Запах Ванили, смешанный с Кровью...

Тишина была не просто отсутствием звука, а чем-то осязаемым, давящим, пропитанным запахом гнили, страха и застывшей крови. Влажный, холодный воздух давил на легкие, неся в себе шепот страданий и отчаяния. Едва различимый свет факелов, вмонтированных в стены, лишь подчеркивал глубину теней, в которых, казалось, таились вековые кошмары и жуткие тайны. Вдоль сырых каменных стен тянулись ряды клеток, скованных из толстых, почерневших железных прутьев. Внутри, в полумраке, метались тени — силуэты, искаженные ужасом и безумием. Они бились о решетки, хрипели, кричали, пытаясь выкрикнуть слова, которые тонули в какофонии боли. Их голоса, сорванные, охрипшие, полные мольбы и проклятий, сливались в единый стон, который преследовал, давил на рассудок, проникал в самые кости. Новообращённые. Атмосфера была пропитана их отчаянием, но в ней чувствовалась и дикая, необузданная энергия, исходящая от тех, кто отказывался сдаваться. В дальнем конце подземелья, где даже тени казались гуще, располагалась дверь из кованого железа, украшенная зловещими символами. За ней находился зал, где восседал Он. Вампир, немец по происхождению, вошел в зал, шатаясь от усталости, окровавленный до неузнаваемости. Его кожа, обычно бледная, теперь была покрыта багровыми пятнами от чужой и своей крови, а одежда изорвана в клочья, обнажая глубокие, уже затягивающиеся раны. На губах застыла странная, извращенная улыбка, контрастирующая с его изможденным видом. Он едва держался на ногах, но в глазах горел безумный огонь. — Mon Seigneur… — хрипя, отозвался упырь, опускаясь на одно колено. Уходя в глубокий поклон к Высшему… Господин, восседавший на троне из темного дерева, даже не пошевелился. Его глаза, два кроваво-красных огня пронзили вампира насквозь на наличие повреждений и правдивости. — Бенкендорф, — сразу пророкотал он. Голос как раскат грома, но при этом обладал странной, гипнотической силой, способной подчинить любую волю. — Что ты узнал о нем, немец? Не смей меня разочаровать. Что он из себя представляет? Упырь облизнул губы, смакуя привкус крови, его улыбка стала шире, обнажая острые клыки. — Он удивителен, Mon Seigneur, — произнёс он, в голосе слышалось искреннее восхищение, смешанное с примесью гордости за то, что он обратил такого человека. — Кажется, он мой лучший обращенный. Он чувствует. Он ощущает эмоции других с такой остротой, будто они бьются в его собственном сердце. Страх, честолюбие, ненависть, верность — для него они ноты в мелодии, которые он легко распознает и читает. Это не просто интуиция, это почти осязание душ! — немец едва заметил легкую улыбку на губах Высшего и продолжил. — Также его выдержка, она небывалая. Александр Христофорович контролирует Жажду так, как не удавалось никому другому на моей памяти. Он рожден для этого, мой Господин. Я наблюдал за ним долго — граф не борется с ней, он управляет ею. Я видел, как его тело дрожит, как глаза темнеют, но он не теряет рассудка, не бросается на жертву. Он… безупречен. Высший кивнул, его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах вспыхнул огонек глубокого удовлетворения. — Хорошо. С такой силой духа и дисциплиной мы сможем многое… — он вдруг глянул на слугу, осматривая с ног до головы. Сканируя взглядом. — Кто ж это тебя так…? – губы Высшего исказились в неприятной усмешке. — Неужели сам Бенкендорф? Немец тяжело вздохнул, словно сбрасывая с себя огромный груз: — Появился… — упырь на мгновение запнулся. — Милорадович… Он силен, мой Господин… Очень. Это он нанес мне раны. — Михаил Андреевич? — задался вмиг Высший, поддаваясь вперёд. — Однако ж, это вполне ожидаемо… Супротив нас решил встать… Что ж, — глаза недобро сверкнули. — Его обращение и впрямь было ошибочным… Вампир под напористым гневным взором склонился ниже, тело сковала дрожь. — Виноват, помилуйте… — едва процедил. Упырь замер, несмотря на свои кровоточащие плечи, но после продолжил. — И Милорадович знает… Они знают, Господин. Николай, Жуковский, даже Пушкин и его дружки — Данзас, Пущин… Слишком много знают. Слишком любопытны, слишком проницательны… Лицо Господина омрачилось. Тени в зале сгустились, а температура, казалось, упала на несколько градусов. — Ты наследил, немец, — прорычал он голосом полным холодного презрения, способного заморозить кровь в жилах. — Небрежность непростительна. Наши тени должны быть незаметными, наши следы — стертыми. Человеческое любопытство — это зараза, которую нужно душить… — Помилуйте… Затем, как передумав, взгляд Высшего сделался задумчивым, в нем промелькнул какой-то древний, расчетливый интерес. — Но… — на бледном лице возникла улыбка, обнажая длинные изящные клыки, — мне бы хотелось иметь при себе поэтические умы. Они видят мир иначе, они чувствуют его глубже, тоньше. Они могут быть полезны, их души обладают особым резонансом… Упырь вскинул голову. Улыбка немца стала еще более зловещей, наполненной пониманием. — Скоро состоится Императорский бал, Господин, — прошептал он, его глаза загорелись предвкушением. — Там будут все. Вся знать, все эти поэты, все те, кто шепчется о чем-то неладном. Все, кто так опасен в своей проницательности… — И что же? — допытывая, отозвался Высший. — Ты понимаешь, к чему я веду? Вампир не смел подняться: — Я понял, к чему Вы клоните, Seigneur. Я выполню всё, что прикажите… Господин холодно улыбнулся и продолжил: — Я рад это слышать. Не зря клыки носишь, мой дорогой… Не зря я тебя спас во время войны с турками, когда ты захлёбывался в крови от раны в сердце… — Я помню, Господин, — произнёс еле слышно упырь. — Никогда не забуду Вашей милости… — А что же касается Бенкендорфа… — снова произнес Господин, будто пробуя имя на вкус, наслаждаясь его звучанием. — Его преданность Николаю… Это может быть как слабость, так и невероятная сила… Поразительно, неправда ли? — Несомненно. — И Клинок… Клинок Узурпатора приближается. Его энергия уже шевелится… Глаза Господина теперь горели ярким, неистовым пламенем. Он приподнялся, и весь зал, казалось, содрогнулся. Его голос наполнился сталью и абсолютной, вековой властью. — Моя армия почти сформирована, немец, — сказал он и бросил взгляд у сторону. — Также пятеро декабристов, которых я спас от петли… — Декабристов? — переспросил он вдруг, куда громче, чем следовало бы. — Именно… Высший поднялся и указал в сторону. В самые кромешные углы. В сторону клеток, где томились силуэты… Вампир ранее не обращал внимания, но сейчас, в мгновение оказался рядом и увидел. В одной из таких клеток, скорчившись на холодной каменной лежанке, бился Муравьев-Апостол. Его мускулистое тело дергалось в конвульсиях, а из горла вырывались звериные рычания, перемежающиеся с нечленораздельными стонами. — Проклятие… Смерть лучше… — выдыхал он сквозь стиснутые зубы. — Господи, прости… не дай мне… Эти слова вызвали лишь усмешку. В соседней камере, терзал свои запястья Каховский, пытаясь разорвать путы, сковывающие его руки. Глаза горели безумием, отражая невыносимую, чудовищную жажду, что теперь пожирала изнутри: — Зачем… Зачем спас?! — кричал он, его голос срывался на хрип. — Лучше бы веревка! Лучше бы смерть, чем эта… мерзость! Я не хочу быть проклятым! Немец бросил взгляд в сторону. Рядом, прикованный к стене, висел Павел Пестель. Его прежде гордый, острый ум был теперь затуманен кошмаром. Он шептал какие-то обрывки фраз о свободе и справедливости, но слова превращались в скрежет, когда новый, чуждый голод накатывал волнами, заставляя его тело выгибаться в нечеловеческой дуге. — Свобода… Конституция… — бормотал он. — Но какая свобода… если я раб? Лучше умереть свободным, чем жить монстром! Смерть… смерть… только смерть! В углу другой клетки, скукожившись, сидел Кондратий Рылеев. Его некогда вдохновенный взгляд был теперь остекленевшим, полным ужаса и осознания собственной монструозности. Он царапал кожу, пытаясь избавиться от жжения. Из его горла вырывались короткие, рваные крики, полные невыносимой боли и отчаяния. — Не хочу… не могу… это не я… — шептал он. — Я поэт… я должен воспевать красоту… а не пить кровь! Господи, забери меня обратно! — кричал он почти молитву. — Лучше бы меня повесили, как собаку… В пятой клетке, молодой Михаил Бестужев-Рюмин, бледный и трясущийся, пытался грызть собственное плечо. Его зубы, длинные и острые, оставляли глубокие раны. Он неистово плакал, слезы смешивались с кровью, стекая по лицу. Он хрипел, моля о смерти, о конце этой муки, этой вечной, пожирающей жажды, которая не давала ему ни секунды покоя. — Простите меня… màma… pápa… — всхлипывал он голосом детской беспомощности. — Я не хотел… Я не хотел быть таким… Лучше бы я умер на Сенатской площади… Тогда бы я был героем… А теперь… Убейте меня… пожалуйста… избавьте меня от этого ада… Все пятеро были объяты чистой, первозданной агонией, той, что приходит с перерождением, когда человеческое тело и душа раздираются на части, уступая место чему-то древнему. Это не могло не вызвать чувства сострадания, однако, не здесь и не сейчас. — Помню я их, — выдохнул немец без сожаления. — Мучаются теперь, сопротивляются… — бездушно отрезал упырь, оглядываясь на своего Господина. — Но зачем? Почему они, мой Господин? — один вопрос начинал гложить. Высший казалось не услышал вопрос. Но остановился и беспристрастно ответил: — Их боль — это сила. Их гнев — это ярость, которую мы направим на Петербург… И получим Клинок. Высший снова опустился на свой трон. Его взгляд стал пронзительным, обжигающим. — Я доволен тобой, немец… Ты меня не разочаровывал ни разу за эти 50 с лишним лет… Что ж, твои ошибки будут искуплены. Ты окажешься на этом балу. — приказом произнёс он. — Ты будешь следить. За Николаем, за всеми, кто может представлять опасность, за поэтами… — в уголках его губ промелькнула холодная, хищная усмешка, полная обещания зла. — Особенно за теми, чьи слова так легко зажигают сердца… И за Бенкендорфом. Приведи его ко мне. — Обязательно появлюсь, Mon Seigneur, — заверил немец. Он выпрямился, несмотря на боль, его собственная жажда снова начала медленно разгораться, и он покинул зал, оставив Господина в его царстве, в предвкушении кровавой игры, которая должна была развернуться в ближайшем будущем. Владыка был доволен. Почти…

***

Дом Александра Сергеевича Пушкина, куда перебрались все после Дворца для серьёзного и откровенного диалога был погружен в атмосферу лихорадочного безумия. Тишину, обычно прерываемую звонким смехом и жаркими спорами, разорвал яростный крик, полный отчаяния и ужаса. — Нет! Этого не может быть! Это ложь, мерзкая ложь! — Николай метался из угла в угол. — Не может быть! Я не поверю! Нет! — его лицо было смертельно бледным, искаженным гримасой. Весть, которую принес Милорадович разнесла в клочья хрупкое спокойствие. Не просто армия вампиров, что уже было достаточно, чтобы погрузить империю в хаос. Гораздо хуже — знание о том, что Высший обратил пятерых казненных декабристов. Пятерых, которых он, Николай, лично приговорил к смерти. Пятерых, чьи имена теперь ассоциировались не со свободой, а с чем-то гораздо более темным и ужасающим. Его шаги отдавались глухим эхом в гостиной, где книги, казалось, с тревогой наблюдали за происходящим. Руки дрожали, сжимаясь в кулаки, а взгляд метался по лицам собравшихся, ища хоть малейшее подтверждение тому, что это — кошмар, что он скоро проснется. Но в глазах каждого из них он видел лишь отражение собственного страха, и эта правда была невыносимой. — Мало того, что армия этих… тварей! — прорычал он, его голос сорвался. — Так еще и они?! Муравьев-Апостол… Пестель… Рылеев… Все они… обесчещены! Осквернены! Он остановился, тяжело дыша, ему не хватало воздуха. — Что же это такое… Божья кара? Испытание?! — он запрятал лицо в ладонях и осел на дубовый стул. Безысходность давила на него, словно свинцовый груз. Каждое слово Милорадовича, каждое воспоминание о лицах казненных, врезалось в его сознание, словно лезвие. Он чувствовал себя преданным не только врагами, но и самой судьбой, погруженным в бездну, из которой, казалось, нет выхода. Бенкендорф не мог сидеть просто так, слишком сильно в него вбивались эмоции Романова. Он их очень остро ощущал. — Ваше Величество, — сказал он ровно. — Сейчас не время для паники. Мы должны собраться с мыслями и разработать план. Поддавшись отчаянию, мы проиграем еще до начала битвы… Жуковский с отеческим участием подошел к Николаю и положил руку ему на плечо. — Николай Павлович, — мягко произнес он. — Я понимаю Вашу боль и Ваш ужас. Но Вы — Император. На Вас лежит ответственность за судьбу России. Сейчас нужно проявить мужество и хладнокровие. Мы справимся. Но Николай не слушал. Слова утешения и разума не проникали сквозь стену отчаяния. Его разум был наполнен лишь ужасающими образами: тени, клыки, кровь… и лица тех, кого он считал врагами, а теперь, как оказалось, были обречены на гораздо более страшную участь. В уютной гостиной, где книги в старых кожаных переплетах теснились на полках до самого потолка, а свет от едва тлеющего камина отбрасывал причудливые тени на персидский ковер, воздух был наэлектризован напряжением. Каждая трещина в дровах, каждый шорох ветра за окном, казался чудовищно громким, нарушая хрупкое равновесие между реальностью и кошмаром. Николай, все еще взволнованный, но немного успокоенный словами Жуковского и Бенкендорфа, сидел на дубовом стуле, его спина была неестественно прямой. Весь его облик излучал тяжесть ответственности, но под маской царственной невозмутимости скрывалась глубокая, гнетущая тревога. Его взгляд теперь казался слегка потухшим, озабоченным не просто государственными делами, но чем-то гораздо более древним и ужасающим. Он не демонстрировал страха, но само его дыхание было размеренным. Рядом с ним, в кресле с высокой спинкой, Бенкендорф казался статуей. Его бледное лицо было непроницаемым. В нем чувствовалось нечто большее, чем просто служебное решение. Каждый нерв его существа был натянут, улавливая мельчайшие колебания в настроении присутствующих, каждый скрытый страх, каждую надежду. Напротив, Милорадович, с его неестественной бледностью и глубокими тенями под глазами, был живым доказательством невообразимого. Он сидел, прямой и неподвижный и само его существование было немым, но грозным свидетельством. От него исходила странная, холодная аура, смесь безмерной усталости и абсолютной, каменной решимости. В его глазах не было ни страха, ни удивления, лишь мрачное, глубокое осознание того, насколько тонка грань между мирами. Удивительно, но Данзас, которого оповестили сразу после того, как уехали из Дворца, сидевший теперь рядом с Милорадовичем, казался наименее пораженным из всех. Его лицо, обычно открытое и простодушное, теперь выражало лишь глубокую сосредоточенность. Он слушал, не моргая, его взгляд был прямым и лишенным всякой предвзятости. В нем не было ни ужаса, ни даже особенного любопытства по поводу воскрешения Милорадовича — лишь практичное, солдатское принятие невероятной реальности. Он был тем, кто всегда видел вещи такими, какие они есть, без прикрас, и теперь он видел чудовищную правду. Нет, он, конечно, удивился, но не так уж сильно, как его друзья. Пушкин, хозяин дома, сидел, скрестив руки на груди, его взгляд метался по лицам присутствующих. Поэт, привыкший облекать самые глубокие человеческие переживания в слова, теперь, казалось, был лишен дара речи, потрясенный масштабом зла, которое не поддавалось никакому описанию. Пущин сидел рядом. Он, переживший ужасы тюрьмы и ссылки, теперь смотрел на мир, где кошмары выходили из тени, с мрачной, несломленной волей. В его молчании читалось глубокое, почти фаталистическое принятие новой действительности. Жуковский откинулся на кресло, его руки покоились на коленях. Он не дрожал, не кричал, но само его присутствие излучало тихую, глубокую тоску по утраченному миру, который, как он теперь понимал, исчез навсегда. — Армия… — Да, армия! — подскочил и вклинился Александр Сергеевич. — Огромное войско! — он всплеснул руками. — И оно движется на нас! Целая орда! Каминный свет играл на стенах, отбрасывая причудливые тени, которые, казалось, сами собой оживали, подтверждая слова поэта. Воздух в комнате сгустился от страха. — Не такое уж это и войско… — отозвался и сжал губы Милорадович. — Так… — он сощурил один глаз, прикидывая числа. — Может десятков пять обезумевших от жажды. Они лишь оболочки, ведомые чужой волей… Его слова повисли в воздухе, словно ледяные осколки, пронзая сердце каждого. Обезумевших… — Десятков пять?! И что мы сможем сделать с двумя вампирами? — подал голос Пущин, окидывая взглядом двух генералов. Звучала горькая, почти едкая нотка, выдающая глубокое разочарование. — Против… Армии… Сколько бы их ни было, они сильнее любого полка, сильнее любого человека! — Ну, у нас вампиры-то какие особенные! — внезапно с почти безумной, горделивой усмешкой воскликнул Николай, его взгляд метнулся к Бенкендорфу, а затем задержался на Милорадовиче. В его голосе слышалось отчаянное желание найти хоть что-то, за что можно было бы ухватиться, какую-то зацепку в этом водовороте ужаса. Он цеплялся за Бенкендорфа, как за спасительную нить. Александр Христофорович едва ли улыбнулся, переглядываясь с Милорадовичем. — Благодарим, Ваше Величество. — Да… — кивнул Николай. — А те, — он говорил об армии, — вероятно, уже разум потерявшие… А наш Бенкендорф… и Милорадович… они… другие. — Всё так, Николай Павлович. Всё так. — подтвердил Михаил Андреевич. — Однако, то мягко сказано. Они вовсе непомнящие себя и свое человеческое начало. Они — лишь голодные тени, управляемые Высшим. Их прежние идеалы, их души… всё это было сожрано… Бенкендорф, до сих пор безмолвный, внимательно наблюдавший за каждым нервным подергиванием, каждым вздохом, каждым оттенком страха и решимости, ощущал эту волну отчаяния. Но его внутренняя дисциплина была абсолютной. В нем не было ни паники, ни тоски. Лишь холодный, расчетливый анализ. Его взгляд скользнул по Николаю, затем по Пушкину, задерживаясь на Жуковском. В каждом он видел потенциал, но и уязвимость. — Их ярость будет слепа, — произнес он. — Их слабость — в отсутствии разума. Высший использует их как пешки, но они не думают, они не планируют. Мы можем использовать это… Пушкин поднял взгляд на Бенкендорфа, в его глазах блеснула искра жуткой надежды. — Как? Как мы можем остановить тех, кто не чувствует боли, кто не боится смерти, кто не помнит ни чести, ни родины? — У каждой силы есть слабость, — ответил граф, его взгляд стал острым, как лезвие. — Даже у Высшего. — он глянул на кивнувшего Милорадовича. — И у его марионеток. Их жажда, которую они не контролируют, может быть обращена против них… Их слепая ярость может быть направлена в ложное русло. А наша… наша сила будет в разуме и хитрости. И в тех, кто еще способен мыслить, Николай Павлович. — он посмотрел прямо на Императора. — Мы должны действовать скрытно, не привлекая внимания. Милорадович кивнул, его губы растянулись в жутковатой, лишенной тепла улыбке. — Не зря… — протянул он. — Не зря Вас всё же инициировали, Александр Христофорович. — Бенкендорф лишь губы скривил. — Вы… Правы. Я видел их. Они — животные. Но животные в человеческом обличье. И у них есть пастух… — Стало быть, надо найти пастуха. — отозвался Жуковский. Николай медленно выдохнул, его плечи чуть опустились. Слова Бенкендорфа и Милорадовича, казалось, немного отрезвили его, вернув к действительности. Отчаяние не исчезло, но к нему примешалась холодная, мрачная решимость. — А что его искать? — вопрошал резко Михаил Андреевич. — Он сам вышел на нас! Это тот, кто приближён к Высшему… Тот, кто чуть не убил Вас, Василий Андреевич. Жуковский вздрогнул, его тело напряглось. Взгляд, полный печали, обратился к Милорадовичу, в котором он видел не только чудовищное доказательство зла, но и отражение своей собственной, чуть не случившейся участи. На лице проступила болезненная гримаса, он прикоснулся к шее, вспоминая то, как чужие клыки могли сомкнуться на его горле. Бенкендорф резко повернул голову на Милорадовича. Его губы сжались, челюсть напряглась. В его глазах вспыхнул мгновенный, почти нечеловеческий гнев, который он тут же подавил. Отвернулся от остальных, его взгляд застыл на горящих углях в камине, где трещало дерево. — Значит, это тот, кто и… — начал Бенкендорф, голос стал низким, почти неслышным. Фраза повисла в воздухе, не законченная, но смысл был ясен каждому в комнате. «Тот, кто и обратил меня…» Его слова были не вопросом, а мрачным, тяжелым признанием. Он не говорил этого прямо, но каждый присутствующий почувствовал, как невидимая тень упала на него, на его собственное существование. В его глазах мелькнула смесь отвращения, ненависти и холодной, глубокой необходимости. Он был частью этой тьмы, частью этой проблемы. Повисла звенящая тишина, наполненная шоком и осознанием. Николай вскочил с места, лицо вновь побледнело, а взгляд был полон ужаса и какой-то дикой, неистовой ярости. — Обратил?! — выдохнул он. — Этот монстр обратил моего… Моего ближайшего соратника? Милорадович поднял руку, останавливая поток императорского гнева. Его взгляд был невозмутим, но в нем читалось глубокое знание. — Ваше Величество, успокойтесь. Александр Христофорович не выбирал свою участь. Никто из нас не выбирал… — Но кто он? Кто этот… Ближний вампир? Кто сам Высший? И кто обратил Вас, Михаил Андреевич? — вдруг начал Пушкин, поддавшись вперёд. — Я не знаю его имени, мы едва знакомы. Он… — генерал осекся на миг, подбирая слова, — весьма молод, по их меркам… Был обращен во время седьмой русско-турецкой войны, чуть больше полувека назад. И сразу же стал ближним к Высшему. Заслужил его доверие своей… особой жестокостью и умом. В комнате стало еще тише. Тишина была такой плотной, что казалось, можно было услышать биение сердец, бешено колотящихся в груди каждого человека. Ужас Николая достиг апогея. Молод. Всего полвека назад… И уже такой могущественный, такой влиятельный. Это было немыслимо. Его мир, его представления о порядке, о вечности, рушились на глазах. Пушкин отпрянул, его взгляд стал задумчивым, почти испуганным. «Русско-турецкая война…» — пронеслось в его голове, и его воображение, обычно способное создавать невероятные миры, теперь с ужасом рисовало картины поля боя. Пущин сжал губы, его глаза сузились. Он чувствовал смесь отвращения и ненависти к этому неведомому, но уже ненавистному существу. Данзас просто смотрел, его лицо было сосредоточенным, пытаясь уложить в голове новую информацию. — Он обладает еще одной способностью, Ваше Величество, — продолжил Милорадович чуть ниже, зловещее. — Он умеет показывать людям их прошлое. Самые страшные моменты. Самые болезненные воспоминания. Он заставляет их переживать это вновь и вновь, делая больно… Доводя до безумия. Бенкендорф распахнул глаза, вспоминая, как одним касанием этот мерзкий упырь заставлял его видеть прошлое. Значит, вот как он это делал… Чудовищно. Взгляд Николая расширился от ужаса. Представить себе такое… Переживать вновь гибель отца, восстание, казнь декабристов… Это было не просто пыткой. Это было немыслимо. Его собственные кошмары, ставшие явью. — Хитрый… — продолжил Милорадович, — сложно с ним совладать. Он не просто силен, он изощрен. И он многих обращал, используя эти воспоминания, эту боль, чтобы сломить их волю. В то число попал и наш Александр Христофорович. Его воля была сломлена страхом перед небытием, страхом за Ваше Величество. Он использовал его преданность как ключ. Граф замер, тело напряглось, но он так и не повернулся. Он был полностью обнажен, его самая глубокая рана, его самая страшная тайна… Николай медленно опустился обратно в кресло. Его лицо было пепельным. — Боже мой… — прошептал он едва слышно. — Нас окружает такая тьма… И враги, которые знают наши самые глубокие страхи. Как нам сражаться с тем, кто играет на струнах души? Жуковский тихо вздохнул. Его глаза, полные вековой мудрости и печали, устремились к Бенкендорфу.

***

— Как вообще обращают в вампира? — вдруг спросил Данзас, его голос был непривычно тихим, почти шепотом, будто он боялся разрушить хрупкую ткань реальности, на которой висел этот вопрос. — Неужели одного меня это интересует? — взгляд был устремлен на Милорадовича, но не выражал страха, а лишь нетерпеливую, солдатскую потребность в знании, в понимании тактики врага. Ему, похоже, было важно это знать, даже если остальные предпочли бы не ведать. Он был единственным, кто осмелился задать столь прямой и фундаментальный вопрос, и в его тоне прозвучала не столько личная заинтересованность, сколько необходимость знать врага. Все, до того рассеянные, как по команде уставились на генерала. Даже Николай, очнувшийся от своих мрачных мыслей, посмотрел на «воскресшего» генерала с почти болезненным ожиданием. Бенкендорф, до сих пор не двигавшийся, медленно повернулся. — Да, — произнес он. — Я… тоже не знаю. Как это происходит? Что они делают? Все, кроме Михаила Андреевича, казались белыми, как снег. Каждый чувствовал, как холод, исходящий от этих слов, проникает в самые кости. — Что мы делаем, Александр Христофорович… — аккуратно напомнил генерал, омрачая графа ещё больше. Милорадович окинул их всех долгим, оценивающим взглядом. Его недавняя ухмылка никуда не делась, но теперь в ней читалось нечто большее — мрачная удовлетворенность от того, что он обладает знанием, которое приводит в ужас даже их. — Процесс… обращения, — начал Милорадович, голос был низким и ровным, лишенным каких-либо эмоций. — Происходит в три этапа… — Каких? Генерал вздохнул и продолжил: — У вампиров есть когти, в которых существует яд. Не просто яд, но особая субстанция, что начинает процесс трансформации… — он вдруг выставил свою правую руку и резко, очень резко его ногти удлинились и превратились в острые лезвия — когти, заставляя присутствующих дрогнуть и шатнуться. — Вот… — он покрутил рукой. — Сначала они прорезают ими человеческую кожу, помечая свою жертву. Тогда уже начинается этот злостный процесс. Это первый шаг. Бенкендорф резко вздрогнул и припустил голову, глядя на свои руки. Так значит, у него тоже такое есть? Он поднял одну руку, оглядываясь на генерала, который краешком глаза посматривал на него. Глаза широко распахнулись, в них застыл ужас внезапного осознания. — Поняли правильно, Александр Христофорович… — с какой-то гордостью проговорил Милорадович. — Вы тоже так можете. — Но лучше не надо! — воскликнул Пушкин под злорадный смешок генерала. — Когти… — выдохнул и прошептал граф, — Когда я бился с вампиром в доме Трубецкого… у него были когти. Он сразу прошёлся ими по мне, разорвав до крови моё плечо… До крови… Неужели… тогда уже началось это?.. В комнате повисло тяжелое, давящее молчание. Николай посмотрел на Бенкендорфа с ужасом, смешанным с пониманием. Жуковский закрыл глаза, не в силах смотреть на этот вновь открывшийся кошмар. Милорадович медленно кивнул, его ухмылка стала еще более зловещей. — Если он сразу не стал кусать, Александр Христофорович, а лишь порезал… то да. — подтверждая ужасную правду, отозвался он. — У него на Вас были планы изначально. Он выбрал Вас. С самого начала. Это не была случайность, не была просто битва. Он охотился. Целенаправленно. От этих слов стало еще страшнее. Осознание того, что Бенкендорф был не просто жертвой, а целью, что его судьба была предопределена еще до того, как он осознал угрозу, пронзило. Это добавляло всему происходящему чудовищной, расчетливой злобы. — Как? Почему? Александр выругался на немецком, низким, гортанным голосом, полным отчаяния и ярости, и припустил голову. Он был пойман в ловушку, спланированную с самого начала. — Я же говорил, что Высший ищет… Особенных. Александр Христофорович в это число входит безоговорочно… Милорадович же продолжил, не обращая внимания на страдания шефа жандармов. — После пореза вампир кусает. Впивается клыками в плоть человека — обычно в шею, чтобы добраться до артерии. — дернул плечом мужчина. — Тогда уже вампир, можно сказать, соединяет себя с жертвой. Он пьет вашу кровь, но и оставляет часть своей… в человеке. Люди начинают мучиться и метаться. Их тело горит, а душа разрывается… Внезапно Пущин, до этого бледный и оцепеневший, встрепенулся. Его глаза уставились в никуда. — Волконский… — прошептал он, его голос был надломленным. — Я помню, как он бился… Он кричал, что в его венах что-то горит… Значит, он тогда уже… А Бенкендорф, подняв голову, его глаза были влажными от непролитых слез ярости, прохрипел: — Мучения… На больничной койке… Бред… Моё тело горело, как в аду… Я это помню… Врачи говорили о лихорадке. Однако, я чувствовал, как внутри меня что-то растёт… Николай слушал, его глаза были широко распахнуты. Он смотрел на Бенкендорфа с новой, глубокой болью. Остальные присутствующие молчали, их лица были бледны, а дыхание сперто. Каждый представлял себе эти мучения, эту невыносимую боль, этот огонь в венах, и ужас их был всеобъемлющим. — А третий этап? — едва слышно спросил Жуковский. — А третий — это когда вампир опаивает своей кровью жертву, — Милорадович произнес эти слова с каким-то равнодушием. — Связывает с собой… Если жертва выжила после первых двух этапов, конечно, если её тело и дух не сломились окончательно, тогда процесс не остановить. Он завершён. Человек обратился. И почти всегда теряет разум… — Но Вы же…? — процедил Пущин. — Не все теряют разум. — отрезал генерал, выставив руку. — Лишь единицы могут разум сохранять. Люди с огромной силой воли и мощью. Те, чьи души обладают неким… — он слегка подтолкнул графа, — особым, несломленным стержнем… Последние слова Милорадовича прозвучали, как приговор. В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Николай смотрел на Бенкендорфа. В его глазах читалась смесь отвращения и восхищения. Его самый верный слуга, его ближайший генерал, теперь был одним из тех, с кем они боролись. Но он сохранил себя. Это было невероятно. И страшно.

***

— Подождите, а как же бал? — вдруг вспомнил Пушкин. Будто опомнился и прошелся глазами по всем. — В конце месяца! Эти упыри нападут сразу! — Бал… Императорский бал. Это идеальная приманка. И идеальное место для начала. Слова повисли в воздухе. На лицах присутствующих отразился новый приступ ужаса. Бал. Светский раут, превращенный в поле боя. — Приманка… — прошептал Жуковский, его взгляд метнулся к Николаю. — Вы говорили о Клинке Узурпатора. Он будет там? Милорадович кивнул. — Он должен быть. Высший жаждет его. Он уверен, что Клинок — его по праву. Он будет действовать наверняка. Но это… это слишком рискованно. Весь свет столицы… — Мы должны отменить бал! — воскликнул Пущин, вскакивая с места. — Немедленно! Мы не можем подвергать такому риску столько невинных людей! Бенкендорф, наконец, выпрямился, его взгляд стал холоден и расчетлив. — Нет. Нельзя. Если мы отменим бал, вампиры догадаются… Они поймут, что мы знаем. Что их планы раскрыты. И тогда они просто отступят в тени, перегруппируются и нанесут удар в другом, непредсказуемом месте. Или, что еще хуже, начнут открытую войну, не скрываясь. А к этому мы не готовы. Николай кивнул, его взгляд был тяжелым, полным внутренней борьбы. — Александр Христофорович прав. Знать не поймет отмены бала, поднимется ропот, слухи, но это не главное. Главное — если Высший узнает, что мы готовы к его ходу, это лишит нас преимущества. Однако, это все равно опасно. Чрезвычайно опасно. — Бал будет, — отрезал Милорадович. — Вампиры не нападут открыто на Дворец во время бала. Это слишком… демонстративно что ли. Слишком броско для тех, кто привык действовать из тени. Они будут действовать скрытно, пытаясь проникнуть к Клинку. А у нас… у нас уже будет все готово. Только мы все проведем с осторожностью… Подготовимся к каждому их шагу. — Но как мы поймем, какие будут «шаги»? — спросил Пущин. — Как я понимаю… — отвечал Романов. — Вампиры существуют сейчас средь дворянства? А значит, будут и на балу с обычными людьми… — Вот это верно. — подтвердил и кивнул Василий Андреевич. — Но как мы тогда поймём, кто вампир и кто опасность несёт? Их же не отличить от обычных людей, верно? — Я могу это почувствовать, когда буду рядом с Дворцом во время бала. — выдохнул Михаил Андреевич, его ухмылка вновь промелькнула на губах. — Я же говорил, что чувствую издалека, если, конечно, упыри себя никак не скроют… А Бенкендорф… — А что я? — подхватил Александр. — Я так не могу… К сожалению. — О, не будьте так предвзяты к себе, Александр Христофорович! Вам поучится бы… Тоже сможете. — на лице генерала загорелась улыбка. — Если, конечно, захотите. Все дело в тренировках. В его словах было обещание не только силы, но и чего-то еще более темного, что заставило Бенкендорфа вздрогнуть. — До конца месяца две недели, — произнес Жуковский, его голос был глухим. — Значит, и до бала тоже. Время поджимает. — Значит, нужно готовиться, — Милорадович посмотрел на всех, и каждый почувствовал вес его слов. — Каждый миг должен быть использован… Все согласно кивнули. — И ещё… Нужны тренировки. — вдруг продолжил и добавил Михаил Андреевич, посмотрев на шефа жандармов. — Много тренировок. Александр Христофорович, мы будем тренироваться. — Бенкендорф тяжко вдохнул, его плечи напряглись. — Пока есть время. Вам нужно будет вновь обрести навыки, отточить их, используя свою новую природу. И научиться контролировать ее абсолютно… — Я понимаю. — бросил граф. Бенкендорф кивнул, его лицо было непроницаемым, но в глубине глаз промелькнуло нечто похожее на облегчение — возможность действовать, а не просто ждать. — Разрешите мне вернуться к себе домой, Ваше Величество. — внезапно попросил Александр. — Давно там не был… Не могу уже стеснять Василия Андреевича… Да и Михаилу Андреевичу где-то существовать надо… Жить. — Поместье-то моё, наверное, уже на продажу выставили? — с лёгкой, но горькой усмешкой отозвался генерал Милорадович, его взгляд был полон фатализма. — Давно уж. — ответил Пушкин, даже бровью не повёл. — Сразу после Вашей…Смерти. — это слово было так непривычно и неудобно говорить, глядя на генерала, сидящего напротив. — Такой лакомый кусок никто не захотел терять… Романов, прослушав каждого, вскинул голову, его лицо было искажено смятением и глубокой, гнетущей тревогой. Он коротко кивнул, давая разрешение. — Да… Конечно… Идите, Александр Христофорович… Только тренируйтесь… где-нибудь в лесу или в полях. Чтобы случайные свидетели не… не удивлялись Вашим… особенностям. — В его голосе проскользнула мрачная, почти жуткая шутка, от которой никто не засмеялся. — Сделаем вид, что граф Бенкендорф вернулся с минеральных вод с полным выздоровлением… — выпалил Жуковский и криво улыбнулся, его лицо было бледным, но в глазах мелькнул огонек циничного юмора. — Ох, слушайте… Такие минеральные воды, я не забуду ни-ког-да… Буду помнить вечно… Сказал граф и хлопнул себя по коленям, поднимаясь с места. Милорадович поднялся следом. Один — с вечной ухмылкой и холодной решимостью. Другой — с лицом, высеченным из камня, и глазами, полными скрытой боли и новообретенной, чудовищной силы. Странный диссонанс, однако… Жуковский, Пушкин, Пущин и Николай пока оставались в гостиной. Только у Императора чувствовалась такая боль и тревога внутри, что самому Бенкендорфу было тягостно… — Ваше Величество, мы справимся… — он кивнул, заметя, что Романов поднял на него глаза. — Мы… Справимся. — повторил и кажется Николай верил. Взгляд был прям и полон убежденности, не столько для Императора, сколько для самого себя. В этом повторении звучала не просто уверенность, а клятва, принятая на себя чудовищем ради сохранения того мира, частью которого он когда-то был. Николай медленно выдохнул. В его глазах, до этого тусклых, вспыхнул едва уловимый огонек, искорка надежды, зацепившаяся за слова. Вся его фигура, казалось, немного расслабилась, сбрасывая с себя часть невыносимого бремени. — Знаю… — просипел Николай, его голос был глухим, полным измождения. — Знаю. — Он повторил это слово, словно пытаясь убедить самого себя, закрепить эту новую, хрупкую веру в своем измученном сердце. — Что же, пока вы будете тренироваться, мы… Будем искать Клинок. Он должен быть во Дворце. Тот, который так усердно и скрытно спрятал мой сын… Дворец должен быть перевернут, каждый камень, каждая тайная ниша. Клинок должен быть найден. Я сам… Я присоединюсь к поискам. — Ай, Александр Николаевич нам работы-то подкинул… — отозвался Пушкин, скрипя зубами. Николай только пробуравил поэта взглядом и тоже поднялся, оглядываясь в окно, в котором отражалась карета с дворцовой стражей, которые дожидались Его Величество и направился к двери. — Мне нужно вернуться во Дворец. Завтра… я приду к Вам, Александр Христофорович. — Как Вам будет угодно, Ваше Величество…

***

Бенкендорф и Милорадович проносились по улицам Петербурга мрачными тенями. Фонари отбрасывали длинные, призрачные тени, и каждый закоулок казался полным скрытых угроз. Холодный ветер пронизывал до костей, но Бенкендорф почти не чувствовал его, его тело было ледяным. Михаил Андреевич бесшумно рядом. Когда они миновали с десяток улиц и наконец добрались до дома Бенкендорфа жандарма пронзила огромная радость. Особняк графа возвышался над соседними зданиями, величественный и строгий. Его фасад, выдержанный в классическом стиле, с колоннами и лепниной, выглядел неприступным. Окна были темны. Внутри, за массивными дубовыми дверями, должно было быть тепло и уют, но для Бенкендорфа это место давно потеряло прежнее значение. Его рука медленно легла на холодную кованую ручку двери. Прикосновение к ней вызвало странное ощущение — смесь узнавания и отчуждения. Это был его дом, но он сам уже не был тем человеком, который жил в нем. Внутри него боролись сотни чувств: грусть по утраченному покою, горечь от осознания того, что он несет в себе проклятие, и странное, почти нечеловеческое безразличие ко всему этому. Дверь отворилась, пропуская их в прихожую. Воздух в доме был неподвижен, пропитан запахом старой кожи, воска и легкой пыли, присущей жилищу, которое долгое время стояло без хозяина. Дом казался замороженным во времени, ждущим его возвращения. Бенкендорф прошел внутрь, его шаги были твердыми, но каждый шаг отдавался глухим эхом в его душе. Он оглядел прихожую: массивный комод из темного дерева, зеркало в резной раме, отражающее призрачные силуэты, вешалка с пыльными, забытыми плащами. Все было на своих местах, так, как он оставил, уходя. «Дом… Мой дом… Но я уже не прежний…» Милорадович вошел следом. Его глубокие, пустые глаза медленно скользнули по стенам, по мебели, по каждой детали интерьера. — Строго, Александр Христофорович, строго. Дом — отражение души хозяина… Как говорится, да? Полный порядок. Бенкендорф лишь кивнул. Он прошел дальше, в центральный зал, просторный и высокий, с хрустальными люстрами под потолком, сейчас темными и немыми. Стены зала были увешаны портретами предков, их строгие, благородные лица смотрели со старых полотен, словно осуждая его новое существование. Он чувствовал их взгляды, ощущая себя чужим среди своих. Библиотека графа была его святилищем. Стены от пола до потолка заставлены полками, ломящимися от томов в кожаных переплетах. Запах старой бумаги, мудрости и давно забытых историй наполнил его легкие. Он чувствовал горечь, осознавая, что вся его прошлая жизнь, все его идеалы, были разрушены. Кабинет, его рабочее место, был строг и функционален. Массивный письменный стол из красного дерева, заваленный бумагами, перьями и чернильницами. Камин, такой же, как в доме Пушкина, но сейчас холодный и пустой. Здесь принимались решения, здесь разрабатывались планы, здесь он чувствовал себя в своей стихии — человеком порядка и контроля. Теперь этот контроль был разрушен. Спальня, с широкой кроватью под балдахином, казалась пустой и чужой. Этот дом был его крепостью, его убежищем, но теперь он казался ему клеткой, напоминающей о потерянной человечности. Милорадович не спеша прошел по дому, его шаги были беззвучны. Он осматривал каждую комнату, его взгляд был острым, словно он искал что-то. Возможно, он оценивал дом с точки зрения стратегии, или же просто изучал личное пространство своего нового союзника, пытаясь понять его через окружающие предметы. Он не прикасался ни к чему, просто наблюдал, впитывая атмосферу места. Наконец, генерал остановился в центре зала, повернувшись к Бенкендорфу. — Удобно. Просторно. — Он обвел взглядом стены. — Давно я не бывал у Вас в гостях, Александр Христофорович. Шеф жандармов, стоявший посреди зала, среди теней прошлого, ощущал, как его одолевает невыносимая усталость. Не та физическая усталость, что клонит ко сну, а глубокое, экзистенциальное изнеможение души, видевшей слишком много ужаса и пережившей слишком сильную трансформацию. — Добро пожаловать, — бросил только. Он почувствовал непреодолимое желание просто исчезнуть, раствориться в темноте. Бенкендорф, не дожидаясь ответа, медленно побрел к своей спальне. Он вошел в просторную комнату, бросил взгляд на кровать под балдахином, которая манила своим обещанием забытья. Граф рухнул на мягкие перины, измученно вытягиваясь. Белоснежные простыни казались ослепительно яркими в полумраке, и он прикрыл глаза, пытаясь отгородиться от реальности. — И спокойной ночи, Михаил Андреевич… — процедил жандарм, голос звучал тихо, приглушенный подушками. — Выбирайте любую комнату, которая только Вашей душе будет угодна… — уже глухо отозвался он. — В доме много места. Милорадович вскинул брови. Жуткая ухмылка сделалась чуть шире, обнаруживая странное веселье: — Вы спать собираетесь, граф? — легкая удивлённая усмешка. — А разве нам это нужно с Вами теперь? Бенкендорф резко приподнялся. В сознании щелкнуло что-то, и он осознал, что действительно не чувствует потребности во сне. Не было ни тяжести в веках, ни желания провалиться в забытье. Была лишь эта тягучая, всепоглощающая усталость от самого своего существования. — Так… — начал жандарм, пытаясь растерянно объясниться. — Я… У Жуковского в доме спал, чему Вы удивляетесь? Михаил Андреевич хохотнул. Это был странный, беззвучный смех, который лишь усилил ощущение его чуждости. Он скрестил руки на груди. — Вы спали, потому что не пили крови. Человеческой крови, Александр Христофорович. И если и пили, то кровь животных, а этого, как понимаете, недостаточно для полноценного существования. Это лишь временное забвение… Вы — vampire… Бенкендорф поелозил на своей мягкой, казалось бы, уютной кровати, но сейчас она ощущалась как нечто чужое, отталкивающее. Он сжал губы: — Признаться, спать действительно не хочется… — Это потому, что Вы человеческой крови попробовали… И наконец получили то, что нужно было Вам так долго… Пояснил Милорадович и Александра передёрнуло. Мурашки пробежали по его телу, хотя он и не ощущал холода. В голове всплыл момент, когда его клыки вонзались в маленькую шею наследника… — И что же Вы предлагаете? — тихо, не без раздражения задался он. — Ночь — это наше время, Александр Христофорович, — продолжил Милорадович, его голос стал чуть ниже, зловеще-приглашающим. — С наступлением тьмы просыпается не только город, но и наша истинная сила. Чувствуете? Эта энергия, эта ясность мысли, эта острота всех чувств… Выйти. Поохотиться. Почувствовать себя по-настоящему живым. Бенкендорф резко выпрямился, его глаза горели гневным огнем. — Нет! — отрезал он голосом твердым, как сталь, несмотря на внутреннюю борьбу. — Я дал клятву Императору Николаю. Клятву, что никто не пострадает. Что я не причиню вреда ни одному невинному человеку. Я никого не трону. Пусть я буду проклят, но я не предам свою честь! Иначе меня будет ждать смерть от рук самого Николая Павловича… — вспоминая уговор, выдохнул граф. — И я приму её! С благодарностью. Милорадович запрокинул голову и издал тихий, сухой, совершенно бесчеловечный смешок. В нем не было ни веселья, ни злорадства, лишь древнее, отстраненное развлечение чудовища, наблюдающего за тщетой человеческих клятв. — Говорите, как и я когда-то, Бенкендорф… — вдохнул генерал с безумием во взгляде. Медленно покачал головой. — Какая патетика. Какая наивность. Вы думаете, что Ваша клятва сильнее Вашей жажды? Вы думаете, что Ваш Император способен убить того, кто стал таким? М? Взгляд Милорадовича стал острым, пронзительным. Он медленно приблизился к Бенкендорфу. — Что Вы имеете ввиду, Михаил Андреевич? — поднял бровь шеф жандармов. — Мы не будем пить до конца. Не обязательно убивать. Всего лишь… — он осекся, — по чуть-чуть. Чтобы утолить голод, но не лишить жизни. Это тоже нужно учиться контролировать. Выдержка, Александр Христофорович, выдержка — это важно. Для Вас это сейчас важнее всего. А что касается Николая Павловича… — Он остановился прямо перед кроватью, наклонившись так, что его бледное лицо оказалось близко к лицу жандарма. — Николай Павлович может Вас убить… — его пустые черные глаза смотрели прямо в душу шефа жандармов. Голос Милорадовича стал почти шепотом, но в нем прозвучала такая леденящая, уверенная издевка, такая абсолютная убежденность, что у Бенкендорфа перехватило дыхание. — Но сможет ли?.. Последние слова прозвучали, как немыслимая истина. — Что Вы…? Милорадович улыбнулся и поводил плечами. — Может убить, но не сможет… — повторил генерал. — В этом всё различие, дорогой мой друг. — Быть может, Вы и правы, но только… — граф в миг понял, что сказать нечего. Слова застряли в горле. Милорадович отстранился, его жуткая ухмылка вновь растянулась. — Ах, ваша привязанность к Императору… Она так очевидна, Александр Христофорович. Такая глубокая. — Он протянул последнее слово, смакуя его, и в его голосе прозвучала нотка, которая заставила Бенкендорфа сжаться. — Для меня ваши чувства к Николаю Павловичу… очень заметны. Это почти… любовь, не так ли? Александра в одно мгновение бросило в жар от невыносимого стыда, который, как он думал, уже не способен был чувствовать. Он резко отвернулся, его лицо покраснело, хотя это было почти невидимо на его вампирской бледности. Одна мысль о такой привязанности, да еще и применительно к Императору, была для него оскорбительна и глубоко унизительна. — Вовсе нет… — едва ли выдавил из себя. Но до жути неправдоподобно. — Неужели? А мне казалось, что всё именно так… Милорадович, наслаждаясь его неловкостью, тихо рассмеялся. — Что ж, думайте об этом, граф. Ночь впереди долгая. Утро наступит скоро. А тренировки ждать не будут… Бенкендорф отвернулся, чувствуя себя загнанным в угол, униженным и потерянным. Он был готов спорить, кричать, но что толку? Оскорбленный, он лишь сжал кулаки под перинами, но не произнес ни слова. Он слышал, как генерал Милорадович не спеша, с призрачной грацией, движется по комнате. — Вставайте, граф, — вдруг прозвучал голос Милорадовича, уже не насмешливый, а твердый, почти приказной. — Или Вы предпочитаете, чтобы я силой извлек Вас из этой человеческой постели? Время не ждет. Жажда, о которой Вы говорили, она не дремлет. И лучше научиться контролировать ее, чем быть ею поглощенным. Иначе Ваша клятва Императору станет просто пустым звуком, — он дернул плечом под нечленораздельное ругательство на немецком. Клятва. Честь. Единственное, что еще связывало его с прежним миром, с тем, кем он был. С тяжелым вздохом, который казался скорее хрипом, Бенкендорф поднялся. Его движения были скованы не столько физической усталостью, сколько отвращением к тому, что он собирался совершить. Он бросил взгляд на свое отражение в зеркале — бледное, с глубоко запавшими глазами, чужое.

***

Они двигались не по парадным улицам, освещенным редкими фонарями, а тенями скользили по узким переулкам, по задворкам, где свалки мусора смешивались с запахом сырости и забвения. Петербургская ночь раскрывалась перед ними по-новому: город, который днем был символом имперской мощи, теперь превращался в лабиринт теней, где за каждым углом могло скрываться нечто зловещее. Александр слышал каждый шорох, каждый отдаленный крик, каждый стук копыт по мостовой. Запах гниющих овощей на рынке смешивался с ароматом ночных фиалок из какого-то сада, с тяжелым духом Невы и, что было самым тревожным, с острым, притягательным запахом человеческой крови, доносящимся откуда-то издалека. — Чувствуете? — вдруг спросил Милорадович, сливаясь с ночным ветром. Он указывал на слабо освещенную площадь, где группа гуляк возвращалась из трактира. — Вот они. Слабые. Пьяные. Ничего не заметят. Бенкендорф поморщился, его губы скривились от отвращения. Это было так низко, так пошло. Он, граф Бенкендорф, шеф жандармов, должен был охотиться на пьяных крестьян или мелких чиновников? Это было ниже всякого достоинства. Какая бездуховность! — Помните, главное — контроль. Не повторяйте свою ошибку, что была во Дворце. Бенкендорф лишь фыркнул, он был готов развернуться и пойти назад, но сам понимал, что… Нельзя. Нужно. Он должен. — Выбирайте не самых сильных. Не тех, кто окажет сопротивление. Их крик привлечет внимание. Подходите сзади, тихо. Впивайтесь быстро, но неглубоко. Достаточно, чтобы лишь утолить жажду. Не переборщите. Боль — это ваш союзник. Она отвлечет их, и они будут думать, что это просто дурное предчувствие или пьяный бред. Затем, исчезните так же быстро, как появились. Оставьте их, пусть думают, что просто упали и ушиблись. — продолжал давать советы генерал. Справедливости ради, это советы были очень хороши. Но Бенкендорф слушал, хоть и его губы были плотно сжаты, а на лице читалось глубокое отвращение. — А как Вы научились этому? — вырвалось у графа вдруг, он понял, что и не спрашивал об этом. — Этому контролю? Этому хладнокровию? Милорадович остановился, повернул голову, и его глаза, казалось, светились в темноте. — Учил меня… Высший. Бенкендорфа пронзило ледяным ужасом. Высший? Тот самый, кто стоит за всем этим кошмаром? Эта мысль была невыносима, но в то же время объясняла многое в действиях генерала: его глубокие знания, его отстраненность, его жуткую уверенность. — Он учил Вас? — прошептал Бенкендорф, чувствуя, как его и без того бледное лицо становится еще белее. — Он учил меня всему, что я знаю о нашей новой природе, — подтвердил Милорадович голосом, в котором не было ни тени раскаяния, ни страха. — Он показал мне путь к силе, к контролю. Я был… — он едва ли усмехнулся. — Особенным. Впрочем, как и Вы сейчас. От этих слов Бенкендорфа охватило странное ощущение: смесь отвращения, страха и почтительной, жуткой заинтересованности. — Вы были его… Фаворитом? — на лице жандарма растянулась какая-то полуулыбка. — Надо же… — даже присвистнул граф. Милорадович не ответил и вновь двинулся, скользнул к краю площади, где трое подвыпивших мужчин, громко смеясь и пошатываясь, пытались найти дорогу домой. Их голоса резали слух Бенкендорфа, их запах был одурманивающим, притягивающим и отталкивающим одновременно. Жажда вновь подняла свою голову, пульсируя в висках, заставляя его мышцы напрягаться. — Смотрите, Александр Христофорович, — прошептал Милорадович. — Выберите одного. Самого… податливого… Бенкендорф уставился на гуляк. Хоть разум и кричал: «Нет!» Тело новое, проклятое, уже реагировало. Он чувствовал, как его зрение обостряется, видя каждую деталь на лицах мужчин, каждую складку на их одежде. Он ощущал их тепло, их жизнь, их кровь, текущую в венах. Александр выбрал самого низкорослого, того, кто шел чуть позади, спотыкаясь на каждом шагу. Его разум, привыкший к стратегии, уже просчитывал наилучший подход. И он ненавидел себя за это. — Тихо. — генерал хватил шефа жандармов за руку. — Без лишних движений. — Знаю, знаю… Граф двинулся. Его шаги были неслышны, его тело, обычно такое скованное и строгое, теперь двигалось с хищной грацией. Он оказался за спиной выбранного мужчины прежде, чем тот успел осознать его присутствие. Запах крови ударил в ноздри, одурманивая. Его клыки, острые и непривычные, выдвинулись сами собой, вызывая легкий, но неприятный зуд. Челюсти напряглись, готовясь к укусу. Секунда — и он вонзил клыки в шею мужчины. Это было странно. Не так, как он представлял. Не было дикой, неуправляемой ярости. Была ясность. Он чувствовал, как кожа прорывается, как клыки погружаются в плоть, достигая пульсирующей вены. И тогда пришло ощущение. Теплая, соленоватая жидкость хлынула в его рот, наполняя, обжигая. Мужчина вздрогнул, издал невнятный хрип, но его пьяное сознание не смогло осознать происходящего. Он лишь ощутил острую боль, а затем странную слабость, головокружение. Он пошатнулся, пытаясь опереться на товарищей, которые, погруженные в свой пьяный смех, не обратили на него внимания. Бенкендорф отстранился, клыки медленно втянулись. Он молниеносно отступил в тень, грызя себя за содеянное… Всё же человек. Мужчина упал, его товарищи, наконец, заметили его, но лишь решили, что он слишком пьян. Смех возобновился, и они поволокли его дальше, не подозревая, что с ними произошло. Милорадович стоял неподвижно, наблюдая за всем с холодным, бесстрастным взглядом. В его глазах не было ни осуждения, ни одобрения, лишь оценка. — Хорошо, — отозвался позади он. — Первый урок усвоен. Теперь Вы, надеюсь, понимаете, что такое контроль… Бенкендорф не ответил. Он стоял в тени, его тело дрожало от смеси отвращения и новой, пугающей энергии. Запах крови все еще витал в воздухе. — Va te faire foutre, Miloradovic! — вдруг прошипел жандарм, кинув на генерала испепеляющий взгляд. — Mon cher Benkendorf, ne sois pas si impoli. Ce n'est qu'un début… От этой фразы внутри заклокотало. — Что ещё?! — прорычал жандарм, стирая кровь с лица, впиваясь своими теперь красными глазами в лицо генерала. Михаил Андреевич склонил голову набок и хмыкнул: — Теперь извольте посмотреть, как это делается без лишних… человеческих терзаний. Он отступил на шаг, его взгляд скользнул по ночной улице. На этот раз его внимание привлек одинокий извозчик, который, уложив своего пассажира, медленно ехал обратно в сторону конюшен, убаюканный мерным стуком копыт. Он был не пьян, но утомлен, его голова клонилась на грудь. Идеальная, незаметная жертва. Александр наблюдал, как Милорадович двинулся. Это было не просто движение — это было исчезновение. Один миг он стоял рядом, следующий — его уже не было. Он не бежал, не прыгал, он скользил, словно тень, оторвавшаяся от стены. Его силуэт был нечетким, размытым, почти невидимым на фоне ночного города. Бенкендорф, со всеми своими обостренными чувствами, едва успевал уследить за ним. Генерал настиг повозку. Он не замедлил ее ход, не остановил лошадь. Он просто оказался там, на запятках, затем рядом с извозчиком. Все произошло так стремительно, так бесшумно, что Бенкендорф не мог поверить своим глазам. Извозчик даже не вздрогнул. Его голова, по-прежнему склоненная, лишь чуть сильнее опустилась на грудь. В этот момент Бенкендорф почувствовал, как воздух вокруг него сгущается, наполняясь острым, металлическим запахом свежей крови. Он не видел самого укуса, но ощущал его всем своим существом. Извозчик на мгновение напрягся, словно вздрогнул во сне, а затем его тело обмякло. Милорадович отстранился так же бесшумно, как и появился. Он вновь стоял рядом с Бенкендорфом, будто и не уходил. На его губах не было ни капли крови, ни малейшего следа. Только чёрные глаза, глубокие и пустые, казались чуть более насыщенными, а жуткая ухмылка — чуть более довольной. Повозка продолжила свой путь, медленно удаляясь в темноту. Извозчик сидел, как и прежде, его голова клонилась на грудь. Никто, кроме них двоих, не заметил бы ничего необычного. Бенкендорф стоял, пригвожденный к месту, его сердце, которое уже не билось в человеческом ритме, казалось, остановилось вовсе. Он чувствовал смесь ужаса и восхищения. Это было… зрелищно. Это было искусство. Его собственный, неловкий, полный отвращения укус казался жалкой пародией по сравнению с этим. — Видите? — голос Милорадовича был тих, но прозвучал в голове Бенкендорфа громом. — Ни крика. Ни борьбы. Ничего. Просто… — он усмехнулся, — легкое недомогание. Он проснется утром, подумает, что переутомился или простудился. И продолжит жить. А мы утолили жажду. Без лишних проблем. Запах крови, который остался в воздухе после его собственного укуса, теперь казался слабым отголоском по сравнению с тем, что он ощутил, когда Милорадович был рядом с извозчиком. Это был концентрированный, пьянящий аромат жизни, который пронзал его до самых костей, вызывая одновременно отвращение и непреодолимое влечение. — Это… — Бенкендорф с трудом выдавил из себя слово. — Это… нечеловечески. Милорадович вновь усмехнулся, его глаза сверкнули в темноте. — А что Вы ожидали, Александр Христофорович? Мы ведь и не люди. Мы — нечто иное… И чтобы выжить в этом мире, чтобы победить тех, кто сильнее нас, мы должны принять свою истинную природу. И научиться использовать ее. Без колебаний. Без… человеческих слабостей… Бенкендорф молчал, его взгляд был прикован к удаляющейся повозке. Он чувствовал себя ничтожным, жалким. — Легко Вам говорить… — задумался на миг граф. — Отчего ж легко? — переспросил генерал и ухмыльнулся. — Знаю, что Вас всего заполняют чувства к Николаю… — Александр вновь дрогнул и уставился на Милорадовича. — А это… — думал закончить, но был отдёрнут. — Это — не слабость! — рыкнул жандарм и, развернувшись, пошел обратно. К дому. — Ne dites pas de bêtises! Vous ne savez rien et vous ne pouvez pas savoir… Toutes Vos suppositions sont absurdes!

***

Пока Милорадович и Бенкендорф растворялись в ночной мгле, ступая по краю своей новой, жуткой реальности, в стенах Зимнего Дворца разворачивалась своя, не менее напряженная драма. Объединенные общей, давящей тревогой товарищи, приступили к поискам Клинка Узурпатора. Но прежде чем начать переворачивать каждый камень Дворца, Николай понимал, что есть только один человек, который мог знать истинное местоположение этого ужасающего артефакта — его сын, наследник, Александр Николаевич. В покоях молодого цесаревича царила полутьма. Александр, еще бледный после недавнего недуга, сидел у окна, его взгляд был задумчив и полон какой-то меланхолии. Он был испуган, нервно теребя край своего халата. Слухи о происходящем во Дворце, о загадочных событиях, доходили и до него, и он, по-видимому, уже догадывался, зачем пришел его отец. Николай вошел в комнату сына, его лицо было серьезным, но без привычной строгости. Он чувствовал глубокую тревогу за Александра, но сейчас интересы Империи стояли выше личных переживаний. — Саша, — произнес Романов, голос был на удивление мягок. — Мне нужна твоя помощь. Жизненно важная. Александр вздрогнул, в его глазах промелькнул страх. — Отец… Я… я знаю, ты, наверное, разгневан… Я… я не хотел… Николай подошел ближе, положив руку на плечо сына. — Я не разгневан. Я обеспокоен… Очень сильно. И я тебе обещаю, если ты сейчас скажешь мне правду, где ты спрятал Клинок, никакой брани не будет. Никаких наказаний. Напротив. Это сослужит великую службу Отечеству. Сейчас это важнее всего. Твоя тайна может спасти Россию. Глаза Александра расширились. Он поднял взгляд на отца, ища в нем поддержку, и, увидев не гнев, а отчаянную решимость, медленно кивнул. — Я спрятал его глубоко. Очень глубоко. В старых подвалах под северным крылом. Там, где еще петровские фундаменты… — Зачем туда? — Я боялся… — с детским страхом ответил наследник. — Мне казалось, он шептал мне… обещал, а после порезался… Император помрачнел, но с тем на него нашло и облегчение. Оно было почти физическим. Он крепко обнял сына, затем, кивнув, покинул комнату, оставляя цесаревича в задумчивости и легком смятении. Остальные ждали его внизу, в уже остывшей гостиной. Услышав слова Александра, они немедленно двинулись. Данзас, как самый сильный, взял фонарь и возглавил спуск в давно заброшенные подвалы под северным крылом Дворца. Воздух там был тяжелым, холодным и пахнул сыростью, землей и чем-то еще — чем-то древним и тревожным, что казалось, проникало сквозь камень. Сколько времени уже прошло — они не знали. Но точно понимали — уже рассвет. Сколько они тут ищут? Долго. Но ищут они в правильном направлении. Они спускались все ниже, по узким, влажным коридорам, в которых эхо их шагов казалось слишком громким. Наконец, Пушкин, не выдержав, сдвинул обветшавшую деревянную панель, обнаружил узкую, потайную лестницу, ведущую еще глубже, в самую толщу земли, под древние, еще петровские фундаменты. Воздух там стал еще плотнее. — Здесь, друзья мои! Здесь! Это последнее, что осталось! Они спустились в небольшую, круглую камеру, выложенную грубо отесанными, черными от времени камнями. В центре камеры стоял простой, но массивный каменный постамент. На нем, под прозрачным, но невероятно прочным колпаком из неизвестного, слегка матового материала, лежал он.

Клинок Узурпатора.

— Нашли… — выдохнул Жуковский, прикрыв глаза. — Главное быть осторожными, не касаться никому. — предупредил Николай. — Не касаться… Вспоминая, что было с сыном, в голове мелькали страшные мысли и сценарии, что могло бы быть, если бы не Бенкендорф… Он был не похож ни на один меч, кинжал или саблю, что они когда-либо видели. Это был не клинок в привычном смысле слова, а скорее вытянутый, изогнутый коготь, выкованный из материала, черного как безлунная ночь, но при этом поглощающего свет, а не отражающего его. Он не блестел, а скорее мерцал, создавая вокруг себя ореол более глубокой тени. Длина его составляла около двух футов, что делало его слишком коротким для меча, но слишком длинным и массивным для кинжала. Лезвие было невероятно тонким, почти прозрачным по краям, но при этом казалось способным рассечь саму ткань реальности, извратить ее. Оно было слегка изогнуто, напоминая коготь хищной птицы, испещренное тонкими, почти невидимыми прожилками, которые словно пульсировали невидимой, зловещей энергией. При ближайшем рассмотрении, эти прожилки казались тонкими венами, по которым текла тьма. Рукоять была вырезана из какого-то темного, плотного, органического материала, похожего на полированную, почти черную кость, но не человеческую и не животную. Она была обмотана чем-то, что напоминало высушенные, но невероятно эластичные сухожилия или мышцы, давая крепкий, но жуткий хват, который, казалось, сам подстраивался под руку. Гарды как таковой не было, лишь небольшой, органический выступ, который идеально ложился под пальцы, но при этом вызывал отвращение. Навершие рукояти венчал единственный, крупный камень — не ограненный, матовый черный оникс, который, казалось, втягивал в себя весь свет, но при этом излучал едва уловимое, холодное сияние, похожее на далекую, мертвую звезду в бездонной тьме. При прикосновении к колпаку над ним, камень, казалось, пульсировал еще сильнее. От Клинка исходил невыносимый, пронизывающий холод, проникающий сквозь одежду и пробирающий до самых костей, даже в этом запертом, душном подземелье. Он не издавал звуков, но в воздухе вибрировала низкая частота, которая отдавалась в груди, вызывая чувство глубинного страха. Каждый понимал, что опасность рядом. Здесь. Прямо перед ними. — Теперь ясно, почему за ним идет такая охота… — еле вдохнул Пушкин. Это был символ, инструмент для изменения мира, для утверждения абсолютной, нечеловеческой власти. Николай стоял перед Клинком, его лицо было пепельным. Он протянул руку, но не коснулся колпака, остановившись буквально в дюйме от него. Он чувствовал его силу, его потенциал. И он понимал, почему Высший так жаждал его. Этот Клинок был не просто оружием. Но что теперь? Они нашли его. А значит, что опасность подбирается ещё ближе. — Ваше Величество… — подал голос Жуковский. — Его нужно оставить здесь, по крайней мере до бала… Нельзя никому показывать. Оно-то понятно. Само собой. — Нужно ехать к Бенкендорфу. — аккуратно напомнил Данзас. — Рассказать, что нашли… Николай развернулся и, не оглядываясь на Клинок, стремительно двинулся обратно по узкой лестнице. Его шаги были быстрыми, почти бегом, эхом отдавались в древних коридорах. Данзас, Жуковский и Пушкин, хоть и ошеломленные, поспешили за ним. В его сознании была только одна мысль: он должен рассказать. Время не ждало. Битва, которую они предвидели, была не просто войной людей против вампиров. Это была война за саму суть мира, и Клинок Узурпатора был ее зловещим центром. — Карету!

***

Как они и предполагали стоял уже рассвет. Искали всю ночь… Но нашли же? Это единственное утверждение грело душу. Николай мчался в карете по улицам Петербурга, оставив поэтов во Дворце. Глаза горели лихорадочным блеском, хотя он не смыкал их уже много часов. Усталость была колоссальной, но мысль о Клинке Узурпатора, о его зловещей силе, не давала ему ни минуты покоя. Он должен был рассказать Бенкендорфу и Милорадовичу о находке. Карета остановилась у особняка Бенкендорфа. Николай выскочил, не дожидаясь, пока лакей откроет дверцу. Он ворвался в дом, его шаги гулко отдавались в пустых залах. Внутри было тихо, лишь легкий сквозняк шевелил шторы. Он прошел в центральный зал, затем в библиотеку, но никого не обнаружил. В его груди нарастала тревога. Где они? Неужели ушли? Он выглянул в окно, выходящее в обширный, заснеженный сад, и вдали, среди темных силуэтов деревьев, увидел два маячащих силуэта. Они двигались с невероятной скоростью, то сливаясь, то расходясь. Это были они. Бенкендорф и Милорадович. Они не просто тренировались — они бились.

***

Воздух обжигал легкие, но Бенкендорф не чувствовал ни холода, ни усталости. Его тело было натянутой струной, каждый мускул напряжен, каждый нерв обострен. Он двигался, как никогда прежде, его движения были быстрыми, точными, смертоносными. Милорадович был перед ним — тень, призрак, неуловимый вихрь. — Быстрее, Александр Христофорович! Думайте! Они не будут ждать! — голос Милорадовича звучал в его голове, не как внешний звук, а как внутренний приказ, часть его собственного сознания. Бенкендорф бросился вперед, его клыки были обнажены, когти, до того ужасной мыслью то было, но они выпущены. Он атаковал, пытаясь достать Милорадовича, но тот был слишком быстр, слишком опытен. Уходил от ударов, а затем появлялся вновь, нанося ответные, отточенные удары, которые, хоть и не причиняли физической боли, но били по его самолюбию, по его гордости. Больно. Он падал, но вставал. — Не думайте о боли! Думайте о движении! Ваше тело — это оружие! Граф чувствовал, как энергия пульсирует в его венах, давая ему силу, о которой он и мечтать не мог. Но эта сила была дикой, необузданной. Он был как необъезженный конь, полный мощи, но не знающий, как ею управлять. Он сделал выпад, пытаясь зацепить Милорадовича, но тот легко уклонился, появившись у него за спиной. Александр резко развернулся, но его когти расцарапали воздух. — Слишком медленно! Предсказуемо! Громыхнуло над ухом. — Вы должны быть непредсказуемы! Удар от генерала и шеф жандармов отлетел в сторону метров на пять. — Ваш враг будет ждать Ваших привычных движений. Вы должны обмануть его. Вы должны стать… ничем. А затем — всем. Граф взревел от ярости. Ярости на себя, на свою беспомощность. Он бросился на Милорадовича с новой силой, его атаки стали более хаотичными, но и более свирепыми. Он бил, царапал, кусал, пытаясь достать его, пытаясь заставить его отступить. Но генерал лишь уклонялся, его движения были плавными, как танец. Он не отвечал на атаки, лишь парировал, направлял, учил. — Гнев, конечно, хорошее оружие, но не позволяйте ему ослепить Вас! Пророкотал Михаил Андреевич и отбросил жандарма снова. Александр Христофорович упал, проскользил по первому грязному влажному снегу, который был только в Питере в середине ноября и выдохнул пар. Он ощущал, как его мышцы становятся тверже, как его кости крепчают. Через мгновение Бенкендорф уже стоял на ногах. Он сделал еще один выпад, и на этот раз Милорадович не уклонился полностью. Его когти лишь слегка задели плечо, оставив тонкую, едва заметную царапину. — Это уже хорошо! Теперь Вы начинаете чувствовать! — в голосе Милорадовича прозвучало нечто, похожее на одобрение. — Но этого недостаточно. Вы должны быть быстрее. Вы должны быть тенью. Николай, выйдя из дома, пробежал по территории и теперь наблюдал за этой борьбой ярко. Он видел их — двух генералов, сражавшихся в саду. Это было зрелище, от которого перехватывало дыхание. Бенкендорф, его строгий, непоколебимый шеф жандармов, двигался слишком быстро, тело было напряжено, а лицо искажено усилием. Николай видел в нем борьбу, отвращение, но и невероятную, почти животную решимость. Он видел, как жандарм меняется. И в моменте от этого стало страшно… Милорадович же… А что он? Милорадович был воплощением грации и смертоносности. Он двигался, как тень, как ветер, как сама ночь. Он был неуловим, непобедим. Николай видел, как он направляет Бенкендорфа, как учит его, как превращает его в нечто, что превосходит человеческое понимание. В груди Романова боролись ужас и странное, почти болезненное восхищение. Он чувствовал, как его собственное тело, измученное бессонной ночью и тревогой, дрожит. Он хотел спать, хотел забыться, но не мог. Бенкендорф, весь сосредоточенный на Милорадовиче, на его неуловимых движениях, вдруг почувствовал нечто совершенно чуждое… Запах ванили. Он был едва уловим, но на фоне обострившихся чувств, на фоне запаха снега, земли и далекого, манящего запаха крови, этот аромат ванили был как яркая вспышка. На мгновение его концентрация дрогнула. — Николай Павлович… Этого мгновения хватило. Милорадович, будто только и ждал этой оплошности, нанес удар. Это был не кулак, не коготь, а скорее открытая ладонь, но сила, вложенная в нее, была громадной. Удар пришелся по груди, отбросив графа назад. Он пролетел несколько ярдов, врезавшись спиной в ствол старой липы, и осел на снег. Боль, острая, пронзительная боль, пронзила его, но она была не такой, как человеческая боль. Она была чистой, концентрированной, и, что самое странное, быстро проходящей. Его тело, уже совсем нечеловеческое, начало исцеляться почти мгновенно. Милорадович видел, как Бенкендорф отвлекся, как его ноздри дрогнули, уловив тонкий, чуждый запах. Он мгновенно повернул голову. Его взгляд скользнул по территории и заметил Императора. — Вот оно что… — хмыкнул генерал и подошёл ближе. — Николая унюхали? — издевательски ухмыляясь, задался Михаил Андреевич. Он сделал жест рукой, призывая Бенкендорфа подняться. — На сегодня достаточно, граф, — произнес он. — После продолжим. — Да, пожалуй… — жандарм поднялся и бросил взгляд в сторону. Николай стоял и смотрел на них с небывалой тревогой. Даже тут, за эти метры он мог почувствовать его волнение. Романов увидел, как силуэты генералов исчезли и через секунду, он услышал над его ухом голос. — Доброе утро, Ваше Величество. Николай вздрогнул, его сердце подскочило к горлу. Он обернулся. Милорадович стоял рядом. И тут же, словно эхом, рядом с Милорадовичем появился и Бенкендорф. Он тоже возник из ниоткуда, его появление было таким же бесшумным и мгновенным. — Доброе утро, Николай Павлович. — склонил голову шеф жандармов и во взгляде вспыхнуло переживание. — Вы совсем бледны… Николай, все еще тяжело дыша, попытался улыбнуться. Улыбка вышла натянутой, почти гримасой. — Уж не бледней Вашего, Александр Христофорович. — Он почувствовал, как на его плечи опускается что-то теплое и тяжелое. Это был его собственный плащ, который он оставил в карете. Бенкендорф молниеносно успел принести его. — Точно подмечено. — отозвался Михаил Андреевич с легкой ухмылкой. Он бросил быстрый, проницательный взгляд на покрасневшего графа, который явно был смущен такой заботой, выставленной напоказ перед Милорадовичем. Бенкендорф вдруг опомнился. — О, Николай Павлович! Давайте в дом! Заболеете! — Он жестом пригласил Императора внутрь, его движения были быстрыми и уверенными. — Я думаю, Вы к нам новостями…? — Всё верно. Клинок найден. Эти слова повисли в воздухе. На лицах обоих вампиров промелькнули сложные эмоции: Милорадович лишь чуть заметно прищурился, его ухмылка стала жестче, а Бенкендорф, казалось, напрягся еще сильнее.

***

Вскоре Николай сидел в уютной гостиной Бенкендорфа, у камина, в котором уже весело потрескивали дрова. Бенкендорф с непривычной ему ловкостью и вниманием к деталям, налил ему горячий чай в тонкую фарфоровую чашку. Аромат бергамота, смешиваясь с запахом дыма и старых книг, создавал иллюзию домашнего уюта, которая так резко контрастировала с мраком их беседы. Николай сделал глоток, обжигая язык, но тепло чая приятно разлилось по телу. Он чувствовал, как усталость накатывает волнами, но теперь, когда Клинок был найден, он не мог позволить себе расслабиться. — Мы нашли его, — начал Николай, его голос был глухим, но твердым. Он рассказал о поисках, о том, как Александр, его сын, спрятал артефакт, опустив детали о страхе цесаревича и его мотивах. — Он был в древних подвалах, под северным крылом. Он сделал паузу, чтобы собрать мысли, и посмотрел на своих собеседников. Михаил Андреевич сидел напротив, его поза была расслабленной, но глаза не отрывались от Императора. Александр находился подле. — Это… это не просто клинок, — продолжил Николай, его голос понизился до шепота. — Это нечто… Иное. Он черный, изогнутый, будто коготь. От него исходит невыносимый холод, и он поглощает свет. И от него исходит власть. Милорадович медленно кивнул, его ухмылка исчезла, уступив место сосредоточенному выражению. — Клинок Узурпатора, — произнес он, его голос был низким и полным древнего знания. — Он был создан не для того, чтобы убивать плоть, Ваше Величество. Он был создан, чтобы подчинять волю. Чтобы развращать души. Чтобы превращать людей в… марионеток. Высший жаждет его, потому что он — ключ к абсолютному контролю. Об этом я уже говорил. — Нам нужно его спрятать, — произнес Бенкендорф, его голос был твердым. — Надежнее, чем прежде. Милорадович покачал головой. — Бесполезно, граф. Высший знает, где он был. Он знает, что он найден. Он будет чувствовать его присутствие. Спрятать его — значит лишь дать ему время. Нет. Мы должны использовать его как приманку. И быть готовыми.

***

В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Николай, допивший чай, почувствовал, как усталость, которую он так долго подавлял, накатывает с новой силой. Его веки отяжелели, мысли путались, и он с трудом удерживал нить разговора. Глаза слипались, а голова кружилась от недосыпа и напряжения. Бенкендорф, внимательно наблюдавший за Императором, не мог не заметить его состояния. Бледность Николая, круги под глазами, легкое дрожание рук — все это говорило о крайней степени изнеможения. Он не спал полноценно, наверное, дней пять, а то и больше. Сначала болезнь сына, потом тревога за Клинок, теперь эта ужасающая правда о вампирах и предстоящей битве. Николай Павлович был на пределе. — Ваше Величество, — произнес Бенкендорф, его голос был мягок, но тверд. — Смею заметить, что Вы едва держитесь на ногах. В таком состоянии Вы не сможете принять верных решений. Вы можете упасть в любой момент. Николай попытался возразить, но слова застряли в горле. Он чувствовал, как его тело отказывается повиноваться. — Но… время… — пробормотал он. — Время будет, Ваше Величество, — перебил Бенкендорф, его взгляд был полон искренней заботы. — Но Вам нужен отдых. Здесь, в моем доме, Вы будете в полной безопасности. Никто не посмеет Вас потревожить. Позвольте мне проводить Вас в одну из комнат. К удивлению Милорадовича, который лишь наблюдал за этой сценой с легкой, почти невидимой усмешкой, Николай не стал спорить. Он лишь тяжело вздохнул и кивнул. — Хорошо, Александр Христофорович. Возможно, Вы правы. Я… действительно устал. Александр проводил Императора в одну из самых красивых комнат своего особняка. Это была просторная спальня с высоким потолком, украшенным лепниной, и большим окном, выходящим в сад. Мебель была из темного дерева, кровать застелена белоснежными простынями, а на прикроватной тумбочке стоял подсвечник с зажженной свечой, отбрасывающей мягкий, теплый свет. Комната была пропитана запахом старого дерева и легким ароматом лаванды, который, казалось, исходил от свежего белья. — Здесь Вам будет спокойно, Ваше Величество, — сказал Бенкендорф. — Отдыхайте. Николай лишь кивнул, его глаза уже почти закрывались. Он рухнул на кровать, не раздеваясь, и почти мгновенно погрузился в тяжелый, тревожный сон. Бенкендорф, убедившись, что Император спит, тихо вышел из комнаты. Он чувствовал, как его собственное тело, не нуждающееся в сне, было полно энергии, но его душа была тяжела. Он отправился в свою ванную комнату, чтобы принять душ и смыть с себя остатки ночной охоты, запах крови, даже если он был невидимым для человеческого обоняния. Через некоторое время он вышел из ванной. Его волосы были влажными, расчесанными назад, открывая высокий лоб. Рубашка была расстегнута на несколько пуговиц, обнажая бледную кожу груди, на которой виднелись старые шрамы от ранений, полученных в боях. Его движения были плавными, почти бесшумными. Он чувствовал себя обновленным, но внутреннее беспокойство не отпускало. Он знал, что Николай Павлович не будет спать спокойно. Он тихо подошел к двери комнаты Императора, чтобы убедиться, что все в порядке. Он приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Николай действительно не спал. Он стоял у окна, его спина была обращена к двери. Свет, пробивающийся сквозь занавески, освещал его фигуру, и Бенкендорф увидел, как его плечи подрагивают. Граф вдруг с ужасом понял — Николай плачет. Волны эмоций, исходящих от Императора, стали пронзать и его. Сердце Бенкендорфа сжалось от странной, почти забытой боли. Он никогда не видел Императора таким. Николай Павлович всегда был воплощением силы, стойкости, несокрушимой воли. Видеть его таким, сломленным, плачущим, было для Бенкендорфа невыносимо. Шеф жандармов осторожно открыл дверь и вошёл. Его шаги были неслышны, но Николай, видимо, почувствовал его присутствие. Он резко обернулся, его лицо было мокрым от слез, глаза покраснели и опухли. Он попытался быстро стереть слезы, смущенно отворачиваясь. — Ваше Величество… — произнес Бенкендорф, его голос был полон искреннего беспокойства. — Что случилось? Император отвернулся от окна, его взгляд был полон отчаяния. Он посмотрел на Бенкендорфа, и в его глазах не было ни царственной гордости, ни привычной строгости, лишь бездонная усталость и страх. — Я… я не могу, Александр Христофорович, — прошептал Николай, его голос дрожал. — Я больше не могу. Мне страшно. Мне так страшно. Я устал… Боже мой, как же я устал… Он сделал шаг к Бенкендорфу, его руки были сжаты в кулаки, а тело дрожало. — Это все за этот год моего правления! — Его голос начал набирать силу, превращаясь в надрывный монолог, полный боли и отчаяния. — Декабристы! Восстание! Кровь! Мой брат… его смерть! И теперь… теперь это! Вампиры! Все из-за вампиров! Он сделал несколько шагов по комнате, его движения были резкими, нервными. — Мой сын! Мой Александр! Он болел, он был на грани смерти! Я думал, я потеряю его! А он спрятал этот проклятый Клинок! Он чувствовал его зло! Он, мой ребенок, чувствовал то, что я, Император, должен был увидеть раньше! Николай остановился перед Бенкендорфом, его глаза горели лихорадочным огнем. — А Вы! Вы! Мой самый верный слуга! Мой ближайший генерал! Превратились… превратились в одного из них! В вампира! — Он почти кричал, его голос срывался. — И я должен это принять! Я должен использовать это! Я должен смотреть на Вас, на Михаила Андреевича, и видеть в Вас не чудовищ, а спасителей! Он схватился за голову, его пальцы вцепились в волосы. — На нас надвигается армия тьмы! Армия чудовищ! Они хотят уничтожить все, что мне дорого! А я… я должен сохранять спокойствие! Я должен сохранять самообладание! Я должен быть сильным! Но я больше не могу! Я просто… не могу! Слезы вновь хлынули из его глаз, и он не пытался их скрыть. Он был Императором, но сейчас он был просто человеком, раздавленным непосильной ношей. — Николай Павлович… — Эта власть… эта проклятая власть! — Он махнул рукой на графа и жандарм умолк. — Она давит меня! Она душит меня! Я должен думать о миллионах людей! О судьбе Империи! А я боюсь! Боюсь, что не справлюсь! Боюсь, что все рухнет! Боюсь, что я подведу всех! Подведу Россию! Его голос оборвался, и он тяжело опустился на кровать, закрыв лицо руками. Его плечи сотряслись от рыданий. Бенкендорф стоял рядом, его лицо было непроницаемым, но в его глазах читалась глубокая, почти отцовская печаль. Он видел не Императора, а человека, который был на грани. И он понимал, что сейчас ему нужно быть не генералом, не вампиром, а просто опорой. Он медленно опустился на кровать подле. Его движения были плавными, бесшумными, лишенными всякой спешки. Он протянул руку и осторожно, почти несмело, обнял Императора. Это был не жест подчиненного, а жест защитника и друга. Николай вздрогнул от неожиданности, но не отстранился. Наоборот, он прижался к Бенкендорфу. Его рыдания, до того сдержанные, теперь вырвались наружу с новой силой. Он плакал, как ребенок, уткнувшись лицом в плечо графа. Его тело сотрясалось от конвульсий, а из груди вырывались глухие, надрывные стоны. Это были слезы отчаяния, бессилия, страха, накопленные за долгие месяцы беспрерывного напряжения. Александр не говорил ни слова, лишь крепче обнимал его. Он чувствовал, как хрупко тело Императора, как сильно он дрожит. Он ощущал его боль, его страх, его невыносимое бремя. Наконец, когда рыдания Николая начали стихать, Бенкендорф заговорил, его голос был тих, но крепок, как сталь. — Ваше Величество, — произнес он, его слова были словно бальзам на израненную душу. — Вы не один. Вы никогда не будете одни. Я буду рядом. Всегда. Вечно. Он ощутил, как Император вздрогнул, но не отстранился. — Я не позволю этой опасности завладеть всем, Ваше Величество. Не позволю тьме поглотить Россию. Вы будете как за каменной стеной. Я стану этой стеной. Я защищу Вас. Николай поднял голову, его глаза были красными, но в них уже не было прежнего отчаяния. Он посмотрел на Бенкендорфа, на его бледное, но такое твердое лицо, на его глаза, в которых горел холодный, но преданный огонь. — Александр… — прошептал Николай хриплл. Он не мог сказать больше. Слова застряли в горле. Но в этом единственном имени было все: доверие, благодарность, облегчение. Жандарм лишь крепче прижал его к себе. Он чувствовал, как тепло тела Императора, его человеческая хрупкость, контрастирует с его собственной нечеловеческой силой. — Вам нужно отдохнуть, Николай Павлович… Ещё немного. Романов кивнул, соглашаясь со всем, что сказал Бенкендорф. Затем, медленно, почти нехотя, отстранился от его объятий. Его взгляд задержался на его лице, изучая каждую черточку, каждую тень. Воздух в комнате сгустился, стал почти осязаемым. Тишина была нарушена лишь неровным дыханием Николая. — Спасибо, Александр Христофорович… Спасибо за то, что ты рядом… — Вечно, Ваше Величество… Николай улыбнулся и послушно лег, опустил голову на подушку. Его сердце колотилось, отбивая бешеный ритм в груди, а в ушах шумело. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как все его опоры рушатся, и единственное, что оставалось, это этот человек или… вампир перед ним. В его глазах, полных слез, отражался Бенкендорф — бледный, с влажными волосами, расстегнутой рубашкой, обнажающей шрамы, и глазами, в которых горел огонь. — Тогда за всю вечность ты меня, думаю, простишь за это… — проговорил Романов под недоуменный взгляд. Бенкендорф вскинул бровь, не понимая, что имеет ввиду Император. А Николай улыбался. Так… Благодарно что ли. А затем вдруг резко подался вперед. Его губы в миг коснулись губ Александра. Губы Николая оказались мягкими, теплыми, чуть солоноватыми от слез, дрожащими от пережитого. В этот момент, казалось, для него не существовало ни Империи, ни вампиров, ни Клинка Узурпатора. Была лишь эта невыносимая тяжесть на душе, и эта единственная опора, этот человек, который обещал быть его стеной. Он вложил в этот поцелуй всю свою усталость, весь свой страх, всю свою благодарность, всю свою хрупкую, человеческую потребность в защите и понимании. Это был поцелуй-просьба, поцелуй-доверие, поцелуй-спасение, мольба о том, чтобы этот кошмар закончился, чтобы кто-то сильный взял его на себя. Александр замер. Его тело пронзила волна тепла, почти обжигающая. Он почувствовал прикосновение мягких, дрожащих губ Императора, ощутил соленый привкус слез, смешанный с запахом его кожи, запахом его жизни. Его обострившиеся вампирские чувства взорвались, перегруженные. Он уловил тончайший аромат ванили, тот самый, что отвлек его в саду, и теперь он понял, что этот запах исходил от Николая, от его одежды, от его кожи, от чего-то, что было частью его личного, человеческого мира. Этот запах смешался с запахом его собственного тела, с запахом дерева в комнате, с запахом дыма из камина, создавая пьянящий, почти сюрреалистический коктейль ощущений, который кружил голову. Сначала Бенкендорф не двигался, пораженный неожиданностью, почти шокированный этой немыслимой близостью. Его разум, всегда такой четкий и дисциплинированный, на мгновение остановился. Но затем человеческое чувство, проснулось в нем. Его руки, до этого лежавшие на коленях, поднялись и обняли Николая за талию, притягивая его ближе, прижимая к себе с такой силой, будто он боялся, что Император растворится в воздухе. Он ответил на поцелуй, сначала осторожно, затем с нарастающей силой, его губы, обычно холодные, теперь ощущали тепло Николая, его дыхание, его жизнь. Николай — его дыхание, его сердцебиение, которое, хоть и было человеческим, но казалось самым важным звуком во всей вселенной. Когда они, наконец, отстранились, оба были тяжело дыша. Николай посмотрел на Бенкендорфа, его глаза были влажными, но в них горел новый, странный огонь. Он был все еще напуган, все еще изможден, но в его взгляде появилась твердость. Бенкендорф перед ним. Он был шокирован. Не отвращением, нет. Скорее, ошеломлен. Он, Александр Христофорович Бенкендорф, шеф жандармов, человек, который всю свою жизнь посвятил служению, порядку, контролю, только что поцеловал своего Императора. И ответил на этот поцелуй. Николай, увидев его застывшее лицо, почувствовал, как его охватывает волна стыда и смущения. Осознание того, что он только что сделал, обрушилось на него с новой силой. Он, Император Всероссийский, в порыве отчаяния и слабости, позволил себе такую вольность? Он нарушил все границы, все приличия. — Простите… — прошептал Николай, его голос был едва слышен, полный смятения. Он отступил на шаг, его руки нервно задрожали. — Простите меня, Александр Христофорович. Это был… резкий порыв. Я… я не знаю, что на меня нашло. Усталость… отчаяние… Простите мою… мою слабость. Я… я не должен был. Он опустил глаза, его щеки вспыхнули румянцем, который был особенно заметен на его бледном лице. Он чувствовал себя обнаженным, уязвимым. Бенкендорф, наконец, пришел в себя. Он видел стыд и смущение в глазах Императора, чувствовал его растерянность. И в этот момент он понял, что должен сделать. Он не мог позволить Николаю чувствовать себя виноватым, не мог позволить этому моменту стать источником еще большей боли для него. Рука графа, бледная и сильная, осторожно коснулась щеки Николая. Его прикосновение было холодным, но нежным. — Ваше Величество, — произнес Бенкендорф, его голос был низким, спокойным, лишенным всякого осуждения. — Нет ничего, за что Вам следовало бы просить прощения… Он посмотрел Николаю прямо в глаза. — Вы человек. И Вы несете на своих плечах бремя, которое не под силу никому. Ваше отчаяние… Ваша усталость… это не слабость. Это доказательство Вашей силы… Бенкендорф слегка сжал щеку Николая, его взгляд был пронзительным. — И… — Он сделал небольшую паузу, подбирая слова. — И я был рядом... Я буду рядом. Всегда. Независимо от того, что произошло. Независимо от того, что произойдет.