Бог Есть Любовь

«Ибо смерть входит в наши окна, проникает в чертоги наши, чтобы истребить детей с улицы, юношей с площадей».

Книга пророка Иеремии (Иеремия 9:21)

      Заебало все в доску.       Карабкаемся по склону. Земля сыпется под ногами, а глаза упираются в видавшую виды рабицу. Выгнутая наружу сетка, а не десятифунтовый забор.       Да такая даже кота блохастого не удержит, не то что сытую «жабу».       Провожу ладонью по металлическим прутикам, собирая ржавчину на перчатку. Смотрю и вкурить не могу, как эту хлипкую паутину до сих пор не втоптали в землю. Для людей, может, задачка со звездочкой, а для тварей как чипсами похрустеть.       Ебейший уровень защиты, враг не пройдет, блять.       Обтираю ладонь о форму и стряхиваю с себя ошметки грязи вместе с лишними вопросами. Об этом пусть умные мозгами раскинут, а мне задание проще: не раскинуть своих по асфальту и стрелять, пока указательный еще крепится к кисти и может исправно жать на курок.       Находим самый хлипкий участок сетки, наваливаемся на него в несколько тел и прижимаем гибкий металл к земле. Перешагиваю торчащие прутья, и вдруг накрывает флэшбэком. Из детства, а не из тех, что ночами душат.       Я тогда стянул у одной мерзотной воспиталки ее мужицкие трусы и пустил их на резинки, к радости скачущих через них на улице девок. Вскрылось быстро, так что признался без страха: я взял. Дня два без хавки, колени в кровь о гречку, зато стал настоящей легендой.       Сейчас ту гречку я бы и сухой жрал прямо из-под ног. Сейчас желудок полдороги цепляется за позвоночник, но я забиваю голод курилкой.       Первый шаг по заросшему асфальту, и сразу четкое понимание: страшно. Неизвестность и тишина пугают до чертиков. Лучше бы взрывы звенели и «жабы» визжали, чем так. Чем никак.       Только дураки не боятся перед боем. Таким просто не суждено умереть в своей постели. Секрет не в том, чтобы не бояться, а в том, чтобы идти вперед через страх.       Само здание выглядит не как крутая военная база, а как обычная каличка. Если это маскировка, то признаю, что удачная. Я почти верю в то, что ничего такого здесь не творилось ни разу. Почти, потому что видок потрепанный, а мы здесь не просто так.       — Передохне́м? — шепчет Хан за спиной.       Голос у него ровный, но вперед не рвется. Тоже не хочет идти.       — Ага, передо́хнем, — отзываюсь.       — Это только на первый взгляд стремно, — бормочет Чанбин, всматриваясь вперед.       — Да я уже трижды посмотрел. Нихуя не легче, — язвлю, поднимая винтовку.       — Дистанция три шага, не шуметь, — командует Крис.       Оглядываюсь на парней. Еле тащатся по двору, словно к чертовой эшафотной лестнице шагают, а не ко входу в «храм здравоохранения». Никто не хочет, но всем надо.       Дождь моросит мелкой дрянью по форме, барабанит каплями по крыше и шлепает вниз с разбитых козырьков. Половина окон в щепки, другая заляпана чем-то темным и засохшим.       В разбитой раме третьего этажа мелькает какое-то движение. Чуть ниже кусок бетонного постамента с облезлыми голубями на фоне неба, заслоняющий часть здания от второго этажа и до клумб у земли.       Мгновенно прикладываю глаз к прицелу и всматриваюсь. Пусто, только ветер гоняет изгвазданные шторы наружу, развивая их как кровавое знамя.       — Мы не одни, — все равно докладываю.       — Заметил кого? — спрашивает Крис.       — Нет, но списать на показалось не рискну.       Вся территория кишит мертвой жизнью. В таких местах никогда не бывает «послышалось», «привиделось» или, блять, «показалось». В таких местах все по-настоящему, и права на ошибку нет.       Я вообще редко когда ошибаюсь в таких делах.       Проходим через парковку, тыча винтовками в стекла брошенных тачек. Подхожу к минивэну с распахнутой водительской дверью. Ключи в зажигании и застывшие на полпути дворники, а над магнитолой следы от клеевых квадратиков.       Фотки были, наверное.       Вижу как наяву: детки широко улыбаются, мать делает вид, что не ненавидит пропадающего сутками на работе отца, а тот приобнимает ее за талию точно так же, как и свою секретаршу часом ранее.       Идиллия, семья, картинка.       Под лобовым бумажка с выцветшим гербом. От тупки на дорогах, может, когда-то и спасало, но от дождя и жаб, видимо, не проканало.       Неудачники, пиздящие, что бабки — не главное, в кои-то веки не обосрались в своем нытье. Смерть откупных не берет, напротив, равняет всех в коммуняки за здрасте. Жадных, щедрых, богатых, бедных… И меня приберет однажды.       Но не сегодня, костлявая, не сегодня.       Асфальт возле тачки устелен втоптанными в грязь бумажками и остатками офисных папок. Нагибаюсь, вытаскиваю из-под машины пестрый журнал. Страницы склеились в черное тесто, текста не разобрать. Если бы комиксы, я бы еще подумал, а это бросаю обратно. Нахуй.       Чисто на всякий дергаю ключ в зажигании. Приборка оживает, назло или на радость моим прогнозам о дохлом аккуме, а дворники начинают скрести по мокрому стеклу. Отщелкиваю, чтоб не шумели, и стираю пыль с датчика топлива.       Полбака. Неплохо, но все равно уверен: эта колымага с места не сдвинется. Слишком дохлый у нас фарт.       Двигаю к парням. До входа несколько футов, но ничьих останков по-прежнему не видать. Только облепленные грязью куски ткани, прикрывающие мелкие бугорки на асфальте. Соображаю с задержкой, но лучше бы и вовсе не додуплил.       Когда-то — белые халаты, теперь — мокрые саваны для обглоданных костей.       Шепчу сам себе, почти не двигая губами:       — Не тем мы с вами в верности поклялись, ребята. Не тем…       Заходить решаем через главный вход, как самые добропорядочные пациенты, а не мародеры, лезущие по задам. Жабам плевать, они причинно-следственных не выстраивают. Хоть в парадный, хоть в шоколадный, один хуй учуют и попрут.       Двери покореженные, металл промят, в ручки вставлен ржавый костыль. Даже если аккуратно вытащить его, створки все равно заскрипят, и тогда прячущиеся мертвяки полезут на нас, как ушлые шлюхи на свежую клиентуру.       — Почему перекрыто снаружи, а не внутри? — хмурится Сынмо.       — Не хочу знать, — отрезает Хан.       — А придется, — бурчит Крис и вытаскивает костыль из ручек.       Заношу ногу, чтоб врезать по двери, но Сынмо тут же херачит мне по бедру.       — Башка тебе для чего дана, красавица? Только чтоб волосики красить? — шипит он сквозь зубы.       — Ну окей, давай! — вскидываю руки. — Хочу посмотреть, как ты будешь лизать ржавые петли.       В ответ Сынмо спокойно толкает створки ладонями, и они, сука, бесшумно расходятся. И не залипают нихуя, и не зажимает их. По ветру, блять, наверное, ядом их своим промазал.       — Подсказать, что тебе лизнуть, или сам догадаешься? — делает пригласительный жест ладонью.       — Подсказать, куда тебе пойти, или…       Командир обрывает, вскидывая ладонь, и первым переступает порог.       — Нахуй иди, — сквозь зубы цежу в спину Сынмо.       Первый этаж напоминает разбитый аквариум. Под ногами стекло, размазанная по кафелю вода и вонь тухлой рыбы вперемешку с запахом старых лекарств.       Хан заходит за перевернутую стойку регистрации, резко вскидывает винтовку и срывается в отборный мат.       Подхожу ближе и встречаюсь взглядом с насаженным на штифт скелетом в белом халате. Вскидываю ствол и легонько стучу по черепушке. По звуку ясно: пластмасса. К его вытянутой руке изолентой примотана указка, упирающаяся в потекший плакат на стене.       «Дизентерия — болезнь грязных рук», — сообщает табличка в форме куска мыла.       Ну пиздец, сдохну послезавтра.       — Чего завис? — вздергиваю подбородком.       — Да вот думаю, — кривится Хан. — Бахилы купить или пожадничать, — кивает в противоположную сторону.       Смотрю туда же и вижу еще один скелетон. Полусгнивший, с башкой, вбитой в стекло автомата с бахилами. На нем потертые — кожаные шмотки, черное пятно под тем, что осталось от задницы и навороченные часики, висящие на обглоданном запястье.       «Патек Филипп». Недурно, недешево. Не клеится с общей нищетой.       Не знаю, насколько долго больничка в статусе заброшки для наличия в ней такого тела, как у этого «живчика», но котлы сами собой подкидывают вариант: мародер.       Эти барахольщики тянут к себе все, что не прикручено. Особенно хорошо к их лапам липнет медицинская наркота, и она же на изи толкается в подворотнях, где за дозу торгуют глоткой.       — Как думаешь, оригинал? — поддеваю останки носком ботинка, чтобы получше рассмотреть фирму.       — Он самый, — отзывается из-за моего плеча отставший еще в коридоре Сынмо.       И если он так сказал, значит, так и есть. Помимо мозговитой башки у Сынмо еще и родня далеко не из простых работяг.       Дед у него когда-то был шишкой, сидел в мягком кресле, пока жопу не подтерли и пинком не выпнули. Я до сих пор в душе не ебу, как этот мажорский внучок оказался в нашей казарме, ведь правящие «олды» своих не бросают даже после отставки.       В один день он просто «случился» на плацу и даже четвертую плойку с собой протащить умудрился.       Протащил, а потом ныл каждый рассос, когда отлетал у меня в «Мортал» как сопливый салага, а не сыпал «Фаталити» как бывалый задрот, сидя в своей дебильной «киберспортивной позе».       Это поближе к экрану, со сгорбленной спиной и белеющими пальцами, ведь он так сильно вжимал теми кнопки.       «Тренируй пальцы, лузер», «Поцелуй меня в зад, лузер», «Почему рот в говне, лузер?» — только и успевал бросать ему между победами.       — Мех, сюда глянь, — зовет командир.       Собираемся у стенда с планом здания. Выцветшие линии коридоров, квадраты палат, кабинетов и нихуя полезного. Ни крестиков, ни надписей «секреточка здесь, парни». Просто стандартная схема с планом эвакуации.       — Странно, да? — тянет Крис.       — Очень. Что прикажете, командир?       — Разделимся, чтобы наверняка.       Наверняка. Стискиваю зубы и зажмуриваюсь.       Легко, лежа на мягком диване, орать в телик свое экспертное и нахуй никому не нужное: «Не разделяйтесь, долбоебы!», но там у тебя над башкой потолок, а не счетчик с обратным отсчетом до ракетной отработки.       Втыкаюсь в план, стараюсь выжать из башки хоть что-то, но по-прежнему не вижу нихуя странного.       — Сто сорок третий? — шепчет Хан, щурясь в схему.       Мотаю головой.       — Неа, нет такого.       Касаюсь пальцами плана, наспех провожу по линиям, и вдруг понимаю:       — Цоколя нет.       Сбоку раздаются язвительные аплодисменты.       Нахуй иди, Сынмо.       Командир тяжело выдыхает:       — Мех, Хиллер, Белль — первый этаж и поиск подвала. Я и Балу — второй и третий. Связь каждые десять минут. Хуйней не страдать, — косится на нашу тройку. — По хуйне не беспокоить. Кто первым найдет флешку, тот молодец, кто первым сдохнет, тот пидарас.       — Нельзя умирать! — прогоняем в унисон излюбленную мантру.       — Планерка хороша, когда коротка. Расходимся, — дает отмашку.       И мы втроем, не сговариваясь, сворачиваем в левый коридор.       Двигаемся вдоль стены пульмонологического отделения. Лучи фонариков на винтовках режут коридорную темноту, скользят по облупленной краске и ползут вниз по облезлым плакатам про здоровый образ жизни.       «Мы не курим и вам не советуем», — читаю и сразу же затягиваюсь клубничным паром.       — Знаешь, — хмыкает Хан, — психиатры говорят, что курение — это оральная фиксация.       — Вот от тебя я таких речей точно не ожидал, — делаю еще одну затяжку и убираю дудку в карман.       — Док ведь дело говорит! — раздается со спины голос отставшего Сынмо. — Там в начале висел плакат, мол, «курение — это скрытое желание сосать хуй». Я уж хотел сорвать его для тебя, а потом подумал… Ну вдруг обидишься, что я раскрыл твои тайны?       Я делаю к нему шаг, но он поднимает руки вверх и добавляет через смех:       — Без негатива, старик, без негатива!       — Мои тайны? — подхожу вплотную. — Это поэтому ты для меня так внимательно подарочки выбираешь? Набиваешься в мои тайны? — толкаю в плечо.       Хан становится между нами, руки в стороны:       — Парни, пощадите. Я не записывался в ваше флирт-шоу.       Сынмо лыбится, но отходит. Так и цепляемся с ним подъебками весь коридор, как старики, которым на деле уже и делить нехуй.       Хотя, вообще-то, есть чего. Память. Сынмо до сих пор помнит, как застал свою тогдашнюю телку у меня на коленях и, особо не спрашивая, с размаха сунул мне в морду.       Я ту бабу, сука, даже не трогал.       Но то единственное, что вылетело тогда из моей пьяной и раскроенной башки, сделало только хуже. Я сказал ему, что вообще-то я по парням, и подружка его мне никуда не уперлась, сама, мол, полезла и все такое.       И не уперлась бы, блять, потому что я тогда не спиздел!       Но Сынмо не поверил, а может, просто не захотел себе такого друга.       Теперь вот смакуем последствия. Он выедает мне мозги чайной ложкой при каждом удобном случае, а я в ответ выливаю на него ушат гейского дерьма.       Оба долбоебы. Хан прав, надо поговорить. Но я не хочу поднимать то говно вновь, а Сынмо первым не станет.       Проходим выход из отделения и оказываемся на очередной развилке коридоров. Сынмо в который раз отстает, но нагоняет быстро.       — Налево, — говорю тихо.       — Почему налево? — спрашивает Сынмо в спину.       — Потому что всегда налево. Где ты шляешься постоянно?       — У твоей мамки, — огрызается, но беззлобно.       Все знают, где я вырос, у меня на такие шутки там выработался иммунитет. Мамку я последний раз видел лет в пять, а папка у меня космонавт.       Споров нет, сворачиваем налево. Но если они думают, что я запомнил карту, то они чужие мне люди. Все проще: я всегда выбираю налево, и плевать, кулачок это с конфеткой или судьбоносный коридор.       Иногда везет, чаще нет. Но мне похуй.       Фонарь выхватывает очередной плакат, и я надеюсь, что хотя бы в кардиологическом меня пронесет на тупые лозунги, но картинка улыбчивой медсестры уверяет: «Жизнь одна — не сокращай ее дымом».       Да блять…       Я бы, может, и задумался, если бы не веснушки на ее лице. Не от солнца, а от непонятной жижи, забрызгавшей белую кожу. Пропаганда уровня «кури и бухай прямо сейчас».       — Завали, — играю на опережение.       — Я молчал, — говорит Сынмо и в очередной раз приседает на корточки.       Когда свечу на него фонарем, вижу, что нихуя не шнурки развязались. Прикрываю спиной и даю Хану обогнать.       — Если командир узнает, он тебе башку оторвет, — шепчу. — Рискуешь арсеналом.       — Не узнает, ты не стукач. Если не пригодится, сам отвечу, — скалится, поднимаясь.       — Ебанет хоть красиво? — спрашиваю, растягиваясь в широченной улыбке.       — Красивее тебя, красавица, — ухмыляется, подталкивая меня в спину. — И не скалься так больше, я все равно к зеленоволосому из DC равнодушен.       Он никогда не поймет. Джокер — единственный вменяемый тип в клоунаде под названием «геройство».       — Ну че зависли? Дальше куда? — оборачивается Хан.       Заслоняю ему обзор на Сынмо и киваю на очередной поворот:       — Налево.       Налево. Всегда налево. Жабья слизь не показатель, она тут повсюду, но самих упырей не видать. Бизнес-ланч под носом, а они где-то сухпаем щелкают. И вот это по-настоящему стремно.       Доходим до пожарной двери. Дергаю ручку. Закрыто. Ну еще бы. Приседаю на корточки у замочной скважины.       — Сможешь открыть? — Хан приседает рядом.       — В умелых руках и хуй отвертка, — хмыкаю, оглядываясь в поисках подходящей отмычки.       Но вдруг над моим плечом звякает связка ключей.       — Где взял? — спрашивает Хан.       — Там уже нет, — хмыкает Сынмо.       На пятом ключе замок сдается, и мы оказываемся на запасной лестнице. Несколько пролетов вверх и один вниз. В подвал, которого нет. Внизу трухлявая дверь с ржавой ручкой и раскрытым замком.       Не радуюсь, когда везет в мелочах. Удача — не рог изобилия, однажды ее закрома опустеют, и случится это в самый хуевый момент. Кошусь на парней и по их напряженным лицам понимаю: думают так же.       Был бы выбор, да нет его. Замок в сторону, ноги за порог.       Первым делом натыкаемся не на секреты белых халатов, а на тех.помещение. Длинные линии труб, пыльные бойлеры и звуки капающей воды.       Комбинированное ночное видение можно смело в жопу засунуть. Тепловизоры бесполезны, когда дело доходит до «сухих» жаб. Эти твари настолько холодные, что просто сливаются с общим фоном. А светоусилители вывозят только тогда, когда есть что усиливать. Тут нехуй, темнота да ржавь. Так что идем по-старому, с фонарями на винтовках.       — Эй, Мех, когда у нас будет нормальная оптика? — бросаю Сынмо.       — Как только ты договоришься с государством.       — Я у него больше не занимаю.       — А я все еще за прошлые дроны должен, — усмехается.       Обшариваем углы один за одним, но натыкаемся либо на мусор, либо на старый мед.хлам. Ничего из того, за чем нас сюда послали.       Успеваем обсудить все, от хуя до динозавров, и даже пообщаться на тему того, что план «всегда налево — говно», как вдруг мой фонарь выцепляет здоровенную железную дверь с кодовым замком.       Спрятали супер, не хватает только таблички «Секретной хуйни здесь нет».       — Скажи, что ты таких пяток за день вскрываешь, — вымученно тяну в спину Сынмо.       — Десяток, — ухмыляется, опуская рюкзак на пол.       — А если твои приблуды не вывезут? — спрашиваю.       — Тогда с помощью лома и, еб твою мать, все как ты любишь, — скалится.       А затем расстегивает молнию и поочередно выгружает на пол свой технарский арсенал. Множество тонких кабелей, портативный планшет с экраном, плоскогубцы и прочая непонятная гиковская хрень.       — Курилка спереди в штанах, — кидает Сынмо, собирая маленький штатив для разноцветного фонарика.       Не просто светилка, а какая-то там умная херня, но переливается прикольно. Дискотечно.       Я никогда не бывал в клубах, никогда не обменивался подростковыми слюнями на школьном выпускном и ни разу не танцевал.       Хотел бы? Не знаю, и узнать не предвидится.       Дважды повторять не надо. Обычно мне похуй с первого раза, но тут не мешаюсь и отхожу в сторону.       Нахожу дудку именно там, где он и сказал. Пока смакую сладкий дым, боковым ловлю, как экран его планша оживает зеленым светом, выкидывая ряды цифр и непонятные графики.       — Где ты вообще их берешь? — Хан тянет у меня дудку и затягивается.       — В гей-клубах выдают.       Он тут же закашливается, тупя глазами в пол.       — Да нормально все, — хлопаю его по плечу. — Дыши глубже, полезно.       Затягивается еще раз и отдает мне мигающую красным курилку. Ну пиздец.       — Тут не код, а многоуровневая схема с гальванической развязкой, — бурчит Сынмо, ковыряясь в панели. — Датчики на замыкание, плюс блокировка по токовым колебаниям.       — Че? Нихуя не понял, но звучит дохуя заумно для такой конуры на костылях, — фыркаю, освещая облезлые стены.       Контрастик, мать его.       Сынмо усмехается и вытаскивает из рюкзака плоскую коробку размером с телефон, подключая ту к панели через какой-то кабель. Секунда, и прибор оживает зеленым свечением, как солдатская рождественская елка.       Все праздники мы отмечаем на передовой, а в Рождество просто вскрываем патрон и разливаем концентрированный фосфор на первую попавшуюся корягу.       Так и сидим в окопе, любуясь гирляндой, пока не прогорит или зеленые глаза не подмигнут праздничной атмосфере из темноты.       Хороводы вокруг нас водят все те же жабы, а прощальные письма Санте некоторые таскают в титановой капсуле на груди.       Я нет. Мне прощаться не с кем.       — Тут даже свои глушилки стоят. Прям паранойя уровня правительственных архивов.       — Это хорошо или плохо? — спрашивает Хан.       — Если даже он охуел, то есть ощущение, что пиздец нам потом за такую находку.       — Так они же сами нас сюда и послали?.. — еле слышно бормочет Хан.       — И ты до сих пор им веришь? — скашиваю взгляд на Хана и сажусь рядом с Сынмо. — Мысли?       — Если хочешь хорошенько спрятать свое грязное бельишко, положи его на видное место, смекаешь?       — Неа, не смекаю, — хмурюсь.       — Дурачок что ли? — приподнимает он бровь. — Обычная больница в жопе мира, куда ни один залетный не сунется, потому что здесь просто нечего искать. Маскировка, чтобы кому не положено прошли мимо и даже не глянули дважды.       И вот тогда даже до Хана доходит вся суть ситуации, он опускается на корточки рядом с нами и говорит:       — А если глянули?       Сынмо медлит секунду, не больше, а потом шепчет возле его уха:       — Тогда валяться твоим костям под халатом, док.       Раздается звонкий щелчок, и панель снова мигает приветственным зеленым.       — Подождите, не открывайте, — говорит Хан, а потом уходит в пройденный нами коридор.       — Давай тоже свалим, а? — шепчу Сынмо, складывая руки в молитвенном жесте.       — Он идейный, не выпустит, — усмехается в ответ.       Возвожу глаза к потолку и матерюсь одними губами.       Сначала слышим только удаляющиеся шаги Хана, а потом к ним присоединяется звук, будто он волочет металлолом по полу. Я не планировал сдавать чугунные ванны и покупать на вырученные лошадь, но кто бы со мной посоветовался.       Возвращается Хан с ржавой металлической тумбочкой, верхний ящик которой болтается туда-сюда со звонкими шлепками.       — В кино видел, — бурчит, ворочая тумбу и сражаясь с одышкой. — Такие двери любят захлопываться, как только любопытные дебилы переступают порог.       Он ставит тумбочку в открывшийся проем, и я усмехаюсь на выдохе. В таком кино, как наше, я бы сдох еще на афише.       Перед тем как шагнуть внутрь, рапортую в рацию:       — Группа один, S-8, левое крыло, пожарная лестница, цоколь. Входим в неизвестное помещение за кодовой дверью. Прием.       Десять минут еще не тикнули, но хрена с два я сунусь туда без отметки. Я тоже на гражданке в киношки палил.       Командир выходит на связь сразу же:       — Принял. Мы только на второй этаж зашли, дойдем до третьего и потом к вам. В случае контакта работайте на поражение. Прием.       Раньше он так не говорил. «Пикет-север» научил.       — Есть, — рапортую и делаю шаг.       И вот там внутри, там сразу все другое. Ни облупленной штукатурки, ни ржавых батарей, ни дебильных плакатов. Полная стерильность. Только гладкий металл стен и мертвецкий холод.       — Какого тут все еще морозилка? — спрашиваю, вскидывая винтовку.       — Генератор, наверное, — отвечает Сынмо.       — До сих пор?       — Ну, значит, хороший генератор, — пожимает плечами.       Очередной коридор, вдоль которого натыканы тяжелые двери с гермозамками, будто в шлюзах. «Иллюминаторы» манят, но лезть туда даже мне стремно. Стремно, но долг зовет.       Подхожу вплотную.       Изнутри комната тянет не на больничную палату, а на тюремную камеру, как та, в которой мы недавно чалились. Железная шконка с грязным матрасом, замызганная раковина, измазанный в сушеной блевотине толчок и… пиздец, больше ничего.       — Чисто.       Спорно, конечно, но чисто.       Наши шаги звенят эхом по плитке так, словно мы ходим внутри огромной трубы. Иней хрустит под берцами, а легкие режет холодным воздухом. Продвигаемся медленно, над каждой запертой дверью фонари высвечивают термометры и синюю табличку с кодом. «Case-104», «Case-2.0», «Case-0801»… Но все еще не озвученный начальством «Case-143». Все еще нет.       У первой открытой двери мороз чешет мурашками по спине. За широким стеклом глаза выцепляют нагромождение современной аппаратуры и две огромные лампы, закрепленные над столом, похожим на операционный. Только ремней и фиксаторов на том столе больше, чем в арсенале любой дурки.       Под ложечкой сосет, а язык сам выдает:       — Вот радоваться, что випка свободна, или на ремнях удавиться?       — Тебе честно или подсластить? — отзывается Сынмо.       — Нашел, — говорит Хан и насилу отдирает от пола примерзшую к нему табличку «143».       Свечу в сторону двери без номера и сразу же морщусь, как только опускаю фонарь к полу. Подперта трупом.       Выпитая досуха баба, покрытая инеем, но целая, считай, что не сгнила. Белый, заляпанный кровью халат, пластмассовые очки на башке и рваная дыра на шее — все по зловещим лабораторным канонам. Даже глаза, сука, на месте и пялятся на нас своим стеклом.       Вчитываюсь в обледенелый бейдж: «Биолог. М-Д.Е.».       М-да. Информативненько.       — Мне только спросить, — цежу, не скрывая брезгливости, и отталкиваю мертвячку ногой.       На пол она валится, как брикет мороженого на дно морозилки.       Внутри кабинета стена металлических ящиков, похожих на банковские ячейки, три застекленных шкафа с врачебной херней и пара столов. Один у стены с кучей дохлых мониторов, другой с компом.       Хан сразу же зависает у стеллажей, а Сынмо падает за обледенелый комп. Медицина за сегодня мне порядком осточертела, так что я выбираю компанию задротства и язвы-механика.       Клава как новая, кнопки целы, но мышка как после мышеловки — в хлам. Экран компа расколот, а системник выпотрошен проводами наружу.       Сынмо перебирает в руках внутрянку компа и неутешительно качает головой. Выдергивает из стола ящики, но в них находится лишь канцелярия.       — Все подчистили? — спрашивает Хан.       — Спешили. Могли и проебать, — пожимает плечами Сынмо.       Пока он и дальше возится с потрохами проводов, я от скуки подкидываю вверх заледенелое конфетти из разрезанных шредером бумаг, раскручивая себя на вертящемся стуле.       Пытаюсь, конечно, выхватить из обрывков бумаг хоть что-то цельное, но из раза в раз натыкаюсь лишь на повторяющееся «Test Protocol», «Next Phase» и «Research Lab».       Рву эти полоски на буквы, складываю в «loser» и торжественно презентую свое творение Сынмо.       Стряхивает на пол. Не ценит искусства, невежа.       — Иди вон ту комнату лучше чекни. Нехер время терять, — он достает из рюкзака очередную приблуду и запускает какой-то радар.       — Ну и морозь тут жопу один, инженерный спецназ, — фыркаю. — А в твоих потешных войсках спецназ-то вообще был?       Сразу же получаю от него толчок в зашитый бок. Шиплю, но встаю и отхожу к двери, разделяющей кабинет на две секции.       Подошва с хрустом опускается на что-то хлипкое. Бросаю взгляд — ампула. По плитке разбросаны еще несколько. Пинаю одну и вижу, как в ней переливается мутная янтарная жидкость с ярко-зелеными вкраплениями.       Не замерзла. Она нет, а я вот, нахуй, очень.       На спирту, что ли? Спирт вообще замерзает? При каком минусе? А мне нальют?       Открываю дверь и сразу же прочесываю фонарем стены и полки. Пустые коробки, обрывки старой картотеки, раздавленные компакт-диски. Под стеллажом валяется наполовину обгоревший бейдж. Читается только фамилия «Ли», но она настолько распространенная, что владельцу, наверное, даже при жизни было похуй, догорела та или нет.       Холод грызет изнутри, морозный пар от дыхания висит прямо перед глазами, и в этом белом мареве мне мерещится движение у противоположной стены.       А мне никогда не мерещится.       Когда до ушей доносится еле слышное то ли чавканье, то ли бормотание, мой окоченелый палец жмет на курок гораздо раньше, чем мозг успевает зашептать тихое: «Проверь».       Звук выстрела рвет перепонки и отскакивает от металла стен так, что кажется, будто стреляет целая рота.       Вот видит Бог, если он там еще совсем не ослеп, ну не хотел я, блять, открывать. Как жопой чуял.       — Твою мать, Хендж, что там?! — орет Хан, срываясь ко мне.       — Сука… — выдыхаю и опускаю фонарь к полу.       Свет фонаря выцепляет тело. Сердце сбивается с ритма, а глаз непроизвольно дергается.       Я привык видеть и валить их сотнями. Делить на категории, называть жабами, тварями, а самым запоминающимся давать клички бывших «одноклассников», но это… Это нет. Это другое.       Обычное тело с дыркой в груди. Ни слизи, ни вони, даже гнилью не отдает. Только красная кровь, смешанная с зелеными подтеками от разорвавшейся фосфорной пули. Трупак выглядит, как залежавшийся клиент морозильной камеры морга. Выглядит, как человек.       Подхожу, приседаю на корточки. И прямо у меня на глазах блекло-зеленые вены начинают распухать под его кожей. Лицо, шея, ноги — все в этой паутине. Несколько секунд, и они вновь сдуваются, превращаясь в бесцветные борозды.       Если бы не это, подумал бы, что гражданского вальнул. Хреново, но в рапорте написал бы просто: «вынужденные потери». Удобная формулировка, жаль только, начальство такую не заюзало, когда вешало на нас пол-лагеря уничтоженных ракетой повстанцев.       Кровь у него сворачивается почти сразу и дальше по смирительной рубашке не ползет. Глазищи стеклянные, почти прозрачные. Такие, что в душу палят в обход тела.       Я не видел их зеленого свечения в темноте, не было его. Да я бы вообще ничего не заметил, если б тварь знала правила поведения за кормежкой.       Я, бы, блять, не заметил. Я. Не заметил.       «Локти на стол не класть и не чавкать», — вдалбливала мне воспиталка дятлом. И чалься отродье вместе со мной, глядишь, еще бы ползало.       Не уверен, что оно именно чавкало и ползало, но «привет» не сказало. Значит, само виновато.       — Что за херня?.. — шепчет Хан у меня за плечом.       — Я в ахуе, — весь ответ.       Как это вообще столько времени тут протянуло? Что жрало, кого пило? Смотрю и не могу навесить ни один из жабьих ярлыков. Слишком уж человек.       — Может, только заразился? — роняю слова, понимая, что чушь.       Прекрасно знаю, как выглядят «новички». Их трясет, как грешников в церкви, и вопят они от боли так, что уши закладывает. А этот… Этот нет.       От этого холод пробирает вдвойне. И легкие, и застывшую в жилах кровь. Кровь, что у нас с этой тварью одного цвета.       Вот и думай теперь, чья кровь ближе к истине?       — Я бы предположил, что его заражение сдержал этот дубак, но, чтобы столько лет?.. — бубнит Хан. — Я о таком даже не слышал. Это не по правилам…       Правила, ага. Правила нам на словах выдали в нагрузку к карманной библии. Моя давно догнивает где-то на помойке, и правила теперь там же.       — Не нравится мне все это, — снимаю перчатку.       Тыкаю пальцем в чистую кожу трупака. Холодный. Как давно он холодный?       — Надо фастом искать флешку и съебывать к вертушке, пока сами тут не потухли, — поднимаюсь на ноги.       Обтираю палец о форму и натягиваю перчатку обратно.       — Согласен, — кивает Хан.       Возвращаемся к компам. Сынмо нет.       — Ты его видел? — спрашиваю Хана, заглядывая даже под стол.       — Минуту назад был.       — Да блять! — включаю связь. — Мех, прием?       Ничего, тишина, даже помех нет. Тишину ненавижу больше, чем хлюпанье прорвы тварей.       Косо гляжу на выпотрошенный комп:       — Может, по дискорду ему наберем?       — Не шарю в этой теме, — хмыкает Хан.       Тоже не шарю, а единственный шарящий хуй пойми где шароебится.       Делать нехуй, надо докладывать:       — Лидер, это Белль, как слышно, прием?       Пять раз повторяю — глухо.       — Сынмо говорил про глушилки, — пожимает плечами Хан.       — Говорил и сам съебал, умно.       Фонари шарят по углам, по шкафам и даже потолок цепляют. Ни «Железного человека», ни «Человека-паука». Вообще никаких пауков, крыс и даже тараканов, на изи переживающих любое дерьмо. Хотя дерьмо было, видел. Я не эксперт, но тянуло на мышиное.       Выжил тут только тот уникум из картотеки. Вершина пищевой цепочки, проигравшая моей эмке.       — Сынмо, мать твою! — рявкаю. — Если ты сдох, то ты пидарас!       В ответ щелчок. Стена с ячейками сдвигается, и тогда слышим голос:       — Не стрелять, свои!       Из проема вылезает башка ебаного Сынмо.       Свои в такую погоду дома сидят, мудила. Или хотя бы от группы не отходят.       — А я уже в галош насрал и за тобой послал, — свечу ему фонарем в грудь.       — То-то воняет, — светит своим мне прямо в глаза.       Мгновенно жмурюсь, и ладонь сама прикрывает лицо. Вот такие гандоны, как он, на трассах на дальнем и прут, не переключаясь.       Хотя какие теперь трассы… Машину на дороге встретишь реже, чем велосипед. Города вымерли, а те, что с поддержки военных еще «живые» и обнесены стенами, можно насквозь пройти пешком минут за тридцать.       Комендантский час отправляет каждого в свою бетонную ячейку, и в темноту уже не высунешься. В крупных городах площадь побольше и квартиры подороже, да все равно ближнего света хватает за глаза.       У меня тачки не было и не будет. Даже прав нет. Время, когда на них сдавали, прошло вместе с нормальной жизнью. А я в нормальном пожить не успел.       Наконец он опускает фонарь, вылезает к нам и говорит:       — Че морда такая серьезная? Сердечко за меня екнуло?       — Ты не слышал? — удивляется Хан.       — Не слышал что? У Гарри в каморке глухо, как в танке, — усмехается Сынмо, отряхивая форму от пыли.       Не спрашиваю, кто, нахуй, такой этот Гарри и че там в этой его каморке. Не до шуток. Мне свалить бы, и похуй уже, даже если без флешки.       — Нашел, нет? — говорю, а мышца на шее сама дергается.       Не могу не думать о том, что в нескольких футах от нас лежит тело какой-то дабл мутированной Гарри.       — Нашел, — протягивает он ко мне черную коробку.       — Если бы на колено встал, я бы еще подумал, — отзываюсь, но глаз косит на картотеку.       — Да хватит уже, мать вашу! — Хан срывается так, что голос ломается. — Если флешка есть, уходим.       — Хороший план, мне нравится, — первым двигаю к выходу.       За спиной слышу Сынмо:       — Чего он нервный такой? На базе все шлюханы в монахи подались что ли? Ох ебать, а это что за хуйня?! Он что, гражданского вальнул?       А че сразу я?       — Это был не гражданский. И не человек, — отвечает за меня Хан.       Можешь не верить, задрот, мне похуй.       Когда минуем коридор лабы и отодвигаем с выхода тумбочку, то дверь начинает медленно закрываться. Рожаем себя на выход.       — Как знал, — шепчет Хан, но его голос тонет в резком крике из динамиков.       — Прием, блять, прием! — Чанбин орет так, словно ему микрофон в глотку засунули вместе с шумовой гранатой.       — Мех на связи, что там у вас?       — Полный пиздец! Третий этаж, огромное гнездо! Мы в ловушке, мать его, они со всех сторон! Подмога нужна немедленно!       — Идем! Держитесь, парни! — кричит в микрофон Сынмо, и мы сразу же срываемся в бег.       Техническое пролетаем быстрее пули, рвем вверх по запасной лестнице, перепрыгивая по две высокие ступени за раз. От двери в подвал до второго этажа за несколько секунд. Дыхание рвется, но ноги несут.       Сверху, через растрескавшиеся стеклоблоки, долетают голоса Криса и Чанбина. Пропускаю парней вперед, а сам торможу у небольшого лестничного окна.       Блять.       Кусок бетонной пристройки почти вплотную примыкает к окну и перекрывает обзор. Как долбанный щит между мной и улицей.       Вспоминаю: голуби.       Я архитектора и художника рот ебал.       Сверху треск стекла и сразу же крики. За ними два удара об землю. Слишком тяжелые, чтобы спутать с желейным звуком расплющенных жаб.       Доходит в секунду. Наши. Сиганули в окно.       Разбиваю стекло локтем и высовываюсь. Под таким углом вижу только пол-Чанбина, а Криса не вижу вовсе. Только слышу, как с чередой выстрелов отскакивает первый магазин, и как сверху на них валится то самое желе.       Стрелять в такой угол анриал, бетон перекрывает любую траекторию. Слышу, как парни пытаются вынести дверь третьего этажа, но… поздно. Бежать через всю больничку на первый — тоже.       Взвешиваю все «за» и «похуй» и решаюсь быстро.       Чем я хуже голубей?       Сметаю рукавом осколки и перемахиваю через раму. Несколько секунд в полете и еще одна на то, чтобы хоть как-то сгруппироваться в тесном пространстве. Корявое приземление взрывается такой болью в ноге, что свет в глазах отключается.       Тогда адреналин зажигает свечи.       Вскакиваю на ноги, рву за стену и срываюсь в очередь по тварям, ползущим к распластанным телам парней.       Первая, вторая, третья. Валятся на подходе с дырками в бошках. Был бы в тире, выиграл бы себе цыпленка какого угарного, но тут нет. Тут играем на жизнь.       Стекло сыпется на голову, когда очередная жаба сигает с третьего. Ее линчую в полете.       Щелкает отсечка, сдергиваю с пояса новую обойму и втыкаю в эмку. Смотрю наверх. Жабы у окна тормозят и пятятся назад.       Херли они тут такие умные и даже на самосохранение надроченные?       Похуй.       Падаю на колени рядом с корчащимся на земле Чанбином.       — Крис, — стонет он через стиснутые зубы и пробует подняться с земли.       Мои пальцы уже лежат на шее командира. Он в отключке, пульс слабый, а под башкой растекается лужа крови. Просачивается сквозь трещины в асфальте и тянется к траве тонкими красными жилами.       Хуево. Сука, очень хуево.       Резко дергаю взгляд на Чанбина.       — Вы совсем, ебать, ебанулись?! — рявкаю, так что горло срывается.       Хлопаю ладонью по шлему. По своему, блять, хотя руки так и чешутся приложить по его башке без шлема. Он по годам старше, а я по званию. Покачать его за такую тупейшую хуйню мне никто не помешает.       Никто, кроме командира, что вот-вот очнется. Обязательно очнется, когда Хан ему выпишет пилюлю волшебную.       — Нам пришлось. Связь дрочила помехами и мешала слушать, — отвечает через стиснутые от боли зубы. — Ты даже не представляешь, что за хуйня там творилась.       Не знаю, что делать. Мысли скачут, а кровь Криса продолжает растекаться по асфальту.       Я херово в это, первая помощь — стезя не моя. Мой профиль по другую сторону. У нас не лечат, у нас добивают.       Повернуть его? Поднять? Нельзя? Надо? Доктора позвать?       Блять, а Хан где вообще?       На первом этаже рвет очередь. Выстрелы, фосфорные вспышки, визг тварей и такой матерный ор от Сынмо и Хана, что даже у меня глаза на лоб ползут.       Пробую подняться и тут же ломаюсь пополам. Нога взрывается изнутри, а боль прошибает до самого позвоночника. Воздух выходит с хрипом, и я оседаю обратно, сцепив зубы.       — Побудь с ним, — полушепотом бросает Чанбин и, шатаясь, перебирает ногами ко входу в больничку.       Покоцанный, ребра, наверное, в труху, но идет он, как чертов терминатор. Идет туда, где парни в двойку пытаются пробить себе дорогу к нам.       Я подползаю к Крису, снова смотрю на весь этот пиздец и кричу от бессилия:       — Слышишь меня, командир?! — рявкаю прямо ему в лицо. — Ты сказал «нельзя умирать»! Сам сказал, блять!       Перестрелка обрывается в тишину так резко, что я слышу, как десять сердец разом бьются по всему моему телу. Чанбин распахивает двери, врывается внутрь и запускает бойню на новый круг. Минутная мясорубка из очередей, визга, треска, и трое вываливаются наружу. Все в жиже, глаза бешеные, но живые.       Сынмо тащит под руку еле дышащего Чанбина, а Хан уже несется ко мне. Прочерчивает асфальт наколенниками, проскальзывает к Крису и вытаскивает аптечку. Разрывает бинты, ампулы, шприцы. Руки бегают так быстро, что я сам не успеваю уловить, что он делает.       Но делает. Это главное.       Пока бинтует, я подрезаю себе парочку девайсов из его набора и скидываю перчатки. Разрываю зубами упаковку шприца, ломаю верхушку ампулы, но горящие от холода пальцы мешают нормально набрать раствор.       Сынмо накрывает мое предплечье ладонью и забирает из пальцев шприц. Переворачивает ампулу, вставляет в нее иглу и набирает дозу, выпуская каплю с кончика.       Завидую его выдержке, вот, блять, как есть завидую. У меня с любым самоконтролем труха, а боль только добавляет тремора.       — Как комарик, — ухмыляется и тыкает иглу прямо в мою ногу.       Кость не торчит, но точно сломана. Когда боль чуть отпускает, я скидываю шлем и запускаю пальцы в волосы. Даже не глядя знаю, что седины прибавилось.       Если не съебемся прямо сейчас, Крис долго не протянет, а мне больше нечего будет красить. Либо жабы дожрут, либо фляга окончательно свистнет.       — Я видел минивэн на парковке. Ключи в замке, — сиплю, цепляясь за воздух.       — Бензин, аккум? — спрашивает Сынмо.       — Вроде в поряде, — отвечаю, переводя глаза на паркинг.       И все, будто по команде, смотрят туда же. Туман съел площадку почти целиком. Видимость никакая, но машина там. Стоит, ждет. Дождется ли?       — Пиздец… Вроде, — Сынмо ржет в голос. — Ну молитесь, чтобы да.       — А если голяк? — хрипит Чанбин.       Квадратики клея над магнитолой. Не фотки, а содранные иконы.       Не уверен, что молитва поможет. Святых тут списали в расход вместе с нами.       — Тогда уже не я дуплю, — подмигивает Сынмо и поворачивается ко мне. — А ты, психопат-самоубийца, еще разок сыграй за Джокера.       Он вкладывает в мою ладонь пульт с одной кнопкой.       Я ухмыляюсь в ответ, а зубы сами оголяются в оскале:       — А вот теперь я согласен.       Даже если голяк, зато уйдем под фосфорные фейерверки. Сынмо кивает и в следующую же секунду растворяется в тумане.       Хан возится с командиром, пытаясь если не влить в него вторую жизнь, то хотя бы удержать ту, что медленно утекает.       Я же сижу на жопе и отстреливаю жаб, что мелькают в окнах. Выстрел за выстрелом, пока не щелкает. Тянусь за новым магазином рядом, но вместо него ладонь находит костыль. Тот самый, который мы еще из ручек выдрали.       — Спасибо, Хендж, — вполголоса говорит Чанбин, а потом помогает мне подняться на ноги.       — Должен будешь, — хмыкаю в ответ.       Со стороны парковки ревет мотор.       Либо бог слышит и без икон, либо проиграл красотке Афине эту партию в карты.       Туман стелется под ногами, лижет перепачканные берцы и липнет к подошвам, как чужая слюна.       Набиваемся в минивэн, как сельдь в бочку. Переднее сиденье отходит под три рюкзака, еще два кладем в ноги в кабине. Лечь бы сверху, но тут лотерея, чей именно рюкзак окажется под брюхом. Если Сынмо — то хана нам всем, взлетим в небо без вертолета.       Крису отводим три спаянных кресла, а я и Чанбин забираем два напротив. Хану, как самому живучему, достается самое дерьмо — два подлокотника под жопу.       В салоне вонища из пота, крови и жабьей слизи. Нога горит так, что хочется отрезать ее нахрен и выкинуть в окно. Может, какой-нибудь жабе сломанная кость встанет поперек глотки.       Пытаюсь закинуть ногу поверх рюкзака, но слишком длинная, сука. Не лезет. На командира ни в жизнь не закину. Потерплю, не сахарный.       Опускаю стекло. За неимением горничной — ебут садовника. Вместо кислорода выхватываю туман с запахом апокалипсиса. Но один хуй дышу.       Сынмо вжимает тапку в пол, и как только колеса уносят нас подальше от гребанной S-8, я растягиваю рожу в улыбке и клацаю кнопку.       За салют платит «Карма», но вы, склизкие ублюдки, можете и на шару глянуть.       Фосфор разрывает коридоры, бомбы бахают одна за другой, а жабы визжат так, словно солируют в адовом хоре кастрированных чертей.       Это моя любимая музыка. Слушал бы вечно.       Получилось. Ахуеть. Вернусь на базу и крутану в казик.       За окном умирает вечер. Дорога в ухабах и рытвинах, и каждая из них отдается в отбитом теле и раненом боку. Асфальт покоцанный. Редкие брошенные тачки перегораживают полтрассы, но Сынмо неплохо маневрирует между ними. Обочина усыпана осколками фонарей, а по земле тянутся покореженные линии электропередач.       Жопу подкидывает на очередной колдоебине, но я стараюсь не думать о том, где в этой гробовозке так искусно прячется домкрат и запаска.       Пока трясемся, как в блендере, пялим в небо. Точек сбора несколько, но план действий один: выбрать ту, что не укрыта серостью, забраться на ее крышу, подать сигнал и всем богам сразу молиться, чтобы летящая к нам вертушка успела до того, как туман сожрет нас и все наши планы.       Хорошо бы, конечно, выбрать, но тошнотворный писк приборной панели делает выбор за нас. Ближайшая. Просто, блять, ближайшая.       Минивэн харкает остатками бензина в атмосферу и душу и встает колом в центре мертвого города, что в нескольких милях от нужных координат.       — Мы хоть из зоны ракетки вышли? — спрашивает Хан у Сынмо.       — На тоненького, — отзывается тот без особой радости.       — Хватит ссать зигзагами, прорвемся, — хмыкает Чанбин.       Хан хмурит брови и спрашивает уже у меня:       — А ты что скажешь?       А что говорить? Ну, хуй. От взрывной волны, может, и пронесет, но шанс выбраться сомнительный. Сомнительный, но есть. Он всегда есть. Просто нужно выгрызть тот у судьбы.       — А когда не делали? — ухмыляюсь и распахиваю дверь.       Выволакиваю костыль, подсовываю его подмышку и прихрамываю вперед. Улица встречает пустотой и ебучей тишиной. Очередной разрушенный городок на обочине разрушенного мира.       Магазины с витринами без стекол, порванные рекламные баннеры, болтающиеся по ветру на соплях, мертвые многоэтажки, покинутые в бесконечной спешке эвакуаций.       Вирус не пришел парадным маршем. Он подкрадывался медленно, расползался по улицам тухлым маревом и жрал квартал за кварталом под фоновый звук дождя. Откусывал понемногу, растягивал удовольствие, смакуя каждый город. Вся планета, как праздничный торт, а человечество — кровавая вишенка.       Мы играем в это перетягивание каната до сих пор: люди с одной стороны, жабы с другой. Держим границы «мокрых» зон и давим тварей, что лезут за бетон городских стен.       А там, внутри, живут люди. Не выживают, а именно живут. Дети все так же пинают мяч, подростки зубрят экзамены, а молодежь бегает на свиданки, сверяясь с будильником на комендантский.       Народ по-прежнему пашет на нелюбимой работе, ругается, женится, делает новых людей, лепит из говна и палок свои «будни» и не видит того, что весь этот счастливый фарс держится на жабьих соплях и костях моих друзей.       Я глумлюсь над этим каждый увольнительный.       Вот же идиоты, все ведь может рухнуть в один миг, и с чем вы тогда останетесь? С разбитыми надеждами на «долго и счастливо»?       Но стоит задержаться в их мире подольше, и внутри что-то само тянется к этому цирку.       Потому что, если честно, я тоже хочу быть тем идиотом. Хочу мяч во дворе, а не винтовку в руках. Хочу бар за углом, а не годы войны за плечами. Хочу все это дерьмо, которое ненавижу, потому что однажды сам сказал себе «нет».       Думал, что не впишусь. Никогда не вписывался. Лет в одиннадцать меня перестали брать в семьи.       «Это дьявол, а не ребенок», — так говорили.       Я сбегал, дрался, прозябал на улицах. Никогда и никого ни во что не ставил. Был обычным упрямым мальчишкой, а не благодарным за «шанс» роботом.       Когда пришло мое время выбирать, я не выбрал отринувший меня мир. Я затащил себя туда, где мне было самое место.       В ад.       Шаг. Еще шаг. Костыль скользит. Опускаю взгляд, а сам уже готовлюсь к тому, чтобы в очередной раз увидеть под ногами слизь или чей-то трупак.       Но нет, просто старая листовка. Наклоняюсь через мат, но подбираю. Разглаживаю бумагу и вчитываюсь в блеклые и выцветшие буквы.       «…мерть входит в наши о…на, пр…кает в чертоги, чтобы истре…ить детей с улиц… юношей с площад…».       Пробую еще раз, и пробелы заполняю уже на автомате. Подобрать буквы легко, но в суть вникнуть сложнее.       Ниже намного лучше: «Кара Божья смоет грешных. Ковчег примет праведных».       Фанатики. Все-то у них кара божья. Долбоебы, мать их.       Кидаю взгляд на парней. Они разгружают Криса, ваяя носилки из подручного. У кого кара, а у кого недобитая «Карма». Вот и вся религия.       Таким, как мы, взойти на борт «Ковчега» не светит.       Глаз у меня пизже любой снайперки: сразу выискивает то, о чем плакаты в каличке долбили мозги на каждом углу. Больно, но прыгаю. Пизданусь, так поползу к своей цели на брюхе.       Вырываю с трудом и хрустом, но, когда рука сжимается на желтой прелести, даже боль в ноге отступает.       Парни с барского подкидывают пару досок от носилок. Плюхаюсь на первую лавку и вытягиваю ногу. Примеряю кое-как, на авось, как если бы собирал мебель по инструкции на китайском.       — Да давай сразу отрубим, — ржет Хан и начинает приматывать доски так плотно, что я аж подвываю.       Вместо психа подношу к губам новую электронку. Гуава со льдом. Не вау, но покатит. На вдохе даже кажется, что не в такой уж я и гуаве. На выдохе — что в картотеке не было холодной твари.       Могло быть хуже. Могла быть разряжена. Мог и сдохнуть.       — Откуда? — спрашивает Хан, когда я выпускаю дым поверх его головы.       — Оттуда, — хмыкаю.       — Нам наверх вон того здания, — Сынмо кивает на школу.       — Там этажей пять, — выдыхаю вместе с облаком пара.       — Вот что тебе опять не нравится? Спасение близко, пять пролетов, и мы больше не говно, — толкает меня в плечо сидящий рядом Чанбин.       Морщусь от боли, но отыгрываю в сарказм:       — В пятиэтажках нет лифтов.       — Да даже если б были… — хмыкает Хан.       — То спец-инженерия включила бы их ради меня. Верно? — усмехаюсь.       — Конечно, красавица, — соглашается Сынмо. — Я бы и на ручки тебя взял, да засада, мне на пятый этаж нашего командира тащить, — дует губы.       — Эх, — наигранно вздыхаю.       — Эх, — отвечает.       Два часа без срачей, даже скучно. Только электроночка новая и радует. Если не думать о том, как выглядела «круглосуточная апокалипсис-табачка», где я ее откопал, то вкус норм.       — Готовы? Пошли, — командует Сынмо.       — И давно ты за главного? — цепляюсь сразу, за мной не заржавеет.       — Против? — вскидывает брови.       — Ага, из меня командир прикольнее, — поднимаюсь на ноги и выпускаю пар ему в лицо.       Глаза у него вспыхивают, а ладонь сжимается в кулак.       — Вот именно, что прикольнее, — влезает между нами Чанбин. — Но дисциплины у тебя как у дворовой шавки. Так что по погонам, — хлопает меня по плечу так, что я все же морщусь от того, как отдает в ногу.       — Мстишь? — прищуриваюсь.       — Ты был прав насчет шлема, — сдувается сразу.       Здоровый шкаф, а субординация для него святое. Меня и вправду иногда заносит, в этом прав уже он.       — Никто не вечен, — бурчу. Полушутка, полуправда.       Звания, должности, регламент — плевать мне. Эти парни — единственная семья, которая у меня осталась. Я оглядываюсь только на это, и только поэтому затыкаюсь.       Улицы проходим медленно и опасливо, как стадо пенсионеров после инфаркта. Ведет колонну не старший лейтенант Ким Сынмин, а первый сержант Со Чанбин.       Этот неубиваемый, блять, здоровяк каким-то чертом после десанта с третьего этажа умудряется держать не только винтовку, но и спину ровно.       На пару со старлеем рядовой Хан Джисон тащит носилки с капитаном Кристофером Баном, а я плетусь позади и мечтаю не о славе, не о звании повыше, а о новой дозе обезбола. График уколов, хули.       Элита, хули.       На крышу школы мы поднимаемся, как мешки с говном. Я вприпрыжку херачу по лестнице, Хан и Сынмо перешагивают ступени строго под счет, а Чанбин пыхтит, полируя собой поручни.       Теперь понял. Тоже на износ храбрится.       «Карма», хули.       Добираемся до крыши, захлопываем за собой дверь и сразу же клиним ее чем попало. Если еще один отряд высадится здесь за очередной секретной херовиной, то тоже пусть погадает, хер ли не изнутри.       Парни аккуратно спускают носилки, и я тут же прикладываю кулак ко рту, чтобы не выругаться в голос. Крис выглядит, мягко говоря, как труп. Белый, как та тварь из картотеки. Башка вся перемотана, дыхание еле заметное, а сознания так и нет. Хан ему даже морфин не колет. Хрен разберешь же, больно ему или коматоз все глушит. Шприцов с галлюциногенной обезболкой не так много, поэтому в пустоту не тратим и в нарики не набиваемся.       Рассаживаемся у парапета, греем жопы на холодном рубероиде и таращимся в небо. Луна палит ярче прожектора, звезды в лишенном электричества городе кажутся так близко, что протяни руку — и ссыпятся в ладонь.       Красиво? Не думаю.       Просто лишний раз напоминает, какими мелкими сошками мы ползаем по этому миру.       Сынмо возится со спутниковой связью, передавая наши координаты на базу. Когда он вполголоса говорит, что «флешка у нас», выдавая ее точное описание, я усмехаюсь.       Зачем? Да все, сука понимают, зачем. Чтоб в утиль не списали. В который, мать его, раз.       Ждем вертушку. Час, может, чуть больше. Каждая минута проходит в напряге, как будто стоим в планке. Туман не ползет, жаб не слышно. Все шансы дождаться. Но реально отпускает, только когда в небе загораются проблесковые маячки, и до ушей долетает шум лопастей.       Птичка зависает прямо над крышей. Ее завихрения стараются сдуть нас в десант, а яркий свет прожектора режет глаза. Сынмо единственный, кто поднимается на ноги, чтобы махнуть рукой парням наверху. Его грязную форму хлещет ветер, но он стоит на одном месте, как монолитная статуя. Когтями, блять, на ногах держится за крышу.       Кабина щелкает, дверь уходит вбок, и вниз по тросам соскальзывают двое солдат. Я не слышу, что они там плетут Сынмо, и что он говорит им в ответ. Но когда вижу, как он поднимает руки вверх, меня пробирает холодком. Опираюсь на костыль, делаю пару шагов вперед, и как только прикрываюсь ладонью от света, понимаю: пиздец.       Красная точка чужого ред-дота светится на моей груди.       Свою винтовку не вскидываю, она валяется на крыше. Так и замираю трехсотым грузом с костылем вместо оружия.       «Сними ты ее, хули как прирос», — спасибо, блять, больше ни разу.       — На землю! — командует солдат, но мы с Сынмо остаемся стоять.       Еще трое вояк спускаются с вертушки, и наша шаткая арифметика мнимого преимущества летит в жабью пизду. Число теперь не на нас. Числом нас, каличей, и задавят.       — Бросить оружие! — кричит тот мне за спину. — Я их пристрелю!       Два коротких удара металла о гудрон. Первый легкий, звонкий, словно раздражающую игрушку откинули. Второй тяжелый, как удар кувалды. Но в ушах отдается одинаково мерзко — звуки сдачи от Хана и Чанбина, которые я не хочу слышать.       Я бы хуй винтовку скинул. Но куда там, я же, блять, прирос!       — Территория под контролем, — рапортует один по связи. — Школьная крыша. Подтверждаю статус четырех выживших отряда «Карма».       — Нас пять, — сквозь зубы цедит Сынмо.       — Будет ноль, если продолжите стоять, — весь ответ.       Мне похуй, я лучше пулю в башку, чем на коленях. Но Сынмо, старший, мать его, лейтенант Ким Сынмин, опускается.       Солдат подходит ко мне практически вплотную:       — Ты не слышал приказ?       Стискиваю зубы так, что челюсть сводит. А потом ухмыляюсь и говорю:       — Ты не мой командир. Отъебись.       В ответ подсечка по раненой ноге, и морда утыкается в гудрон. Чувствую, как из носа течет. Кровь теплая, а ночь холодная. Если сломал — пизда мудаку, честно. Второй солдафон хватает за волосы, поднимает башку и тычет термометром в лоб.       — Тридцать семь и шесть. Чисто, — рапортует.       Дальше по кругу. Три «чисто» и одно гробовое молчание. Знаю, на ком повисло. На Крисе.       Секунд через десять слышу:       — Тридцать четыре и пять, нужно термоодеяло.       Оборачиваюсь. Хан помогает солдату раскатать серебристую фольгу поверх Криса. Укутывают, как в кокон.       Как в тот самый саван.       Другой солдат уже собирает наши винтовки, сгружая их рядом с вертушкой.       — У одного гипотермия, остальные в порядке. Поднялись! — командует тот, что сбил меня с ног.       На ноги не встаю, а сука, вскакиваю. Костыль сразу нахуй идет.       Измерь еще раз, умник. Кровь кипит на все тридцать девять.       Их командир делает шаг назад и снова целит в меня.       — Где флешка? — спрашивает.       — На борту получишь, — отзываюсь сразу же.       Я не только о флешке. Сжатый кулак потряхивает.       — Сейчас, или тут и останешься.       Торги не случаются. Сынмо расстегивает карман и достает черную коробку.       Если ты ее не подменил, то я тебя закопаю вопреки всем урокам военной гигиены.       — Парни, наш командир уже одним берцем в яме, — говорит Сынмо и протягивает флешку.       Да похуй им, зря расшаркиваешься. Мне бы было.       Солдат забирает и вставляет ту в прибор.       — Груз подлинный. Начинаем эвакуацию.       Ладно, может и хорошо, что не подменил.       Двое солдат уже крепят тросы к носилкам Криса. Не выдыхаю, вижу, как лицо их командира меняется. Вижу, как сжимает гарнитуру, как морщится, будто в душу плюнули.       — Но температура у остальных в норме, сэр, — пауза. — Это же наши парни, сэр…       По его сморщенному лицу понимаю, орут на него на том конце будь здоров.       Мы с Сынмо переглядываемся. Все. Приговор.       Уже знаем, как в отчете пропишут. «Вынужденные потери», чтоб их. По пуле на каждый лоб.       — Вас понял, прием. Отмена операции. Берем только груз, — командует тот своим. — Назад! — прилетает уже нам с Сынмо.       — Да вы охуели! — вырывается у меня.       — Ваш командир может быть заражен! — кричит один из солдат.       — Он ранен и потерял много крови! Просто сделайте ебучий тест! — орет за моей спиной Хан.       Командир передает это по связи. Несколько секунд на ответ, и он говорит:       — А с просмотренной флешкой как быть?       Трое уже обматываются тросами. Их поднимут, нас положат. Оружие наготове. Будут стрелять даже в воздухе.       Кошусь на Сынмо. Мотает головой. Верю, не открывал. Суки…       — Назад или будем стрелять! Группа, все в вертолет! — семафорит ладонью.       — Ну давай! — ору прямо ему в ебало. — Стреляй! Хули завис?!       Подпрыгиваю ближе, грудью на дуло.       — Мое имя Хван Хенджин, запомни его, а потом вспоминай, когда я буду во снах тебе глотку рвать, капитан, — сплевываю кровь ему на ботинки.       Делает два шага назад, кивает, но вместо спускового жмет кнопку гарнитуры. Тихо, так, что слышу только я.       — Мне жаль, Хван Хенджин, но у меня приказ, — говорит, а потом отпускает кнопку и нажимает на курок.       Говорят, если ты слышишь свист, значит, это не твоя пуля.       Я слышу.       Не один, целую очередь, дробящую мой вымотанный до предела мозг. Очередь, что срывается напротив меня, но так и не находит своей цели. Пули улетают за парапет, в сторону.       Их командир стреляет мимо.       — Приказ выполнен, сэр, — отзывается он в связь. — Уходим.       А я просто стою. Стою, наблюдая за тем, как еще двое обматываются тросами. Стою, пока их подтягивают в небо. Стою, пока двери захлопываются. Стою и смотрю, как наш последний шанс машет нам лопастями на прощание.       Вместе с потоками ветра в голову влетает мысль: мы покойники.       Официально.