался генерал. Жуковский кратко вздохнул, понимая, что Милорадович говорит какими-то обрывками без цельного смысла. — А детальнее…? — едва ли без дерзости попросил поэт, стараясь сохранить спокойствие. Взгляд черных глаз генерала был устремлен куда-то в пустоту. Он только сделал глубокий вдох: — Когда меня обратили… — Милорадович замолчал на мгновение, словно ему было трудно произнести эти слова. — …я попал к Высшему. Жуковский вздрогнул и переспросил: — Высшему? Кто это? — Это… — Милорадович запнулся, — самый могущественный вампир нашего с Вами времени. Все вампиры ходят под ним, мы с Александром Христофоровичем, как это ни прискорбно, не исключение… — И что же? — допытывал напряженно поэт. — Зачем ему обращать невинных людей? — не понимал он. — И что он Вам рассказал о Клинке? — Он рассказал о его силе, — ответил Милорадович, в его голосе прозвучала какая-то мрачная обреченность. — О его способности наделять вампиров невероятной мощью. О его возможности управлять разумом и волей других. Он говорил, что с помощью Клинка можно создать новую Империю что ли…? А для того ему нужны сильные умы. Такие, как мы. — подчеркнул он и взял несколько записей, как бы невзначай начиная перечитывать. Жуковский почувствовал, как по спине пробегает холодок. — Но… Я ничего не понимаю. — понурил голову Жуковский, закрыв лицо руками. — Клинок… Вампиры, Высший! Генерал глянул на поэта и сжал губы в тонкую линию: — Людей он выбирает непростых, а особенных. Сильных, отважных… Хитрых и изворотливых, куда ж без них? Но тут всё дело в том, что не он обращает, а его последователи по своей прихоти. — добавил он. — Они видят смелого, сильного духом и телом человека да… Вот… — Милорадович замолк, будто ему тяжко было об этом говорить. А ему действительно было непросто. — Бывают ошибаются в человеке и губят его тело, бывает нет. Но не всем суждено справится с жаждой. — Какой ужас, однако… — прошептал поэт.

***

Жуковский метался из угла в угол, заламывая руки и бормоча что-то невнятное себе под нос. Его и без того бледное лицо казалось сейчас и вовсе прозрачным, а в глазах плескался такой неподдельный ужас, что на него было больно смотреть. Кажется, переварить такой объем информации разом оказалось непосильной задачей даже для его измученного разума. Милорадович, напротив, излучал невозмутимость. Он сидел в кресле, скрестив руки на груди и устремив взгляд в пламя камина. Но Жуковский, внимательно наблюдая за ним, замечал, как напряжены его плечи, как плотно сжаты губы, как сурово нахмурены брови. Видимо, за долгие годы военной службы он научился скрывать свои истинные чувства под маской хладнокровия. В принципе, как и Бенкендорф. Вдруг Жуковский замер посреди комнаты, судорожно вздохнул и достал из кармана сложенное в несколько раз письмо. Бумага хрустнула в его дрожащих пальцах, словно предостерегая от необдуманного шага. Он протянул письмо Милорадовичу, не отрывая от него взгляда, словно надеясь найти в глазах генерала хоть какой-то ответ, хоть какой-то выход из этого кошмара. — Я совсем запамятовал, тут такое, знаете… — прошептал Жуковский. — Прочтите, Михаил Андреевич. Это от Николая Павловича. О болезни наследника. Недавно пришло, и Александр Христофорович поспешил во Дворец сразу же. Говорил, что дело нечисто. Милорадович, молча, принял письмо и развернул его. Он быстро пробежал глазами строки. По мере чтения лицо его становилось все мрачнее, а в глазах вспыхивал недобрый огонек. — Болезнь, говорите? — прорычал Милорадович, отбрасывая письмо на стол. Бумага упала, беззвучно шурша, вторя его презрительному тону. — Не думаю, что она обычная… Что-то тут явно не так! Жуковский почувствовал, как в груди нарастает тревога, как ледяные пальцы страха сжимают его сердце. Он знал, что Милорадович не склонен к преувеличениям. Если генерал чувствовал опасность, значит, дело действительно серьезное. — Бенкендорф, — сказал Жуковский. — Он тоже так подумал. Он прочел письмо и поспешил во Дворец, сказав, что это не просто болезнь, а нечто большее… Что нужно действовать немедленно. Милорадович сдержанно кивнул, подтверждая слова: — Александр Христофорович правильно подумал и решил, — проговорил он, сжимая кулаки. — Он умён и разберётся в чём дело несомненно… Он всегда был мудрым человеком. — Но разве этого достаточно? — спросил Жуковский с сомнением, чувствуя, как его вновь охватывает отчаяние. — Что, если ему понадобится помощь? Один в поле не воин, как говорится! — Помощь не помешает, — согласился тут же Милорадович, нахмурив брови. — Нам бы тоже не помешало явиться к Николаю Павловичу, чтобы общими усилиями спасти ребёнка. Я надеюсь, что он окажется таким же благоразумным, как и его брат Александр Павлович… Хотя… Жуковский резко усмехнулся, представив себе эту картину. — Чувствую, он очень удивится Вашему внезапному… Появлению… Боюсь, он может решить, что у него начались галлюцинации. Михаил Андреевич впервые за всё это время хохотнул, и этот звук, хоть и короткий, немного разрядил напряженную атмосферу. — Думаю, Вы правы, — признал Милорадович, поглаживая подбородок. — Не каждый день видишь воскресшего генерала… Но как мы попадем во Дворец? Я не хочу производить огромное впечатление на людей. Мне нельзя показываться… Я не должен привлекать к себе лишнее внимание. Поэт задумался на мгновение, по его лицу было видно, как напряженно он думает. Потом его лицо просветлело, он нашел выход. — У меня есть идея… — сказал он, немного заговорщицки. — Но понравится ли она Вам?.. Милорадович вопросительно вскинул бровь. — Говорите уж! — подтолкнул он Жуковского к действию. — Мы отправимся к Пушкину, — сказал он решительно. Милорадович вскочил с кресла: — К Пушкину?! — переспросил генерал, не веря своим ушам. — Зачем? Зачем нам этот вольнодумец? Я не желаю иметь с ним дела! — Михаил Андреевич, успокойтесь, — попытался урезонить его Жуковский, понимая, что сейчас главное — не дать генералу выйти из себя. Кто знает, какие последствия это будет иметь? — Он уже знает об этой ситуации, да и сможет провести нас во Дворец. Вас, по крайней мере. — А отчего нам двоем не прийти? — возмутился Милорадович. — Вы же тоже влияние имеете, Василий Андреевич? В конце концов, вы наставник Императорских детей! Жуковский сощурился, покачав головой. — Иметь-то имею, только вот, думаю, будет кощунством, если Александр Сергеевич да его приятели не будут знать о Вас, — объяснил он. — Не могу я так, Михаил Андреевич. Не могу… Это будет нечестно по отношению к ним. Милорадович молча прослушал и, после недолгой паузы, сказал: — Всё-таки Вы тоже человек особенный, Василий Андреевич… — в его голосе послышалось уважение. — Человек морали. Что ж, раз Вы так решили, давайте сделаем это по-Вашему!

***

Карета остановилась у дома Пушкина, чьи окна едва пробивались сквозь завесу полуночного мрака. Жуковский, первым спрыгнув на мостовую, нервно огляделся. Милорадович бесшумно последовал за ним, закутавшись в плащ, скрывавший его лицо. Тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра, давила на уши. Жуковский, с тяжелым сердцем, постучал в дверь. Каждое мгновение ожидания казалось вечностью. Наконец, дверь с громким скрипом распахнулась, и на пороге возник сам Александр Сергеевич, всклокоченный, заспанный, словно его вырвали из объятий Морфея. Он удивленно моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на незваных гостях. — Василий Андреевич? — воскликнул Пушкин, нахмурив брови. — Что Бенкендорф сбежал и орудует где-то в городе и Вы пришли ко мне спросить, не видел ли я его…? — с ироничной ноткой отозвался Пушкин. — Александр Сергеевич, сейчас я бы язык за зубами попридержал… — вдруг тихо, но ровно заявил Василий Андреевич. — И нет, Бенкендорф во Дворце. — спокойно ответил Жуковский. — Мы как раз по этому вопросу и пришли поговорить… Молодой поэт глянул на фигуру в плаще и склонил голову: — Мы? А кто это с Вами? Запоздалый гость вдохновения? Наступила пауза. Жуковский оглянулся на генерала и тот неспешно скинул с себя капюшон, открывая свое лицо. — А вы, господин Пушкин, всё также остры на язык, как я погляжу… Пушкин вмиг лишился дара речи. Его глаза расширились от ужаса, рот приоткрылся в беззвучном крике. Он шатнулся обратно в дом и задрожал: — У меня галлюцинации или это сон меня не отпускает?.. А? — он сморгнул и гулко выдохнул. — Он же умер! — взвыл поэт. — Да быть такого не может! Это сон! Кошмар! Проснитесь, Александр Сергеевич! Через мгновение из глубины квартиры выбежал Иван Иванович Пущин, встревоженный криками друга. Заспанный, в расстегнутом халате, он резко остановился, замер, увидев Милорадовича. Его лицо побледнело, словно его накрыла ледяная волна. Зрачки расширились и наполнились ужасом. Он словно пытался понять, что происходит, не веря своим глазам. Он сглотнул. А его друг оказался прав. — Михаил Андреевич? — пролепетал Пущин, запинаясь. — Но… это невозможно! Вы же… Милорадович слабо ухмыльнулся, оценивая произведенный эффект. В темноте блеснули его клыки, заставляя двоих друзей ещё дальше шатнуться. — И вам добрый вечер, господа, — произнес он с ироничным поклоном. Пушкин и Пущин, как пораженные молнией, осознали, что перед ними не просто воскресший мертвец, а нечто большее. Нечто темное и опасное. Они увидели в глазах Милорадовича тот же нечеловеческий блеск, который они видели в глазах Бенкендорфа. Они поняли, что Милорадович тоже вампир… — Он что тоже вампир? — Он жив?! — Жив, как видите, — сухо ответил Милорадович, скрестив руки на груди. Пушкин все еще не мог прийти в себя. Он то открывал рот, словно рыба, выброшенная на берег, то начинал что-то бессвязно бормотать, то вновь утыкался взглядом в Милорадовича, словно пытаясь убедиться, что это не сон. — Да что тут, чёрт возьми, творится?! — наконец выдохнул Пушкин, хватаясь за голову. — Василий Андреевич, объясните мне! Ради всего святого, объясните! — Всё гораздо хуже, чем ты думаешь, Александр, — ответил Жуковский, глядя на Пушкина с сочувствием. — Нам нужна ваша помощь. — Помощь? — переспросил Иван, и в его голосе послышалось недоверие. — Вы серьезно? — Абсолютно. — отчеканил Милорадович и без приглашения шагнул в дом. — На кону слишком много. Бенкендорф сейчас во Дворце, пытается спасти наследника. Но ему нужна наша помощь. И ваша тоже.

***

После шокирующего появления Милорадовича, Пушкин и Пущин долго не могли прийти в себя. Они то и дело переглядывались, пытаясь понять, не спят ли они, ни морок ли это. Жуковский, видя их замешательство, взял на себя роль рассказчика, стараясь объяснить происходящее как можно более спокойно и логично. Он рассказал о том, как на него напал вампир, как он чудом остался жив благодаря вмешательству Михаила Андреевича. Рассказал и о Клинке Узурпатора, и о болезни наследника, и о тьме, которая нависла над Россией. Милорадович же, не вмешиваясь в этот жуткий монолог, молча и неторопливо расхаживал по гостиной. Он останавливался, чтобы провести пальцами по корешку старинной книги или полюбоваться изящной статуэткой, но Жуковский с тревогой заметил, что взгляд генерала чаще всего возвращался к Пущину. Этот взгляд был не просто изучающим; он был оценивающим, почти примеривающимся, будто Милорадович пытался разгадать не только мысли, но и саму душу молодого человека, понять его слабости и сильные стороны. В конце концов, когда Жуковский закончил свой рассказ, Пушкин и Пущин молчали, переваривая услышанное. Их потрясение было настолько глубоким, что слова казались бессмысленными. Страх и отвращение боролись в их глазах с отчаянным желанием найти всему этому объяснение. Бенкендорф, упырь, который угрожает всему сущему, болезнь наследника, а теперь ещё и Милорадович! — А как мы… Должны верить?! — вдруг пронзительно воскликнул Пушкин, вскочив с места. Его лицо исказилось, глаза метали искры, а тонкие пальцы судорожно сжимались в кулаки. — Он сколько времени скрывался?! Это же… это безумие! Кощунство! Ложь! Как можно верить в такое?! — Саша, успокойся! — попытался урезонить его Пущин. Милорадович, до этого сохранявший внешнее спокойствие, вдруг резко остановился. Тонкий, почти невидимый нерв задергался на его скуле. Глубокое, утробное рычание вырвалось из его груди, и красные угольки глаз вспыхнули ярче, пронзая полумрак. — Василий Андреевич, скажите мне… — отозвался он, и в его голосе прозвучала едва сдерживаемая ярость. — Как его выдерживал Александр Христофорович, какие методы использовал? — генерал блеснул глазами. — Он меня уже раздражает… Есть желание… Знаете, с наслаждением вонзить клыки в его гладкую, слишком самоуверенную кожу. Пушкин отшатнулся, а лицо посерело от ужаса и страха: — Василий Андреевич! — выдохнул он, не в силах оторвать взгляд от хищного оскала. Михаил Андреевич, как по волшебству, взял себя в руки. Ярость схлынула с его лица, оставив лишь холодную, отстраненную маску. Он повернулся и посмотрел Пушкину прямо в глаза: — Я понимаю ваше недоверие, Александр Сергеевич, — произнес он уже спокойно, но с оттенком стальной решимости. — Я понимаю, что вам трудно поверить в то, что я говорю и что я жив. Но у меня нет причин вам лгать. Я не враг вам, как бы этого ни хотелось. Я русский офицер. — Последние слова прозвучали с такой гордостью и весом, что, казалось, сами стены затрепетали. И этим, кажется, всё сказано. Пушкин замолк, отведя глаза. В воздухе все еще витал привкус опасности, но теперь к нему примешивалось и что-то другое — тяжесть невыносимой правды. — Я ему верю, Саша… — подал голос Пущин. — Ваня?! — Пушкин повернулся к другу, в его глазах читалась смесь предательства и отчаяния. — У меня нет причин не верить! — Пущин посмотрел на Милорадовича, и в его взгляде не было страха, лишь странное, почти фаталистическое принятие. — Господа, успокойтесь! — вклинился Жуковский. — Давайте подойдем к вопросу рационально!

***

Сумрак, как густой, липкий туман, заполнил покои наследника, сгущаясь в углах и прячась под тяжелыми балдахинами. Лишь тусклый свет нескольких свечей, расставленных по комнате, робко боролся с этой тьмой, выхватывая из полумрака бледное, измученное лицо мальчика, лежащего в лихорадочном бреду на огромной кровати. Александр Христофорович застыл на коленях у кровати, сжимая в своей руке тонкую, горячую ладонь юного наследника. В глазах его плескалось такое отчаяние, какое редко можно было увидеть у этого закаленного в боях и интригах человека. Он чувствовал, как жизнь медленно покидает тело, как огонь души, еще недавно горевший так ярко, угасает, оставляя лишь тлеющие угольки. Николай Павлович снова стал взволнован, казалось бы, болезнь на некоторое время отступает, а потом разгорается с новой силой. Он мерил шагами комнату, не находя себе места. Его обычно властный и грозный вид сменился на жалкое подобие. Лицо осунулось, в глазах плескались слезы, а движения стали суетливыми и нервными. Он то и дело прикладывал руку ко лбу сына, словно пытаясь унять его жар, то шептал бессвязные молитвы, обращаясь к небесам с мольбой о помощи. — Александр Христофорович… Умоляю тебя… Ты обещал! — прохрипел Николай, вдруг хватая Бенкендорфа за руку и сжимая ее с такой силой, что казалось кости захрустели. — Сделай что-нибудь! Я вижу, как он угасает… Как он страдает! Я не могу его потерять! Бенкендорф тяжело вздохнул, ощущая, как ком подступает к горлу. Ему было больно видеть страдания Императора, видеть его отчаяние и бессилие. Он знал, что Николай ждет от него чуда, ждет спасения для своего сына. Но что он мог предложить? Болезнь была такая, что лекарям не совладать с ней ни в жизни, а он может… Как? Решение лишь одно… Но это был шаг в бездну. Для него. — Ваше Величество… Я… — начал Бенкендорф, с трудом выговаривая слова. Его горло словно сдавила невидимая рука. — Я думаю, что есть один способ. Но он очень рискованный. И я не уверен, что смогу… Что имею право… Мне же нельзя… — Говори! — воскликнул Николай, перебивая его. В его глазах сверкнул огонь надежды. — Говори! Я готов на всё! Что ты предлагаешь?! Ты же всегда находил выход… Ты же всегда спасал меня… Бенкендорф отвел взгляд, не в силах выдержать мольбы Императора. Он боялся произнести то, что крутилось у него в голове, боялся выпустить на волю этот ужасный план. Жанрам вспомнил записи Александра Павловича и со смятением проговорил: — Я могу попытаться… — он осёкся, а после продолжил, впившись глазами в Императора, — Николай Павлович, я могу высосать яд из его крови. Думаю, это единственное решение сейчас… — прошептал Бенкендорф, выдавливая слова из себя. Ему казалось, что эта фраза, произнесенная вслух, станет приговором для всех. Николай в недоумении нахмурился, а затем невольно шатнулся, когда до него дошел весь смысл сказанного. — Ты хочешь сказать, что ты… — он не договорил, но по эмоциям внутри и снаружи можно было догадаться, что Николай понял о чем речь. — Да, Ваше Величество, — перебил его Бенкендорф, решившись. Он больше не мог молчать. — Я хочу сказать, что я могу попытаться забрать яд себе. Перетянуть его в себя. Но я не уверен, что смогу остановиться… Это же… Кровь. Бенкендорф замолчал, опустив голову и сжав кулаки. Он ждал, что Николай отшатнется от него с ужасом, назовет его чудовищем. Но ничего не произошло. В комнате повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, хриплым дыханием наследника и тихим потрескиванием свечей. Тишина, полная напряжения и ожидания. Бенкендорф чувствовал, как на него давит взгляд Николая. В этом взгляде смешались страх, надежда, отчаяние и что-то еще. Что-то странное, необъяснимое, что-то, заставляющее его сердце биться чаще. Это было доверие. Да, Николай доверял ему. Доверял, несмотря ни на что. После всего, что было. — Что ж… — просипел Романов и немного отстранился. Внутри клокотало всё. Тело было налито свинцом. Движения стали замедленными и замученными. — Бенкендорф… Я… — он не знал, что сказать. Только прошел немного в сторону и едва коснулся щеки графа, погладив ее легким, еле ощутимым движением. — У нас нет права на ошибку, верно? Я знаю, что ты сделаешь все возможное. Ты всегда меня спасал… Ты не подведешь и сейчас… В его голосе звучала мольба, отчаянная надежда на чудо. Ему было трудно произносить слова, он чувствовал, как слезы предательски подступают к горлу. — Конечно, Ваше Величество… Если Вы позволите нарушить наш уговор… Романов коротко кивнул. Он закрыл глаза, стараясь унять дрожь, охватившую его тело. А граф ощутил тонкий, едва уловимый аромат ванили, исходящий от Николая, такой знакомый и успокаивающий. Он услышал его неровное дыхание, почувствовал его тревогу и отчаяние, его страх за сына. И внезапно Бенкендорф замер, даже не от касания, а от чего-то другого, от чего-то, что заставило все его чувства обостриться до предела, довести его до оцепенения. Мир вокруг сузился, превратившись в узкий тоннель, в конце которого маячила какая-то неведомая угроза. Воздух словно сгустился, давя на грудь и лишая возможности дышать. Все звуки исчезли, оставив лишь звенящую тишину, нарушаемую лишь тихим стуком его сердца. Но это было ничто по сравнению с тем, что он ощутил дальше. Сначала появился легкий запах бергамота — Жуковский. Затем, чуть более терпкий и резкий аромат — Пушкин. Они приближались. Но вместе с ними он почувствовал что-то еще, что-то чужеродное, что-то леденящее душу. — Что с тобой? — Николай, заметя замешательство и изменившееся выражение лица шефа жандармов, дотронулся до его плеча. Бенкендорф вздрогнул и резко поднялся, загораживая собой Императора. Глаза запылали, мышцы напряглись. — Николай Павлович, Вам лучше… Побыть сейчас за мной… В тот же миг раздался резкий, настойчивый стук в тяжелую дубовую дверь. Он прозвучал в тишине кабинета, как выстрел. Николай Павлович вздрогнул, подняв голову. — Что это, Александр Христофорович? — раздраженно спросил он, не привыкший к столь бесцеремонным вторжениям. — Кто там? Бенкендорф, не отрывая взгляда от двери, лишь покачал головой. Дверь распахнулась, и на пороге появился Жуковский. Его обычно добродушное лицо было бледным и осунувшимся. За ним маячил Пушкин. — Василий Андреевич! — воскликнул Николай Павлович, в голосе его прозвучало удивление, смешанное с недовольством. — Вы, кажется, не вовремя… Жуковский шагнул вперед, его взгляд был устремлен прямо на императора, минуя Бенкендорфа. — Напротив, Ваше Величество, — произнес он, и в его голосе прозвучала такая мрачная решимость, что даже Николай Павлович невольно замолчал. — Думаю, что как раз вовремя, — он кинул сочувствующий взгляд в сторону кровати с Александром Николаевичем. — Ваше Величество… Тут… — пытался что-то сказать Пушкин, но не мог подобрать и слова. — Позвольте… Николай бросил недоумённый взгляд на Александра Христофоровича. Жандарм был скован и напряжён до предела. Он чувствовал его. Холод, невидимая волна силы. Он услышал не шелест ткани, а скорее ощутил движение за спинами вошедших. Тень. Живая, дышащая тень, что скользнула в кабинет. Но, как ни странно, опасности она не представляла. За Жуковским и Пушкиным, неторопливо, с грацией, вошёл силуэт. Не раздумывая ни секунды, Бенкендорф сделал шаг, полностью загораживая собой Николая Павловича. Силуэт тут же поднял руку. Медленно, с почти театральной грацией, он откинул капюшон. В тусклом свете камина открылось лицо. Лицо, которое не могло быть здесь. Лицо, которое было знакомо до боли, до дрожи, до невыносимого ужаса. Тот самый, что пал на Сенатской площади, пронзенный пулей Каховского. Тот самый, чье тело было погребено со всеми почестями. Тот самый, кто, по всем законам бытия, должен был покоиться в земле… Генерал склонил голову в низком, почтительном поклоне перед Николаем Павловичем. Его глаза, глубокие и темные, блеснули в полумраке, и Бенкендорф ощутил, как по его спине пробегает ледяной озноб. — Добрый вечер, Ваше Императорское Величество. Николай Павлович, до этого момента лишь раздраженный и недовольный, вначале не мог понять, что видит. Первая мысль была о каком-то жестоком розыгрыше. Он моргнул, затем еще раз, пытаясь прогнать наваждение. Но фигура не исчезла. Она стояла там, живая, в своей генеральской форме, с характерной осанкой, с тем самым, узнаваемым лицом. Шок обрушился на него. Кровь отхлынула от лица, оставив его бледным, почти восковым. Глаза расширились до предела, в них застыл немой вопрос, смешанный с ужасом. «Это призрак? Демон? Или я сошел с ума?» Дыхание перехватило, горло сжалось, и он не мог произнести ни слова. — Михаил Андреевич… Александр Христофорович, стоявший перед Императором, первым ощутил всю глубину этого невозможного явления. Его инстинкты, обычно такие четкие, на мгновение дали сбой. Рука, сжимавшая эфес шпаги, вдруг онемела. Мозг, привыкший к логике и порядку, отчаянно пытался найти объяснение, но его не было. Милорадович. Живой или не совсем…? Стоящий в нескольких шагах от них. Милорадович оторвал взгляд от Бенкендорфа и обратился к ним всем, но его слова были явно адресованы не только людям. — Александр Христофорович, — начал Милорадович, его голос, глубокий и бархатистый, звучал странно чужеродно в тишине, но с отчетливой ноткой понимания. — Вижу, Вы по-прежнему бдительны. И проницательны. Некоторые тайны, как и некоторые особенности, трудно скрыть, не правда ли? Особенно от тех, кто сам ими обладает… Его взгляд снова скользнул по Бенкендорфу, задерживаясь на долю секунды, прежде чем он повернулся к Николаю. В этом взгляде было все: и вызов, и знание, и какое-то братство что ли? Он сделал небольшой жест рукой, обводя себя. Потом едва заметно улыбнулся и склонил голову. — Неужели, Вы тоже вампир? — вырвалось у Бенкендорфа на выдохе, почти шепотом. Это было пораженное, невольное признание чудовищной правды. Что самое главное — он теперь не единственный здесь. — Быть не может… Михаил Андреевич кивнул, его губы изогнулись в едва заметной, почти печальной улыбке. — Сейчас бы самое время для долгих объяснений, для философских бесед о природе бытия нашего, граф Бенкендорф, и о том, что скрывается за завесой привычного мира, — произнес он. — Но, к сожалению, времени на это нет, Ваше Величество. — он обратился к Николаю. — Тут беда посерьёзней… Император через миг отошел от оцепенения и шагнул назад, хватая воздух. — Но как…? — сжался он и прошептал хрипло. — Как Вы?.. — Я думаю, данный вопрос можно обсудить после. Я обязательно всё Вам расскажу. Когда будет время. — спокойно отозвался генерал. Жуковский и Пушкин, до этого стоявшие в напряженном молчании, казалось, наконец-то обрели дар речи. — Ваше Величество! — воскликнул Василий Андреевич, голос дрожал, но он пытался звучать убедительно. — Это не так, как кажется! Михаил Андреевич он не враг! Он здесь, чтобы помочь! — Мы сами удивились его внезапному появлению, Ваше Величество… Николай посмотрел на Жуковского, затем на Пушкина, затем снова на Милорадовича. Его движения стали механическими. Он лишь кивнул и указал на кровать сына. Бенкендорф, все еще стоявший как каменный страж, не двинулся с места, пока Милорадович не прошел мимо него. — Я потрясен… — хрипло выговорил Бенкендорф, его голос был полон неприкрытого изумления. Он не мог поверить, что Милорадович не просто вернулся, но и оказался таким же как и он. — Но Клинок Узурпатора… — решился вспомнить. Михаил Андреевич остановился и повернулся к графу: — Да, Александр Христофорович, — подтвердил он, и в его голосе прозвучало нечто вроде горечи. — Все беды от Клинка. Николай вдруг судорожно начал говорить, пытаясь занять паузу. — Он нашел его в Гатчине! Привез сюда, как диковинку. Порезался им и слёг! Никто не может помочь! Милорадович тихо подошел к кровати. Он склонился над мальчиком, его лицо было сосредоточенным, почти медитативным. Он не касался ребенка, но его взгляд, казалось, проникал сквозь кожу, вглубь тела, изучая невидимые нити болезни. Он втянул воздух, и Бенкендорф, стоявший чуть поодаль, почувствовал резкий, горький запах. — Яд… — прошептал Михаил Андреевич, выпрямляясь. — Он уже довольно далеко распространился. Поражает кровь, нервы. Медленно, но верно убивает. Мы должны действовать быстрее. Жандарм вздохнул: — Я знал… — отчеканил он, вглядываясь в лицо побелевшего Николая. Тот стоял и не знал, куда себя деть. Он был больше удивлён, нежели напуган внезапным появлением застреленного генерала. — Сделайте что-нибудь! — взмолился Император голосом полным отчаяния. — Хоть что-нибудь! Я отдам всё! Бенкендорф, наблюдавший за всем этим, чувствовал, как внутри него разгорается нешуточная борьба. Он ощущал все эмоции, переполнявшие Романова. Казалось, в его душе можно было найти каждую. — Я предполагал… — начал граф. — Что можно высосать яд из крови. Поскольку я бессмертный мне ничего не будет. Но сейчас… — он осёкся, а после добавил, — я даже не знаю, правильно ли это будет? Или лучше передать всё Вам в руки, Михаил Андреевич… Милорадович кивнул, но взгляд был прикован к мальчику. — Клинок Узурпатора, — начал он, его голос стал жестким, почти металлическим. — Его прикосновение — это не просто рана, это заражение. Он ищет слабость, проникает в душу, отравляет саму суть жизни. И чем дольше он в теле, тем сильнее его хватка… — генерал бросил взгляд на шефа жандармов и сощурился. — Да, Александр Христофорович. Вы правы. Единственное решение — это высосать яд из крови. Времени у нас мало. Другого выхода не вижу. Бенкендорф вздрогнул. Он знал, что это значит. Это означало… кровь. Живая, теплая кровь. Но это был ребенок. Наследник! Бенкендорф замотал головой и отступил под пронзительный взгляд: — Нет-нет… Пусть это сделает… неожиданно появившийся, — холодно произнес граф, кивая на Милорадовича. — Он ведь здесь, чтобы помочь. Так ведь, Михаил Андреевич? Генерал усмехнулся, и эта усмешка была полна древней мудрости и легкой насмешки. — Нет, Александр Христофорович, — спокойно ответил он. — Это должны сделать Вы. Вы ведь боитесь, не так ли? Боитесь того, кто Вы есть. Но должны же когда-то… кровь попробовать. По-настоящему. — его улыбка с клыками пробивала наотмашь. В этот момент вклинился Жуковский, понимая, что дело принимает серьёзный оборот. — Господа! — воскликнул он. — Время уходит! Михаил Андреевич, в этом деле опытней. Он сможет сдержаться. А Александр Христофорович… — он замолк, а после договорил сущую правду, — он боится. И это понятно. Но сейчас не время для испытаний! — Полностью солидарен! — подхватил Пушкин в стороне. — Нет. — твердо заявил Милорадович, прошибая пространство. — Только Александр Христофорович. Граф оскалился: — Вы специально это делаете?! — прорычал он. — Зачем?! Вы же можете! Милорадович вновь улыбнулся, уже как-то даже мягко и понимающе. — Разумеется, Александр Христофорович, я-то могу, но… — это согласие заставляло жандарма выть, — Вы должны. Вы должны учиться… По-другому никак. Генерал повел плечами и указал на кровать. — Почему?! Что началось-то?! — взревел граф. — Почему-то все здесь заставляют меня делать то, что я не желаю, потыкают мной, обращаются со мной, как будто я неодушевлённый предмет! Мои слова что, веса вовсе не имеют для вас всех?! — Бенкендорф был готов рвать и метать, однако после того, как столкнулся с каменным лицом Милорадовича замолчал, гулко выдыхая. — Merde… — Михаил Андреевич! Так нельзя! Вы ведете себя хуже врага! — Можно, — передернул холодно Милорадович. Его настойчивый взгляд не отрывался от жандарма. — Сейчас, как никогда, нужно решиться, Александр Христофорович. Бенкендорф выдохнул горячий пар и бросил взгляд на Николая, а после побледнел еще сильнее, его глаза вспыхнули красным. В душе бушевал ураган. Его взгляд, полный невыносимой тоски и решимости, скользнул по фигуре Императора. Николай Павлович, его государь, его друг, его бремя. Он видел в его глазах не только ужас, но и мольбу, безмолвный приказ, который не мог быть произнесен вслух. И в этом взгляде, в этой безмолвной просьбе, Бенкендорф нашел то, что искал. Не оправдание, но разрешение. Он шагнул к Николаю, минуя расстояние между ними. Не из страха, а из необходимости. Он остановился в полушаге, его глаза, теперь уже не красные от ярости, а горящие холодным, решительным огнем. — Николай Павлович… Вы… — начал было жандарм в необходимости получить точное одобрение. Ему нужно было удостовериться в том, что Император ему доверяет. Жизненно важно! Николай, все еще бледный и потрясенный, лишь кивнул. Этот кивок был тяжелее любого приказа, любого слова. — Да, Александр Христофорович… Да. Милорадович и Бенкендорф в миг обменялись долгими, пронзительными взглядами. В воздухе повисло напряжение, способное разорвать пространство. — Готовы, граф? — спросил генерал и отступил в тень. — Прошу… — прозвучало от него, почти шепотом, но с такой силой, что слова, казалось, пронзили воздух. Александр повернулся к кровати. Мальчик лежал неподвижно, дыхание было едва различимо. Запах болезни, смешанный с невинным ароматом детской кожи, ударил в ноздри. Бенкендорф наклонился ближе, его сердце, если бы оно билось, разрывалось бы от боли. Он видел тонкую венку на шее ребенка, пульсирующую слабо, почти незаметно. Граф судорожно сглотнул, руки предательски задрожали, выдавая его опаску. В этот момент, когда Бенкендорф уже был готов, Милорадович шагнул вперед. Его холодная, почти ледяная рука легла на плечо Бенкендорфа. От этого прикосновения графа пробила дрожь, но он не отстранился. Это было прикосновение равного, того, кто понимал. — Когда почувствуете отсутствие горечи, Александр Христофорович, — проговорил Милорадович, его голос был глубок и спокоен, — тогда и отпускайте. Не раньше. — Vous êtes le diable, Mikhail Andreevich, tel qu'il était, tel qu'il est resté! — Сочту за комплимент, Александр Христофорович… — бросил насмешливо генерал под нечленораздельное ругательство. Жуковский же и Пушкин обменялись взглядами, полными ужаса и сострадания, и, как по негласному уговору, бесшумно вышли из покоев, закрыв за собой дверь. Им не нужно было видеть этого. Не нужно было смущать ни Императора в его горе, ни Бенкендорфа в его чудовищном долге. Александр бросил последний, пронзительный взгляд на Николая. В глазах Императора, полных слез и отчаяния, он увидел не только ужас, но и нечто другое — безмолвную мольбу, отчаянную надежду и, что самое важное, полное, безоговорочное согласие. «Давай, Бенкендорф. Я доверяю тебе», — читалось в этом взгляде, невысказанное, но отчетливое. Холодная, почти ледяная рука Милорадовича все еще лежала на плече. От этого прикосновения по телу графа пробегала дрожь, но в ней не было страха, лишь странное напряжение. Милорадович не давил, не принуждал, но его присутствие было неоспоримым. Бенкендорф глубоко вдохнул, втягивая в себя сладковатый запах детской кожи, смешанный с едким, металлическим привкусом болезни. Его собственное, давно подавляемое естество, затрепетало. Он придвинулся еще ближе. Вены на тонкой шее мальчика пульсировали слабо, почти невидимо. Бенкендорф опустился еще ниже, его дыхание опалило нежную кожу. И в этот момент, когда его клыки коснулись плоти, он почувствовал, как мир вокруг него сузился до одной точки — до этого маленького, беззащитного тела. Резкая, пронзительная боль, которую он причинил, отозвалась в нем странным, почти забытым чувством. Затем клыки вонзились глубже, пробивая кожу, и на языке появилась первая капля. Кровь. Она была теплой, почти горячей, и на вкус… на вкус она была как сама жизнь, как давно забытое обещание. Первое ощущение было чистой, первобытной эйфорией, волной наслаждения, которая прокатилась по всему его существу, оглушая, ослепляя. Это было сладко, невероятно сладко. Мир вокруг померк, остались только он и эта живительная, опьяняющая влага. Но сквозь эту сладость, сквозь этот водоворот наслаждения, пробивалась и другая нота. Горькая. Металлическая. Едкая. Это был яд. Он чувствовался как холодный, жгучий огонь, ползущий по венам, смешивающийся с кровью, но не разрушающий ее, а лишь изменяющий, придающий ей зловещую, могущественную силу. С каждой каплей, с каждым глотком, Бенкендорф ощущал, как эта тьма переходит в него. Он чувствовал ее мощь, ее разрушительный потенциал, ее способность подчинять волю. Это было отвратительно и притягательно одновременно. Его вампирская сущность ликовала, погружаясь в этот пир, впитывая в себя не только жизнь, но и саму тьму. Но человеческая часть его души, та, что была графом Бенкендорфом, шефом жандармов, верным слугой Императора, содрогалась от ужаса и отвращения. Он пил кровь ребенка и в то же время чувствовал, как сила, которую он так долго подавлял, возвращается к нему с утроенной мощью. Он был хищником, монстром, но монстром, который делал это ради долга, ради спасения. Этот парадокс разрывал его изнутри. Рука Милорадовича на его плече слегка сжалась. Бенкендорф понимал, что это напоминание. «Когда почувствуешь отсутствие горечи…» Горький привкус яда все еще был там, смешиваясь с эйфорией крови, но он слабел. Он должен был остановиться, когда горечь исчезнет. Он должен был контролировать себя. Бенкендорф пил. Мир вокруг него сузился до пульсирующей венки, до сладкого, металлического вкуса крови, до жгучей горечи яда. Он чувствовал, как силы возвращаются к нему, как каждая клетка его тела наполняется энергией, как сознание проясняется, становясь острее, быстрее. Яд, который он впитывал, не ослаблял его, а, напротив, дарил странное, извращенное могущество. Горечь яда слабела, но не исчезала полностью. Она лишь становилась фоном, частью этого непередаваемого вкуса. И в этот момент, когда, казалось бы, нужно было остановиться, Бенкендорф не захотел. Он не мог. Жажда была сильнее разума, сильнее долга, сильнее страха. Он продолжал пить, глубже, быстрее, его клыки словно приросли к тонкой шейке мальчика. В его голове звучал древний, хищный зов. Рука Милорадовича на его плече сжалась. Сначала это было напоминание, потом предупреждение. Теперь это было отчаянное усилие. Пальцы впились в плоть, давя до хруста, до боли, которую обычный человек не выдержал бы. Но жандарм не чувствовал ее. Он был в другом мире. Он был глух к боли, глух к предупреждениям, глух ко всему, кроме этого сладкого, горького, опьяняющего потока. Он пил. Милорадович, видя, что его предупреждения бесполезны, что Бенкендорф потерял контроль, действовал молниеносно. Его рука метнулась, схватив Бенкендорфа за шею, пытаясь отцепить его от мальчика. Но Александр оказался сильнее. Сильнее, чем Милорадович ожидал. В нем бушевала ярость хищника, которого пытаются оторвать от добычи. Он сопротивлялся, его тело напряглось, мышцы вздулись, и Михаил Андреевич, хоть и был вампиром, не мог его оторвать. — Остановитесь, Александр Христофорович! Не слышал. Сколько прошло не знал. И тогда раздался крик. Пронзительный, полный боли, крик Николая. — Стой, Александр, пожалуйста! Хватит! Этот крик пронзил пелену кровавого тумана, окутавшую сознание. Голос Государя. Голос его долга. Голос его человечности, которую он так долго пытался сохранить. Граф резко рванул назад, отрываясь от мальчика. Его клыки с противным чавкающим звуком вышли из кожи. Он отшатнулся, его тело задрожало, губы были испачканы кровью. В ещё не до конца отступившей пелене, Александр ощутил касание, касание Николая. Император сжал его плечи и отринул ещё дальше от кровати сына. — Остановись, пожалуйста!.. Ты обещал! Ощущение крови во рту, ее сладкий, но теперь уже отвратительный вкус, смешанный с горечью яда, вызывало тошноту. Тело горело, наполненное чудовищной энергией, но его душа кричала от ужаса. Его глаза, все еще красные, метались по комнате, пока не остановились на лице Императора. Он увидел бледное лицо. Увидел ужас в глазах Николая, который смотрел на него как на монстра. Увидел холодное, но понимающее выражение на лице Милорадовича. Стыд. Всепоглощающий, жгучий стыд. Он накрыл его сразу. — Простите… Простите, Ваше Величество… — процедил он. Он потерял контроль. Он предал свой долг. — Простите меня, ради Бога! — надломленно вскрикнул, ноги не удержали, он осел и хватил руками мундир Государя. Тишину разорвал хриплый голос Николая, полный отчаяния и страха. — Что с ним? — выдохнул Император, бросая взгляд в сторону. К сыну. — Что он сделал…? — Он жив, Ваше Величество, — констатировал Милорадович, нащупав пульс. — Но слаб. Очень слаб. Яд отступил, но его последствия, предстоит восстановление… Угроза миновала. Милорадович подошел к Бенкендорфу, который прижался к стене и дрожал всем телом. Он чуть склонился и подал ему руку: — В первый раз всегда трудно, Александр Христофорович. Однако, очень даже неплохо для первого раза. Ты сделал то, что должен был. И ты остановился. Это главное. Николай, не слыша их, не благодарил, не смотрел на них. Он лишь отошел к кровати сына, его тело сотрясала дрожь. Он прижался к мальчику. В его глазах не было ни благодарности, ни облегчения, лишь глубокий, невыносимый шок от всего пережитого. — Ваше Величество… — хотел что-то сказать Александр, но его осекли. — Молчи, Бенкендорф! Молчи… — взор голубых глаз отрешённо скользнул по графу. А после продыха Романов продолжил. — Я понимаю… Спасибо тебе… Милорадович оторвал взгляд от Бенкендорфа и медленно, но решительно повернулся к Николаю, который все еще дрожал у кровати сына. — Ваше Величество, — произнес он, и его голос, хотя и был спокоен, не оставлял места для возражений. — Я понимаю, что Вы поражены моим появлением и сей ситуацией. Но нам нужно поговорить. Обо всём. Я должен Вас предупредить кое о чём… Бенкендорф, который только что пережил собственный ад, сумел первым опомниться. Его тело все еще подрагивало от пережитого, а кровь на губах казалась липкой и чужой, но инстинкт служения, привычка к контролю, взяли верх. Он выпрямился, его взгляд, хоть и был мутным, сфокусировался на Милорадовиче. — О чём? — голос был резким, почти требовательным. Милорадович тяжело вздохнул, его взгляд скользнул по Николаю, затем вернулся к Бенкендорфу. — Александр Николаевич нашел Клинок, а… — начал генерал, и это «а» прозвучало с такой тяжестью, будто он произносил приговор. Он сделал паузу, собираясь с силами, прежде чем продолжить, и в его голосе прозвучала глубокая, почти печаль. — А… это ещё не победа, Николай Павлович. Это лишь начало. Нам предстоит многое. Потому я здесь. Николай, до этого момента словно окаменевший, дрожа выдохнул. Он поднял голову, его глаза впились в Милорадовича. В них читались не только страх и отчаяние, но и полная, абсолютная измотанность. Он был сломлен, его вера в незыблемость мира рухнула. — Чем же Вы меня ещё добьёте?.. — прошептал он, и в этом вопросе не было ни гнева, ни вызова, лишь горькая, безнадежная усталость. Он был готов к худшему, потому что худшее уже произошло. Его сын едва не умер, его верный слуга оказался монстром, а мертвецы ходят по земле. Что еще? Михаил Андреевич сжал губы, его лицо стало непроницаемым. Он смотрел на императора с глубоким сочувствием, но знал, что правда, какой бы ужасной она ни была, должна быть сказана. Он тяжело вздохнул, этот вздох был полон вековой муки и предчувствия грядущих бед. — На нас надвигается армия вампиров, Ваше Величество. Эти слова обрушились на Николая Павловича с силой молота. Он, который только что пытался осознать существование одного, двух вампиров, теперь услышал об армии. Его тело, и без того дрожащее, затряслось сильнее. Он отшатнулся от сына Его глаза расширились до предела, в них застыл чистый, неразбавленный ужас. Армия. Не просто чудовища, а организованная сила, способная уничтожить все, что он знал, все, что он строил. Мир, который он так тщательно оберегал, рассыпался в прах. Бенкендорф, услышав это, почувствовал, как кровь стынет в жилах, несмотря на недавнюю подпитку. Армия. Это было нечто иное, чем одинокие хищники, скрывающиеся в тени. Это была война. — Кажется, я туг на ухо… Что? — задался ещё раз Николай. — Армия вампиров, Николай Павлович. Они идут за Клинком.