Почему?

      Как же одиноко и холодно. Холодно не физически, хотя и физически тоже. Кажется, я скоро заболею. Ноги начинают мерзнуть даже под одеялом такое мерзкое чувство, невозможно согреться. Кажется, меня знобит скоро поднимется температура, заболит голова и я не смогу уснуть. Надеюсь, мой температурный бред будет включать Кира, я так хочу снова почувствовать его присутствие хотя бы на миг. А если я сдохну как долго мой труп будет валяться никому не нужный?       Кир… Кир скорее всего узнает из интернета, когда будет официальное заявление, когда на моей страничке появится свечка и надпись «Похуй», ладно скорее всего появится надпись «Помним, любим, скорбим», а в комментариях будет «Как жалко такой молодой» и «Похуй» от Кира. А если правда задуматься, что бы он написал под таким постом обо мне «Акума был моим другом» или нет, нет обращение Акума как-то странно под постом про смерть «Сережа был моим близким человеком» – когда мы обнимались он всегда шептал именно Сережа, если так подумать он всегда разграничал обращения: Акума в дискорде и перед камерами, а Сережа в жизни, когда он рядом, когда это что-то личное… Теперь я для него всегда Акума. «Сережа был моим близким человеком. Мне очень больно. Мне, кажется, что он все еще рядом, что он все еще живой, я скучаю по тебе, Серег<3 ». Думаю, по правилам приличия и по традициям он должен бы написать что-то такое. Вопрос было бы ему также больно как мне, ведь меня больше нет рядом и никогда не будет. Вопрос почувствовал бы он хоть что-то, хотя бы сожаление как за голодающих детей в Африке, на которых всем похуй? Не знаю.       Мама вспомнит обо мне в пятницу, когда я ей не позвоню чтобы сказать, что я еще жив, и она не посмеется с того какой я страдалец и, как всегда, не скажет: «Когда ты жил со своим дружком у тебя голос был веселее, выглядел ты лучше, стал тощий как скелет, ты там ешь хотя бы?». Плюс минус неделя на обнаружение. Мамино грустное лицо. Похороны. Я ее так люблю, я не хочу умирать потому, что я не хочу, чтобы ей было грустно. Иногда хочется просто сдаться и умереть, я думаю, что на той стороне такой же мир грез как в нашей общей с Киром квартире. Я готов, я хочу туда, но я не буду совершать активных действий, чтобы там оказаться, но, если уж судьба… Маму жалко, чат тоже будет расстроен. Мама не заслужила всего этого. Она хорошая она воспитывала, терпела меня дебила, она звонит мне, она любит меня, она волнуется обо мне. Интересно любила бы она меня так же если бы знала, что ее сынулька пидор, что он мечтает о счастливой жизни с другим мужиком, что он страдает по парню как тринадцатилетняя девочка по однокласснику, что он напридумывал себе «трогательное поглаживание тыльной стороны ладони», заботу, семью, поездки на море. Блядь мне даже снился секс с ним…, и я проснулся в мокрых трусах. Если бы она узнала, что бы она сказала «Мерзость» или «Ты позор семьи» или «Я принимаю тебя, но про секс было лишние» – хах. А то она прям не догадывается голос у меня значит был веселее, когда я жил с моим дружком. Интересно, а Кир догадывался о моей привязанности, сложно было не заметить, но он тоже меня трогал, обнимал, успокаивал, он тоже привязался? Пффф, бред если бы рядом была Рей он бы обнимал ее, если бы рядом был кто угодно он бы обнимал бы его. Может быть он просто тактильный, но он ненавидит людей…Опасная мысль сейчас еще напридумываю себе, что он меня любит, что так же скучает.       Соседи начали бы замечать запах от моего трупа на третий день. Пока бы разобрались откуда этот запах идет. Итого 4 дня. Ура, наконец-то, мой труп обнаружили соседи. Боже какое я одинокое чмо.       Стало совсем холодно, начало трясти, температура высокая до градусника я уже не дойду. Будет смешно если я реально сдохну.       – Кир…Кир принеси водички. ***       – Кир…Кир принеси водички.       – Да, ща, – прохладная ладонь Кира опустилась на лоб, – Блядь, ты пиздец какой горячий. Сейчас, сейчас подожди минутку.       – Сереж, выпей таблетку, пожалуйста, блядь как у тебя руки трясутся. Сейчас станет легче, – рука в татуировках мягко, гладит спину, – да блядь не кутайся температура и так высокая.       – Кир, мне так холодно, – голос совсем хриплый, – Кир, мне плохо я умру?       – Конечно, ты не умрешь, глупый, отдай одеяло, я понимаю, что холодно, но так надо. – теплые руки забирают одеяло.       – Шшшш, тише, тише все хорошо, можешь меня обнять.       Темнота и руки, руки, руки, эти заботливые, трепетные руки. Эта речь, сбивчивая, кажется, он волнуется. Он заботится обо мне.       Открываю глаза. Белые стены нашей квартиры во Львове. Я опять во сне. Я помню этот день, я заболел, а Кир заботился обо мне, как будто я снова маленький мальчик. Чувствую тяжесть ладони на животе, ебать, неужели я тогда лежал в его объятьях как маленькая ложечка. Ворочаюсь на простынях, переворачиваюсь, смотрю на его лицо, синяки под глазами, он жмет меня ближе, хах защищает, он устал за эту ночь. Я помню, как мне было хуево, он, наверное, почти не спал, только бегал на кухню и назад, только старался чтобы мне стало лучше. Обнимаю крепче ребра к ребрам, Кир сплетает наши ноги, я блядь буквально чувствую каждый его вдох, каждое движение, не надо его будить он устал, он устал из-за меня, но так хочется заправить красную половину волос за ухо, разгладить морщинку между бровей, провести большим пальцем по носу с горбинкой, погладить щеку, поцеловать губы… Стоп, блядь, нельзя.       – Кир, я тебя люблю, – еле слышно шепчу чтобы не разбудить, – спасибо тебе за все, спасибо, просто спасибо, что ты существуешь, спасибо что ты рядом, блядь сейчас расплачусь, – слезы стоят в глазах, в горле болезненный комок, который я сука не могу сглотнуть, – как же я тебя люблю, как бы я хотел, чтобы ты это знал, я так беспомощно влюблен…       – Я знаю       *** Открываю глаза. Во рту сухо. Болит голова. Раздражающий звук звонка в дискорде.