Пленённый тобою: Недосказанное

По старому телевизору шла какая-то мелодрама из восьмидесятых. Конец фильма. Двое людей стояли на балконе, слабо играла музыка, доносившаяся из помещения. Они смотрели друг на друга с большой любовью, и им больше ничего в этой жизни не надо было. Только они вдвоём. Девятилетний Мамору поджимал к груди ножки, внимательно слушая каждое слово, вглядываясь в каждый кадр и с трепетом ожидая заветных слов. И когда двое признались друг другу в чувствах — на сердце стало легче. Мальчик вдохнул и медленно, удовлетворённо выдохнул, выключая телевизор. — Опять смотришь ящик среди ночи? — послышался за дверью злой мужской голос, и мальчик тут же схватился за первую попавшуюся книгу, которая немного торчала из стоящего рядом шкафа, и встал ровно. Когда в комнату зашёл дядя, взгляд сам собой упёрся в пол. — Я читал. Удар крепкой руки пришёлся в ухо. Мамору шатнуло так, что он чуть не упал, роняя книжку и сразу же прикладывая руку к месту, куда ударили. Он стиснул зубы. — Обманщик, я же всё слышал! Ты постоянно врёшь! Вот ни дня не может пройти без твоей лжи! — Мужчина поднял книгу, фыркая. — Хочешь сказать, ты читал это? В глаза мне смотри! Мальчик злобно смотрел исподлобья. Смотрел в чужие глаза сквозь падающую светлую чёлку. — Я кого спрашиваю?! — замахнулся мужчина книгой. — Да, читал! — рявкнул Мамору в ответ и зажмурил глаза. Но ударили не книгой. Дядя пнул сбоку, заставляя потерять равновесие и упасть. — Сукин сын, и снова врёшь! Думаешь, я поверю, что ты читал про строение военных авианосцев? — Книжку бросили рядышком. — Иди спать. Если хоть скрип услышу — будешь всю ночь на улице стоять! Когда дядя оказался в дверях, Мамору не удержался: — Да тут каждая половица скрипит! Весь дом разваливается! Невозможно не скрипеть! В глазах родного дяди читалась только ненависть. Его корёжило от злости каждый раз, когда он слышал детский голос. Он хотел вновь зайти в комнату и показать щенку, что не стоит лаять на хозяина, но зазвонил телефон. И мужчина ушёл, ругаясь себе под нос. Мамору усмехнулся. «Вонючий козёл». Он утёр нос, потому что было больно, а слёзы он сдерживал как мог, из-за чего незначительное их количество текло в нос. Странное чувство — жить и знать, что тебя любила только мама. Мама, которая умерла уже давно. И что в твоей жизни больше нет людей, которым ты был важен и нужен. Мамору был совсем маленьким, когда его родители разбились на машине. Для него это было не тем событием, о котором он мог бы вспоминать, вздыхая и проливая слёзы, — а тем, что уже случилось — неизменным фактом и частью его жизни. И кто знает, какой сложилась бы эта самая жизнь, если бы мама была рядом. В доме не было никаких её вещей. Не было одежды, украшений, каких-то бытовых предметов вроде фена для волос или расчёски. Мамору не застал этого, но как только она умерла — старший брат выбросил всё, что мог. Всё, что принадлежало его сестре и её мужу, которых он безбожно ненавидел. Он бы «выбросил» и племянника, если бы мог. Если бы не внезапное завещание, которое окружило ребёнка щитом от злобного дядюшки. Но щит не защищал от чужих рук, ног, злого крика и ненависти, что лилась через край. Мама смотрела на своего белокурого сына только через старые фотографии. И каждый вечер мальчишка вздыхал, разглядывая её прекрасную фигуру. Наверняка она была ангелом во плоти. Он почти не сомневался. И даже слышал как-то по телевизору, как люди рассуждают о том, что бог забирает рано только лучших. Наверное, поэтому он её забрал. Любить своего дядю было невозможно. Любовь вообще штука странная и сложная. Но почему-то тебя заставляют почитать старших, кланяться им в ноги, до тряски уважать и любить. Но разве можно было любить агрессивного подонка? Жизнь с ним напоминала бег с препятствиями по минному полю. Это жизнью-то назвать сложно. Жизнь — она там, в частной школе, где Мамору проводил большую часть года, где у него были друзья и море позитивных эмоций. Дядя требовал беспрекословного подчинения. Глаза в пол, руки за спиной, только согласные с чужими словами кивки и молчание. Но мальчик с этим не соглашался. Он знал, что ему влетит, знал, что будет наказан, но смириться с тем, что он должен подчиняться, никак не мог. Все эти старые установки Мамору никогда не нравились. И в его маленькую голову было невозможно вбить то, что это часть культуры. Элемент идентичности. Он был готов уважать учителей или каких-то других взрослых, но только не ублюдка, который бесконечно ворчал и поливал грязью за всё на свете. И бесконечные удары не превращали мальчика в послушную тряпку, как хотел бы дядя. Стержень внутри ребёнка лишь укреплялся с каждым прожитым под одной крышей днём. Мамору быстро понял, что совсем не похож на своих друзей или одноклассников. Некоторые вещи не бросались ему в глаза, но с возрастом он начал их замечать. Мальчик не понимал, как юные омежки умиляются от фотографий котят, почему рыдают над книгами или фильмами, почему рассуждают на тему чей-то бедности или тяжёлой судьбы. Какая вообще разница, что происходит у других? Чужие эмоции очень долго оставались загадкой, а слёзы и вовсе вызывали недоумение. Мамору понимал, что чувства его очень ограничены. Об этом он догадывался и сам, об этом ему говорил школьный психолог, проводя какие-то тесты и с недоверием поглядывая на мальчика. Взрослого человека напрягали результаты и отличающееся от других детей мировоззрение. Но разве Мамору был в этом виноват? Он таким родился. И если в кого-то и можно было тыкнуть пальцем, чтобы обвинить в нестандартном мышлении, то разве что в судьбу или случайность. Но самого Мамору это никак не напрягало. Он не мог разделить чужие чувства, но быстро научился их распознавать. По большей части подобный навык развивался благодаря наблюдению за дядей и переменами его настроения, потому что никто не хочет бесконечно получать по голове или другим частям тела. Мамору никогда не жаловался. Никогда не ныл. И никогда не пытался вызвать у кого-либо жалость, демонстрируя десятки синяков, полученных дома. Да и кому нужна эта жалость? Жалость для слабаков. Она нужна, чтобы самобичевание разрывало тебя на куски. Но он подобным не страдал. Жалость ему была не нужна, и сам он её никогда не испытывал. Ни к себе, ни к другим. И даже после сильных избиений всё, что он ощущал — это жгучая ненависть и желание ответить.       

***

       — Мамору! — прокричал дядюшка снизу, после чего громко раскашлялся. Он скуривал не менее трёх пачек сигарет в день, и с каждым годом видок его становился всё хуже и хуже. Но мальчишка только злорадствовал. — Спустись немедленно! Подросток вздохнул, отложил какую-то книгу, которую читал, и вышел из комнаты, чтобы взглянуть на первый этаж. — Что тебе надо? — Следи за языком, поганец! Тц. Спускайся, будем красить твою тупую башку. — Красить? Зачем это? — Затем, что я так сказал! Бегом! Мамору стиснул зубы, а пальцами сжал перила. Вот бы убить козла и забыть о нём навсегда. Дядя — единственное тёмное пятно в жизни. Мальчишке было пофиг на остальное — на отсутствие настоящей эмпатии, жалости, доброты или чего-то ещё. Жизнь вне этого дома была практически идеальной, если не считать пары случаев в школе с омегами, а здесь — ад, который оставалось только терпеть. Он спустился, подошёл ближе и выпрямился. За последние годы мальчишка изрядно вытянулся. Активно занимался спортом, и первые результаты уже были заметны, но дядя всё ещё смотрел на подростка как на мелкого пятилетнего хулигана, который шумит и вечно что-то требует. — Идём, — начал дядя. — Я купил чёрную краску. — Чего? — Мамору усмехнулся и скрестил руки. — Я не буду краситься в чёрный. С какой стати? — С такой! Через пару дней мы с тобой поедем на семейное кладбище, почтить предков. Ты должен выглядеть нормально, а не… так. Стыд и срам. Мамору громко выдохнул и закатил глаза. — Думаешь, наши предки ненавидят меня из-за того, что я блондин? — И тебя, и твою мать, и вашего этого британца, гены которого всё нам спутали! — Нашего? Он и твой предок! — Мамору глянул недовольно, но старался дышать спокойно, несмотря на развивающуюся в душе ярость. Как же его бесила вся эта тема с кланом. Громкая фамилия, которой раньше преклонялись, была пережитком прошлого. И как бы он ни пытался изучать историю, этот её аспект его не волновал. Он не испытывал гордости за бесконечное количество могил умерших родственников, его не волновали их подвиги, награды, признание. Какой смысл поминать тех, кого давно нет рядом? Мамору и вовсе не верил ни в какой загробный мир, предков, бога или что-то такое. Зато ему было очевидно, что подобная вера — инструмент манипуляций и не более. — Я сказал тебе, что ты немедленно покрасишь свои волосы, или я побрею тебя налысо. На тебя больно смотреть! Весь в мать. Один в один. Такой же уродец, — язвительно усмехнулся дядя. — Вы все прокляты. Все, кому передались гены того ублюдка. Посмотри на меня: я чистокровный японец, а ты мутант какой-то. Наверняка ещё потом женишься на иностранке, чтобы уничтожить наш клан с концами. Мамору опустил руки, сжимая кулаки, но дядю забавляло то, что мальчик злится — что светлые брови опускаются к переносице, а в глазах горит огонь. — Мы не прокляты. Это чушь собачья! И если ты ещё хоть слово про маму скажешь, клянусь, я убью тебя. — Ярость заполняла подростковое сознание. — Ты? Меня? — дядя посмеялся, но следом немного раскашлялся. — Кишка у тебя тонка, щенок. Я ещё тебя переживу. А теперь марш в ванную! — Я сказал нет. — Живо! — Дядя сделал шаг вперёд, и Мамору интуитивно захотелось опустить голову и зажмуриться, предчувствуя удар. Но он продолжил вызывающе смотреть в глаза, хотя от волнения всё тело стало потряхивать. Дядя схватил рукой светлые волосы, заставляя нагнуться. А потом потащил за собой. Подросток сделал пару шагов, но потом вырвался из чужой хватки и оттолкнул родственника. — Оставь меня в покое, козёл! Если ты меня хоть пальцем тронешь — я больше не буду сдерживаться. Если ты не заметил, мне уже не пять лет! На мгновение мужчина увидел в глазах племянника нечто, что не мог полноценно описать. Он верил в силу почивших родственников, в силу воинов, что защищали империю и строили вокруг мир, в громкие имена, которые были в каждом учебнике истории, но в глазах мальчика он видел не их. Он видел проклятие. Чуму, что обрушилась на их некогда огромный клан. Проклятие, что погубит их. Дьявола в их рядах. — Ах ты, маленький ублюдок, угрожать мне вздумал? Да если бы не я — тебя бы вообще здесь не было! Дядя рванул первым, уверенный в том, что легко задавит пацана своим авторитетом и страхом, который вызывал все эти годы, но Мамору не дрогнул. Он позволил ударить себя, а потом ударил в ответ. Легко тягаться с тощим слабым ребёнком, куда сложнее — с пятнадцатилетним подростком, который хоть и трясся, но отступать не планировал. Потому что не собирался больше терпеть над собой издевательств. Волосы он не покрасил. Несколькими ударами он доказал дяде, что к нему лучше не подходить, потом украл у него пачку сигарет и спрятался за колодцем, чтобы от души покурить и унять бушующую внутри ярость. С тех пор дядя его не трогал. И все три следующих года, пока не скопытился от рака, держался в стороне, хотя не прекращал сыпать злобными комментариями, угрозами и прочей подобной чушью.       

***

       Двадцатипятилетний красивый парень заглянул в зеркало заднего вида и слегка улыбнулся, пшикаясь духами. На дворе — прекрасная летняя ночь. За окном машины парковка любимого клуба, из которого приглушённо доносилась музыка. Настроение просто превосходное. Да и не могло быть иначе. За последние четыре года к нему ни разу не постучались полицейские, ни разу не вызывали на допросы и никогда ни о чём не расспрашивали. Это было забавно. Несколько пропавших юношей никого не беспокоили. И Мамору в том числе. В небольшом клубе быстро нашёлся обаятельный, но одинокий омега, с которым они вышли на улицу вместе и закурили. Он был очень красивый. С изящным лицом. Прекрасным звонким голосом. И лёгким характером. — Ну и я его посылаю, ха-ха, — засмеялся юноша, прикрывая ротик пальцами, заканчивая какую-то нелепую историю, а Мамору мягко улыбнулся. — А ты можешь быть стервой, да? Так и не скажешь. — Ещё как могу! И стервой, и послушной малышкой, если надо, — приложил руку омега на грудь альфе, мурлыкая, а потом оставил поцелуй на щеке. — Дай свой телефон, всего на секунду. Юноша прикусил нижнюю губу, размышляя и разглядывая чужое лицо, слабо освещённое фонарным светом, но потом протянул. — Для чего это? — Как это? Запишу тебе свой номер, — посмеялся Мамору, но вбил несколько цифр, которые не имели ничего общего с его номером. — «Обаятельный блондин, с которым мы танцевали в клубе» — нормально? — Но телефон он не вернул, а лишь улыбнулся. Да и контакт не сохранял, а нажал на «отмену», когда омега перестал смотреть в телефон. — Мне нравится, но мы… уже прощаемся, что ли? Хорошо же было. Я бы продолжил. — Да и мне не хочется прощаться, но я устал от громкой музыки. Мамору достал ключи от машины и разблокировал двери, привлекая внимание. Омега не мог оторвать взгляда от серебряного чуда. — Но если хочешь продолжить… я живу вон там, — указал альфа рукой вперёд, где далеко-далеко в небо поднимались высоченные небоскрёбы. Его спокойный и нежный голос словно успокаивал, и мальчик снова задумался. — А давай, — резко согласился он. После танцев, после нескольких коктейлей и того, как они целовались и разговаривали, уровень доверия к Мамору был на высоте. Да и он был не первый, с кем юноша вот так легко уезжал из подобного места. Всё казалось таким понятным и прозрачным. Красивые парни ищут только красивых пассий. И омега знал, что собирает взгляды завистливых сучек, когда куда-нибудь ходил. Такие, как он, на дороге не валяются. Он первый сел в машину, когда ему открыли дверь, по-джентльменски ухаживая. Напрочь забывая о том, что телефон был всё ещё у альфы. Да и какая разница? Мамору вытащил из кармана небольшую салфетку, что прихватил в баре, встал за багажником и, пока протирал телефон от любых следов, быстро осмотрел улицу. Парковка слабо освещалась, и камер вокруг не было. А единственная, которую он видел, была направлена только на центральный вход в клуб. А они вышли с другой стороны. Протёртый телефон он просто выбросил на землю, после чего со всей силы ударил по нему ногой. Экран пошёл трещинами и немного прогнулся под тяжестью подкачанного тела. — Едем? — Он сел за руль и по обычаю мило улыбнулся. В его квартире омега быстро от него оторвался, чтобы «попудрить носик» и привести себя в порядок, запершись в ванной, а Мамору раскинулся на кровати и задумался, зачем он это делает. Надо ли ему продолжать двигаться по этому пути? Но последующая язвительная ухмылка была адресована ему самому. А почему бы и нет? Если он может, то зачем останавливаться? Ведь это приносит ему удовольствие. Доставляет радость. Наполняет жизнь хоть каким-то вкусом. И эти эмоции он не может купить ни за какие деньги. Да и разве это потеря для мира? Один, два, десять или даже сто омег, что не представляют из себя ничего ценного, важного или весомого. Их цель — проста и понятна. Чужие блага, лёгкие деньги, фоточки в социальные сети, чтобы набирать лайки и подписчиков. И этот юноша ничем не отличался от предыдущих. И от будущих. Его пустая голова искала наживы, и Мамору был готов дать её. Дать видимость, потому что, кроме как на коктейли, он тратиться ни на что не собирался. — Всё в порядке? — Он тихонько постучал по двери ванной и прислушался. Время идёт. Искусственные феромоны, что покорили омегу в клубе, развеиваются. Но вместо ответа послышался всхлип. Мамору стиснул зубы. Только этого не хватало. Чужое нытьё было здесь не к месту. Но если сука страдает какими-то проблемами, то алкоголь легко мог сместить настроение в негативную сторону, если начать задумываться о своей жалкой жизни. Через минуту юноша вышел, слабо улыбаясь, и присел на край кровати. Альфа тяжело выдохнул. — Прости, просто… — Он не мог сразу начать говорить и перевёл взгляд на комод, где в рамочках стояли несколько фотографий. — Это твоя мама? Мамору глянул туда же. На старой фотографии молодая девушка держала на руках младенца и ярко улыбалась, словно маленькое солнышко, что освещало собой тьму вокруг. Альфа подошёл и взял рамочку в руки. — Да. Но её давно нет в живых. — Мамору мягко улыбнулся и переложил фотографию в верхний ящик комода. — Так что стряслось? — Мой психолог говорит, что я мщу отцу, — внезапно начал парень, и Мамору закатил глаза с такой силой, что, казалось, сейчас увидит свой мозг. Но он постарался расслабиться и присел рядом. — Твоим образом жизни? — Да! Тц, ты сразу понял это? А я вот нет. Я просто… Он умер неделю назад. А я даже не приехал на похороны. Всю неделю бегаю по барам и клубам. — Мальчик снова всхлипнул. — Соболезную. Почему ты не поехал? — Потому что он ублюдок последний! Я его ненавижу всей душой. Он испоганил жизнь маме, испоганил жизнь мне, моему младшему брату. Юноша начал заливаться слезами сильнее. Его стало потряхивать. — Но он же умер, верно? Можно его отпустить. И свои обиды. — Мамору приобнял сбоку, прижимая к себе, и омежка выдохнул. — Психолог так же говорит. Но я не могу, я просто… я ненавижу его. Я не могу его простить. Обида заполняла чужое сознание, боль разрывала сердце. И парень продолжил изливать душу, погружаясь в травмирующее воспоминание, а Мамору не перебивал. С каждым новым словом, предложением, заключением он видел всё больше и больше сходства с тем, что прожил сам. Перед глазами всплывали давно отброшенные воспоминания о дяде-ублюдке, о бесконечных унижениях и побоях. О бесконечной ненависти, которой были пропитаны стены старого особняка. Он уже давно умер, но ненависть к нему оставалась живой по сей день и до конца дней никуда не денется. Сам Мамору никогда не собирался прощать почившего козла. И вот в комнате сидели не двое людей, встретившихся в клубе, а двое детей. И у них были похожие пути. Похожие ситуации. А чужой отец по характеру был очень близок к дяде. Мамору выдохнул, когда омежка закончил, и упёрся взглядом в пол. — Мой дядя был таким же, как твой отец. Один в один. Я до сих пор его ненавижу. Иногда мне кажется, что я слышу его кашель, когда приезжаю в наш старый дом. Словно он сидит в своём кабинете, докуривает вторую пачку сигарет, кашляет и бурчит себе под нос. И вот-вот вылетит оттуда, чтобы оттащить меня за волосы на кухню и тыкнуть в какое-нибудь пятно, брошенную мимо мусорки бумажку или ещё что-то. Он легко выходил из себя. — Правда? — жалобно посмотрел юноша на альфу и срочно потянулся его обнять. Но Мамору усмехнулся, выпрямляясь. — Больше не о чем переживать, верно? Этих людей больше нет в нашей жизни. Мы свободны. — Угу, — кивнул омежка и снова отошёл в ванную, чтобы смыть размазанную слезами тушь. Мамору задумался обо всём этом. О чужой истории и о своей жизни. Бывает и такое. На свете полно козлов. — Подвезти тебя домой? — Он скромно улыбнулся, и юноша закивал. — Прости, что всё так вышло. Я не ожидал, что меня прорвёт. Надеюсь, ты не злишься? — Конечно нет. Они снова обнялись и вышли из квартиры. Мамору был социально активным человеком, но не понимал чувства других людей. Ему это было недоступно. Но, будучи умным парнем, считывал эмоции механически. Он знал, что люди чувствуют, как реагируют, что вызывает у них шок, радость или слёзы. И для этого не надо было быть эмпатом. Было достаточно быть наблюдательным и рациональным. И чужая история не могла получить отклика в пустоте. Несмотря на схожесть, несмотря на общие проблемы, похожие обстоятельства и детские травмы. Злость и ненависть дяди не смогли сломить Мамору. Не смогли надломить внутренний стержень. Иногда мальчишка изводил его специально. Специально действовал назло, врал, что-нибудь вытворял, чтобы мужчину разрывало на части от злости. Самому Мамору это доставляло удовольствие. И пока они ехали в лифте на парковку, Мамору думал только о том, до чего же этот юноша никчёмный. Узнав в его истории себя, Мамору не почувствовал сожаления. Только презрение к чужой слабости, жалости к себе и слезам. За красивым заплаканным лицом больше ничего не было. Ничего, что имело бы вес. И несмотря на то, что омега видел в чужих глазах сочувствие и понимание — в машине он оказался не гостем, а заложником. И скоро переживания о детских побоях покажутся ему не такими уж страшными, когда настоящий ужас накроет с головой. Потому что капкан захлопнулся ещё в тот миг, когда Мамору среди всех танцующих в клубе выбрал именно его.