In Minor Keys

      Простыня становилась тяжелее, как будто впитала в себя весь груз бессилия. Элли знала — за редкой, почти непривычной пустотой, которая окутала её после пары, обязательно придёт откат. Очередная тяжесть, липкая, серая, словно кто-то привязал к ней якорь и медленно тянет ко дну. Тело словно тонуло в этом давлении, каждый вдох становился тяжелее, а мысли путались, не давая покоя. В темноте комнаты слышался лишь собственный тихий, прерывистый вздох, в котором — тоска, страх, отчаяние — и не было ни одного выхода, кроме как ждать, или…       Приподнимается и берёт в руки телефон. Ладонь немного дрожит. Экран вспыхивает, освещая тусклым светом застывшее лицо. Пальцы механически листают контакты — быстро, будто иначе можно передумать. Остановка. Контакт без имени. Просто номер. Она знает, кто это. Точнее — помнит, как всё случилось. И этого достаточно.       Пауза. Экран тускнеет, потом снова загорается. Ладони становятся влажными. Нажимает на вызов. Один гудок. Второй.       — Привет, — голос в трубке обволакивает, мягкий, тягучий, как будто девушка только и ждала, когда Элли наберёт. — Скучала.       Элли ухмыляется, будто слышит слова, которые могли принадлежать паре, что давно делит общие утра и вечера, а не просто однажды пересеклась в ночи.       — Предложение ещё актуально? — голос звучит глухо, без эмоций.       На том конце раздаётся тихий смешок — сладкий, густой, как сироп, с явной ноткой флирта и Элли закатывает глаза, ощущая, как этот приторный тон режет внутри.       — Всегда.       — Чудно, — отрезает она, ровно и резко. — но без отборной выпивки не впущу.       На самом деле Элли похуй, что там пить и кого трахать — ей просто нужно, чтобы сейчас это вставило по самое не хочу, чтобы хоть на вечер, хоть на минуту хоть что-то вернуло покой в эту разбитую голову.       — Ммм… как скажешь, — тянет та лениво, уверенно, будто всё идёт по давно выученному сценарию, заставляя Уильямс лишь хмыкнуть резко отключая вызов.       Телефон с тихим гулом падает в подушки. Она тяжело выдыхает, ладонью проводит по лицу, в этом жесте — отчаяние и тихая надежда, что хоть что-то сейчас сможет унять внутренний шум.       Неохотно встаёт с постели, каждое движение даётся с трудом — тело словно свинцом налито, голова тяжелеет, давит изнутри. Она могла бы остаться в этом тихом оцепенении, но каким-то слабым порывом силы заставляет себя пошевелиться. Через сопротивление и усталость медленно заправляет простыню — словно пытается собрать разбросанные мысли, хоть немного упорядочить хаос вокруг.              Тетради и гитара ложатся на место без особой заботы, движения механичны, лишены привычной живости. В зеркало не смотрит — не хочется встречаться с собственным отражением, с этим измученным, пустым взглядом. Единственный жест — пшик дезодоранта, едва ощутимый ритуал.       Ожидание тянется слишком долго — вязкое, медленное, как густая смола, что прилипает ко всему живому. Прошло вроде немного, но Элли уже вымоталась до предела, как после трёх суток без сна. Пространство сжалось, сжалось до этих четырёх стен, до телефона в её руке, до тупого, размеренного звука шагов за дверью. В голове глухо бьётся мысль: лучше бы она просто пошла и нажралась где-нибудь в баре. Без приглашений, без ожиданий, без всей этой показательной уборки, без этой липкой тишины. Заснула бы где-то между диванами, уткнувшись лицом в чужую куртку. Или прямо на барной стойке, на холодном дереве, с переломанной сигаретой в руке — чтобы никто не трогал, не прожигал взглядом, будто рентгеном, проникая до самой дряни внутри. Просто растворилась бы в шуме, в грязи, в бессмысленных прикосновениях.       Элли ненавидит в себе эту привычку — заглушать тяжелые мысли алкоголем и сексом, но это прилипло к ней, как наркотик к наркоману, глубокая зависимость, которую не победить простым желанием. Только так она может хоть немного расслабиться, только так — отречься от реальности, которая тянет вниз и не оставляет шансов на передышку. И в этом — её слабость и единственная защита одновременно.       Она откидывается назад, распластывается на кровати, глядя в пустоту. Взгляд скользит по трещине у угла — тонкой, как спасательный круг, за который можно хоть как-то зацепиться. Мысли гудят где-то на расстоянии, словно звук пришёл издалека, не сразу доходя до сознания. Всё тело ватное, замедленное. В какой-то момент ей кажется, что она начала засыпать с открытыми глазами.       И вдруг — звук.       Короткий, глухой стук в дверь.       Один.       Второй.       Подскакивает, словно током ударило. Легко поправляет рубашку, будто пытаясь вернуть себе контроль над телом. Глазами ловит время на часах — и понимает, что ждала незнакомку час. Внутри, где-то под слоем усталости и тревоги, прорывается тихое: «Ну наконец-то».       Элли осторожно идёт к двери, поворачивает замок и открывает. Там — она. В коротком красном платье, ярком и вызывающем. Цвет словно пылает, особенно на фоне свободно ниспадающих каскадом волос. Наверное, любимый.       Незнакомка улыбается игриво, чуть прикусывая губу, будто точно знает, как вывести ту из равновесия. В руках у неё две бутылки виски — тяжёлые, стекло звенит приглушённо, словно бросая вызов.       — Ну что, — мягко протягивает она, — пропустишь?       Элли натягивает лёгкую ухмылку — ту самую, какой от неё обычно ждут. А внутри — едва сдерживаемое: «Пиздец…» Будто кто-то ударил под дых, только вместо боли — странное, острое смешение удивления и напряжённого ожидания.       Медленно, почти на автомате делает шаг назад, затем ещё один — впуская гостью внутрь. Захлопывает дверь чуть сильнее, чем нужно и замирает.       Та не теряет ни секунды. Проходит мимо с той самой уверенностью, которая звучала в её голосе: легко, дерзко, будто она тут главная, будто это её территория. Скользит взглядом по комнате, с каким-то ленивым презрением и тонким, почти хищным любопытством. Садится на край кровати. Кладёт бутылки на тумбочку — спокойно, намеренно.       Вторая за день, кто ведёт себя так, будто это её территория.       Тонкое тело слегка выгибается, руки откинуты назад, опираясь о матрас. Пальцы раскинуты небрежно, но в каждом изгибе — намерение. Вся поза — вызов. Расслабленный, наглый, сексуальный. Словно изучает. Словно ждет, что Уильямс заглотнёт наживку.       Элли наблюдает. Как будто что-то неуловимое пронизывает воздух между ними. Чуть сужает глаза — неожиданно, почти машинально и ухмыляется. Полуулыбка, без тепла. Скорее — смесь удивления с признанием. Без слов становится ясно: эта алая принцесса — не из тех, кто любит оттягивать удовольствие. И что-то в этом кажется почти жалким — вот так, без слов, без игры, просто тела, просто ночь, просто две одинаково пустые усталости, нашедшие друг в друге временное забвение.       И Уильямс тянет. Не к девушке. К ощущению. К этой хищной прямоте. К возможности не быть собой, хотя бы на пару часов.       Подходит к тумбочке, достаёт из ящика два старых стакана. Те самые, что валяются тут с прошлого месяца. Наливает сначала ей. Потом себе. Движения точные, почти машинальные.       — На, — коротко. Почти глухо.       Пальцы встречаются — коротко, почти нарочно. И Элли улавливает это. Намёк. Приглашение. Может, даже вызов. Та играется. Проверяет границы. Элли не вздрагивает. Только чуть криво усмехается — про себя. В этом жесте нет ничего неожиданного. Скорее, забавно. Предсказуемо. Но, чёрт возьми, работает. Кажется, эта наглая лёгкость действительно сдвигает фокус. Смещает акценты. Приглушает шум в голове, подменяет одно напряжение другим. В ней что-то расслабляется.       — Ты всегда такая услужливая? — хмыкает незнакомка, не отводя взгляда.       Она пьёт медленно, как в кино. Глоток — будто сцена. И Элли ловит себя на том, что замирает. Смотрит, как виски касается губ, как те сомкнулись, как горло дернулось в плавном движении.       Блядь.       Как можно быть такой?       Такой дерзкой. Спокойной. В своей тарелке — в её комнате.       Будто не пришла, а вернулась.       А Элли всё ещё держится за какие-то остатки равновесия. Только недавно дышала пустотой. Только недавно по телу разливался знакомый холод: то самое состояние, когда даже воздух вокруг — чужой.       И она пьёт. Почти резко. Почти грубо. Глоток — как попытка заглушить. Глотка горит. Вот зараза. Виски — качественный, как наказано. Принесла не просто бутылку — принесла вечер, который может разнести всё к чёрту.       — Нет, — выдыхает. Голос чуть срывается, но она не даёт себе дрогнуть. — Только если заслужили.       Уголок губ у девушки медленно поднимается. Улыбка — как наждачка. Ленивая. Опасная. И голос становится ниже, теплее, будто укутывает.       — А я заслужила?       Элли молчит. Просто смотрит. И с каждым взглядом — будто примеряет: и кто из нас двоих сгорит первой?       Второй глоток — чуть медленнее. На губах ухмылка. Ленивая. Опасная. И чуть-чуть — уставшая.       — Не знаю, — произносит тихо, но уверенно. — Пока в процессе.       И в этом голосе — не только игра. Там всё: усталость, которой некуда деться, желание забыться, и это глухое: не лезь глубже, просто продолжай играть.       Она будто читает мысли.       Медленно — как в затяжном кадре — закидывает ногу на ногу. Плавно, непринуждённо, почти мимоходом. Это намерение, уверенность, которой та пользуется, как оружием. Платье поднимается выше. Тонкая ткань ложится по телу, как вода, впивается в бёдра.                    Пальцы чуть крепче сжимают стакан, как будто только это держит её в настоящем моменте. Краем взгляда улавливает как та снова меняет позу. Легко. Ловко. Лениво. Будто ей всё это в кайф. Будто ей действительно нравится быть здесь, в этой комнате, в этом напряжении. Знает, на что Элли смотрит. И специально делает это медленно.       Платье ещё выше. Бёдра как на витрине. Ступня делает дугу в воздухе, будто танцует под музыку, которую слышит только она. Всё в ней — сплошное «смотри». Сплошное «а ты чего хочешь?». Элли пьёт ещё. Виски расползается внутри горячим светом, путается с дыханием.       Чего она хочет? Забвения. И, кажется, оно наконец начинает подкрадываться. Взгляд яснее, в нём вспыхивает едва заметный огонёк, а на губах появляется улыбка — не натянутая, а настоящая, хоть и тихая. Голова кружится, но не от усталости — от ощущения, что вот оно, то, чего она так ждала.       Встаёт, не спеша, делает пару шагов прямо к незнакомке. Та поднимает глаза — ожидающие, уже тёплые. Элли не говорит ни слова. Просто наклоняется и мягко впивается в её губы. Не резко, не страстно — точно и аккуратно, чтобы почувствовать вкус алкоголя и что-то большее, спрятанное между ними. Что-то ленивое, тягучее, как мёд на губах. Плавное, немного растерянное — не как в кино, без пафоса, без надрыва, но с таким намерением, что Элли почти теряет хватку.       Она чувствует, как та под ней тает — как подаётся ближе, кладёт ладонь Элли на бедро, будто приглашая — «останься». И это работает. Почти.       Элли рвёт поцелуй первой. Медленно. Улыбается уголком губ — чуть насмешливо, даже невинно. Как будто даёт понять: я вижу, во что ты играешь. И я тоже умею. Виски жжёт под кожей. Голова кружится.       Если бы она была чуть более сентиментальной — возможно, себя бы возненавидела за то, как ловко пользуется ими, как выжимает из каждой встречи только нужное: тепло, забытьё, возбуждение — и выбрасывает. Но нет. Элли уже давно убедила себя: им тоже это нужно. Они не приходят за нежностью. Им плевать, что у неё внутри. Им нужен секс. Хороший, яркий, быстрый. И Элли знает, как это дать. Она в этом почти профи. Ни одна не уходила разочарованной. Даже та, что с надрывом в голосе говорила, что никогда не кончала, — с Элли всё было иначе. Потому что дело не в теле. Не в технике. Элли знала, как касаться. Как говорить. Как смотреть. Знала, что сказать в нужный момент, чтобы в груди у девушки сжималось, чтобы та чувствовала себя красивой. Желанной. Особенной. Умела чувствовать других. Умела прикасаться так, что тела выгибались, пальцы сжимались в простынях, дыхание сбивалось.       Ей нравилось это. Нравилось ощущение власти — не грубой, не нарочитой, а той, что проникает под кожу. Когда её ждали. Когда дрожали от её прикосновений. Потому что тогда она была нужной. Не по-настоящему — может быть. Но хоть на вечер. На одну ночь. Когда-то давно она искала другое. Тепло. Понимание. Принятие. Когда-то она хотела, чтобы в ней что-то разглядели. Чтобы увидели — не тело, не образ, не игру. А её. Но времена изменились. Элли изменилась.       Теперь в ней не осталось ни стремления быть понятой, ни желания быть спасённой. Секс — как средство. Чтобы забыться. Чтобы не думать. Чтобы раствориться в чьём-то теле, отключить голову и сосредоточиться на единственном: на том, как сделать ей хорошо.       Отходит. Садится на диван, откидываясь спиной на подушку, закидывает руку на спинку, голова чуть запрокинута — как после долгого дня. Но взгляд всё ещё цепкий. Всё ещё держит.       Та не идёт сразу — будто берёт паузу, выжидает, но в итоге пересаживается ближе. Складывает ногу на ногу, движение небрежное, но в этом — контроль, желание быть замеченной. Она тянется к бутылке и аккуратно подливает Элли коньяк. Струя янтарной жидкости мерцает в полумраке, тихо плещется в стакане. Уильямс скользит взглядом по тонкому запястью, которое чуть дрожит. Почти незаметно. Но она это улавливает. Поцелуй явно задел. Она пульсирует этим желанием — от губ до кончиков пальцев. Элли чувствует это. Видит. Почти слышит — в дыхании, в том, как напрягается колено, как будто ей тяжело сидеть спокойно. И это даёт странное, тихое удовлетворение. Не злобное — нет. Просто… знание. Знание, что всё ещё работает.       Берёт стакан, не торопясь делает глоток. Горло обжигает, но Уильямс не морщится. Только скользит взглядом по лицу девушки. Та чуть улыбается, как будто хочет что-то сказать — или ждёт, что заговорит Элли. Но та молчит. В этом молчании — всё. Тяга. Интерес.       Элли расплывается в ухмылке — не наглой, не демонстративной. Просто тихая отметка того, что она чувствует, знает, предвкушает. Наклоняется ближе. Не спеша. Словно проверяет реакцию, словно дразнит — но не взглядом, не словами, а телом. Теплом дыхания. Линией плеча.       Вдыхает. Сладкий, узнаваемый аромат — тот самый, что остался у неё на подушке. На пальцах. Во вчерашнем вечере.       — Нравится, как пахнешь, — шепчет она низко. Так, что воздух колышет кожу у шеи.       — Спасибо… — почти не звук, почти выдох. Голос срывается — в нём нет уверенности, только пульсирующее волнение.       И тогда Элли опускается ниже. Губы — к шее. К основанию уха. Ниже — к ключицам, под тонкую ткань. Поцелуи не ласковые. Не аккуратные. Они жадные. Грубые. Медленные. Каждый — с нажимом, с тихим стоном жара внутри. Та не отталкивает. Не напрягается. Наоборот — закидывает голову, поддаётся, дышит глубже, будто сдерживается из последних сил. Её пальцы тянутся к Элли — находят шею, сжимают. Не сильно. Но с намерением. И всё начинает гореть. Кожа — под ладонями. Воздух — между ними. Комната — будто смазалась, исчезла. Остались только тела, дыхание, дрожь. И момент — настолько насыщенный, что Элли едва сдерживает себя. Не потому что не хочет — а потому что слишком хочет.       Бах и Уильямс словно сносит башню — голова кружится, кровь пульсирует в висках, а всё вокруг превращается в один горячий поток ощущений. Она откладывает стакан с виски на пол и резко хватает девушку за талию, переворачивая на спину уверенно укладывая под себя. Движение — хищное, чёткое, будто она знала, что сделает это с самого начала. Та едва успевает выдохнуть — удивлённо, но с восторгом. В её взгляде нет страха. Только жар и предвкушение.       Красная ткань кажется чужеродным грузом — слишком плотным, слишком ярким для этого момента, словно последний барьер между ней и бездной. Она медленно задирает край, пальцы цепляются и кожа обнажается, горячая и живая, будто сама требует прикосновений.       Девушка тихо выдыхает сквозь зубы, руки рвутся к рубашке Элли, пытаясь её снять, но Уильямс легко отдергивает руку, играючи улыбаясь: «Нет, милая». Их движения превращаются в танец — неторопливый, выверенный, с каждым шагом всё сильнее нарастающее напряжение. Пьяная нежность смешивается с хищной грубостью.       Элли впивается зубами в внутреннюю сторону бедра, оставляя на коже след — едва заметный, но острый, как вызов. Девушка вскрикивает — это не боль, а то, что ей нужно. Виски ещё тёплый в груди, горло саднит, но Элли в этом моменте трезва, как никогда — не головой, а телом. Всё остальное будто замерло, растворилось в жаре и прикосновениях. Есть только кожа, огонь и пальцы, что хватаются, царапают, тянут ближе, не давая ни на секунду отпустить.       Губы вновь поднимаются вверх — по животу, к груди, к шее, и вот уже снова к губам. Она целует глубже, дольше, будто стараясь заглотить каждое дыхание напротив. Чувствует, как всё вокруг сжимается, дрожит, вибрирует в ответ. Элли осторожно проводит пальцем по ключице — медленно, будто рисуя невидимую картину. Затем губы вновь касаются этого места — горячо, почти с одержимостью. В ушах глухо бьётся сердце, тело напрягается до предела. Возбуждение поднимается, словно шторм изнутри. В этом танце нет слов, нет чувств — только чистый инстинкт и забвение.       Платье теперь почти полностью опущено, открывая упругое тело под Элли. Она не разглядывает — сейчас не время для созерцания. Губы находят сосок, обводят его языком, впиваются чуть сильнее, ловя короткий, сдавленный стон. Рука девушки ныряет в волосы Элли, сжимает их, и та не отступает — напротив, впитывает этот отклик, словно топливо, разжигающее огонь внутри. Чувствует как тело под ней дрожит. Одной рукой осторожно тянется, засовывает пальцы внутрь трусиков, убеждаясь, что всё как надо, мокрая, слишком. Ухмылка — короткая, грязная, с нажимом — не покидает губ. Она не сбавляет темпа, опускаясь ниже.       Колени незнакомки раздвигаются сами, вырываясь из-под контроля. Она выдыхает прерывисто, будто боится задохнуться. Элли снимает с себя ненавистную рубашку — не из-за необходимости, а потому что жар невыносим.       Пальцы теперь внутри. Не сразу, не резко — а с тягучим, почти мучительным нажимом. Девушка под ней дёргается, резко хватается за подушку, сжимает, пытается заглушить стоны, не дать им вырваться наружу, но они всё равно просачиваются — рваные, искренние. Элли продолжает, не меняя темпа. Взгляд — хищный, расфокусированный, волосы липнут ко лбу, к щекам. Она вся влажная — изнутри, снаружи, в теле, в голове. Каждое движение — будто выверено. Элли знает, когда замереть, когда надавить, когда войти глубже. Она не смотрит — чувствует. Как всё сжимается вокруг её пальцев. Как дрожит бёдрами. Как зовёт, не говоря ни слова. И ей это нравится. До дрожи, до подташнивания. Это то, ради чего всё. Ради этого беззащитного жара, этой уязвимой зависимости. Ради того, как тело под ней становится полностью её — отдаётся, подчиняется, тает.       Когда всё нарастает до предела — дыхание сбивается, стоны становятся громкими, движения — хаотичными, Элли чуть ускоряется. На долю. Почти незаметно. Но этого хватает.       Оргазм — быстрый, дерганый. Почти как спазм. Девушка выгибается под ней, судорожно хватает воздух, прикусывает губу, будто боится заорать. Элли просто смотрит. Спокойно. Почти равнодушно. Втирает остатки влаги о внутреннюю сторону бедра — грязно, намеренно, до мурашек. Потом откидывается назад, тянется к бутылке, хватает её с пола.       Глоток — крепкий, злой. Алкоголь снова прокатывается по венам, как яд, как плеть. Комната тяжело дышит — потом, духами, разогретой кожей и чем-то ещё, неуловимым. Влажным. Вымотанным. Честным.       Элли прикрывает глаза. Чувствует, как всё внутри — сдвинулось. Как будто что-то прорвало. Как будто всё, что копилось — разом вылилось. На пальцы. На язык. На это тело под ней. Как и хотела, теперь не чувствует ничего, кроме тупого, тягучего удовлетворения. Грязного. Животного. Без прикрас. Но настоящего. Ни мыслей о конкурсе, ни чувства вины за вечер, ни Кэт. Ни единого «а что теперь?» — всё вытеснено телом, запахами, тяжестью дыхания. Под ней — тёплое, мокрое тело. Спокойное. Слабое. С выдохом, похожим на тишину. Никаких слов. Только жар и кожа. Только кто-то — без имени, без прошлого. Всё по плану.       Медленно тянется за сигаретой, щёлкает зажигалкой. Первая затяжка — как будто в лёгкие заливают что-то густое и тяжёлое. Девушка рядом тихо переворачивается на бок, поджимает колени, не открывает глаз. Даже дыхание становится ровнее — будто ничего не было. Элли скользит взглядом по линии позвоночника, по острым лопаткам, ухмыляется криво. Пепел падает на пол. Часы на стене тикают слишком громко. Она пьёт ещё, не разбавляя вкус ничем. Челюсть чуть сводит, горло режет. И в этой жёсткости есть успокоение. Всё снова под контролем.       С улицы доносится чей-то смех — резкий, чужой. Элли прикрывает окно. Не потому, что холодно — просто не хочет, чтобы запах здесь смешивался с чем-то извне.       В комнате всё застыло. Даже время, кажется, стало гуще.

***

      И утро приходит без стука — серое, вялое, с тонким запахом несвежего воздуха. Солнце где-то за облаками, но свет всё равно просачивается сквозь щели в шторах и бьёт прямо в лицо. Элли медленно садится на край кровати, каждое движение причиняет боль, как будто внутри бьётся маленький молот. В горле пересохло, вкус горького табака и виски от вчерашнего вечера не исчезает.       Она бросает взгляд вокруг — комната выглядит словно после бури. На полу бельё, на стуле помятое платье, рядом пустые бутылки, на прикроватной тумбочке — пепельница с горой потушенных сигарет и затянутых окурков. Пыль и влажный запах пота и дешёвого парфюма висит в воздухе. Осторожно пытается встать, но тело отказывается слушаться — ноги будто ватные, а голова кружится так, что хочется снова лечь и забыться.       Телефон в руке звонко звякает уведомлениями — пропущенные звонки, напоминания, сообщения от преподавателей. Она проспала. Взгляд падает на девушку, что всё ещё спит, не замечая хаоса вокруг. Элли ненавидит эту спокойную беззаботность.       Встает пошатываясь и крепко держась за голову, словно пытаясь удержать в ней разбегающиеся мысли. Каждый шаг — как по минному полю. Идет к ванной, стараясь не споткнуться.       Взгляды на отражение в зеркале не вызывают ничего, кроме раздражения — бледное лицо с тёмными кругами под глазами и волосы, растрёпанные, словно после бури. Быстро умывается холодной водой, стараясь смыть с себя вчерашний кошмар. Зубная паста жжёт, дыхание кажется тяжёлым и мутным, но хоть что-то начинает приходить в норму.       Она ловит себя на мысли, что сейчас нужно выглядеть нормально, а не как выжатая тряпка с крепким похмельем. Быстрые движения — расчёска, одежда, взятая наспех, чтобы хоть как-то соответствовать обычному ритму жизни. Элли смотрит в зеркало ещё раз — и почти не узнаёт себя.       «Да. Пиздец»       Выходит из ванной, оглядывает комнату и берёт с края кровати гитару — лёгкое ощущение знакомого под пальцами немного стабилизирует её внутри. Из кармана старых, поношенных джинс достаёт сотню баксов, аккуратно кладёт на тумбочку и быстрым почерком дописывает к купюре: «Это за виски. И захлопни дверь, когда будешь уходить.»       На губах появляется лёгкая ухмылка — немного ироничная, немного усталая. Она выдыхает и медленно выходит из комнаты. В голове пустота, тело просит только одного — лечь обратно, закрыть глаза и забыться ещё хоть на час. Вчера она пыталась убежать от собственных мыслей, но, кажется, перестаралась. Однако то напряжение, что было с Кэт, теперь не кажется таким страшным. Оно словно отступило, оставив после себя лишь лёгкий холодок в душе.       Идёт по полупустому коридору, прохладный свет от потолочных ламп освещает стены. В пальцах — телефон. Элли открывает экран, листает уведомления. Среди всех сообщений — ни одного от Кэт. Но, впрочем, не скажешь, что она надеялась.              Почти доходит до двери в аудиторию. Внизу уже слышен приглушённый шум — голоса, шаги, щёлканье клавиш. Элли чувствует, как через секунду придётся делать вид, что ей не плевать, что она здесь, что она вовлечена.       Под носом еле уловимый запах дешёвого освежителя воздуха — резкий и искусственный, как напоминание, что жизнь не всегда пахнет по-настоящему. В голове всё ещё гудит, будто барабанит ритм, который она не в силах заглушить. Ей хочется курить. Не просто хочется — тянет, ломает изнутри, словно это единственное, что может хоть немного успокоить этот внутренний шторм.       Элли замирает на месте, глаза падают на дверь и вывеску над ней — сухой, безликий указатель: «Аудитория 15. Теория музыки»              И в мыслях мелькает одно простое: а похуй.       Без лишних колебаний она разворачивается и идёт к балкону, где холодный воздух и редкие звуки города обещают хотя бы минутное облегчение.       На улице холоднее, чем она ожидала, но приятно. Сбегает с губ лёгкий пар, смешанный с запахом города. Она достаёт сигарету из пачки, прикуривает и делает долгую, глубокую тягу. Никотин будто проникает в вены, впитывается в кровь, смешивается с остатками виски, что ещё пульсирует в жилах с вчерашним возбуждением и с изматывающей усталостью. Всё немного стирается, растворяется.       Смотрит вниз — машины медленно ползут по дороге, фары лениво скользят по мокрому асфальту, отражаясь рваными полосами света. Вдалеке — чей-то крик с парковки, глухой гудок, обрывки смеха, которые город тут же перемалывает в свой вечный шум. Там, внизу, жизнь течёт без остановки, как будто её невозможно прижать на паузу. А здесь — тишина. Только её ровное, чуть тёплое дыхание, и тонкие струйки дыма, плавно клубящиеся и исчезающие в холодном, пахнущем металлом и сыростью воздухе.       И вдруг — лёгкое касание к плечу. Неожиданное, мягкое, будто кто-то специально не хочет напугать. Элли слегка вздрагивает и медленно оборачивается.       Джесси.       Стоит рядом, улыбаясь чуть вбок — той самой улыбкой, которая одновременно извиняется за то, что просто существует, и тихо напоминает, что всё ещё рядом. В руках бумажный стакан с кофе, пар от которого едва заметно клубится вокруг. Глаза внимательно скользят по её лицу, по сигарете, которая всё ещё дрожит в пальцах.       — Ты не на паре? — хрипло спрашивает Элли, голос будто просыпается после долгого молчания.       — А ты? — тихо отвечает он, улыбка становится чуть шире.       В этот момент чувствует, как от его взгляда внутри всё будто слегка цепляется — как будто он увидел ту часть ее жизни, которую она пыталась скрыть.       Элли с натянутой улыбкой отворачивается обратно к балкону и делает ещё одну затяжку. Дым клубится у губ, растворяясь.       Джесси тихо встаёт рядом. Близко, но не навязчиво — как будто уважает её пространство. Его взгляд медленно скользит по ней — от мешков под глазами до спутанных волос, до рубашки, накинутой наспех. Он видит всё, но молчит. То ли из уважения, то ли просто чувствует: сейчас — не время. И Элли это ценит. Молчание между ними никогда не было неловким. Просто… пауза. Передышка.       Стоят, смотрят вниз на пробегающих по улице прохожих и тучи что медленно собираются. Тишина между ними словно наэлектризована, но при этом не давит.       — Я выбрала песню для конкурса, — выдыхает, глядя куда-то вниз, за перила балкона. — The Scientist. Coldplay.       Джесси переводит взгляд на неё, кивает чуть медленнее, чем обычно. В его лице — тёплое понимание и, возможно, лёгкое удивление.       — Грустная, да? — спрашивает он тихо.       — Не обязательно, — пожимает плечами Элли. — Просто… честная.       Он не отвечает сразу, смотрит вниз, на дорогу, где машины лениво тянутся сквозь утренний смог. Потом медленно выдыхает, руки в карманы.       — Честная, значит… — повторяет задумчиво, будто пробует слово на вкус. — Ну, в твоём стиле.       Элли ухмыляется краем губ — без злости, просто сухо, чуть устало.       — В моём — это каком? — спрашивает, не оборачиваясь.       — Таком, где всё разложено по косточкам. Где ничего не приукрашено. Где, если боль — то честная. Если голос дрожит — то не потому что красиво, а потому что по-настоящему.       Он говорит спокойно, даже мягко. Без претензий, без похвалы. Просто констатация. Элли слушает, глядя вперёд, и чувствует, как где-то внутри всё на миг замирает. Но она гасит это ощущение, как сигарету об стену.       — Ужасно звучит, если честно, — отзывается она с фальшивой лёгкостью. — Как диагноз.       Джесси снова не улыбается. Только чуть поворачивает голову, чтобы взглянуть на неё.       — Может. Но ты с этим справляешься лучше, чем кто-либо.       Тишина. Элли бросает окурок через перила, наблюдает, как тот летит вниз, исчезая за выступом стены. И только потом, спустя пару секунд, произносит:       — Мне просто надо, чтобы всё звучало по-настоящему. Иначе я теряюсь. Как будто и меня тогда нет.       Джесси кивает. Он понимает. Но ничего не говорит — ни «я здесь», ни «ты есть», ни «ты не одна». Он знает: Элли такие фразы не принимает. Она принимает поступки. И молчание, в нужный момент, — это тоже поступок.       Они стоят так ещё пару минут. Не глядя друг на друга. Просто курят, впитывая в себя тишину. Потом Элли отталкивается, в последний раз выдыхает и говорит:       — Пошли. Опоздаем на вторую пару.       И Джесси без слов двигается за ней.       Шаги гулко отдаются от холодной плитки, словно здание ещё не совсем проснулось. Элли старается сосредоточиться на ровном дыхании, голова всё ещё тяжела, но мутность постепенно отступает.       — Слушай, — вдруг говорит Джесси, словно между прочим, — ты Кэт сегодня не видела?       Элли бросает на него короткий взгляд, немного озадаченный.       — Нет. Я вообще только недавно проснулась. С перепоя, — сухо усмехается, но взгляд тут же отворачивает. — А что?       — Она не отвечает. С утра. Ни на сообщения, ни на звонки, — говорит он спокойно, без паники, но в голосе слышится лёгкое напряжение. — Не похоже на неё.              Элли мотает головой, как будто стараясь отогнать тревожную мысль.       — Может, тоже проспала. Или тупо не в духе.       Но внутри звучит холодный щелчок. Кэт могла быть странной, иногда пропадала. Но чтобы совсем не выходить на связь с утра — это не в её стиле.       — Если до конца дня не появится, — говорит Джесси, — загляну к ней, на всякий случай.       Он замолкает, но через пару шагов оборачивается, добавляет:       — Пойдёшь со мной?       Элли застывает. Не знает стоит ли. Рот уже открыт, чтобы что-то пробормотать — привычное отговорка, отстранённость, желание спрятаться в себе. Но внутри что-то сжимается, словно холодный узелок в груди, и не даёт ей сказать «нет». Тяжесть — не от похмелья, а от чего-то другого. Она быстро отводит взгляд, глотает комок, и в ответ вместо слов — тихое, неуверенное:       — Да, пойду.