Комплекс провинциала и синдром самозванца

На ночном небе медленно проступали яркие пятна звёзд. Опираясь о холодную стену корпуса для старших отрядов, Тэтте возился с дешёвой зажигалкой, пытаясь поджечь сигарету, недавно сворованную из комнаты парней, которые валялись там в хлам пьяные. Руки у него дрожали не от нервов – просто зажигалка была дрянная. Пламя то вспыхивало, то тухло, а пальцы уже обжигало металлическое колесо. В зубах сигарета держалась криво, почти комично, но Тэтте не обращал внимания. Под ветровкой шуршала другая находка – недопитая бутылка дешёвого виски. Красть что-либо не было для него чем-то странным. После всего, что он пережил, воровство казалось не преступлением, а привычным навыком, почти таким же автоматическим, как затянуться дымом. Отец в своё время научил: тащи, если хочешь выжить. Тогда он заставлял мелкого Тэтте воровать сигареты и еду, а потом за это же и бил. Иногда – до хриплого кашля и металлического привкуса во рту. Иногда – просто для того, чтобы выбить из него то, чего в нём и так не было: «нормальность». «Не будь пидором», – говорил он, хлопая по лицу так, чтобы соседям не было слышно. Мать тогда уже исчезла – сбежала, когда ему было восемь, и Тэтте не винил её. Скорее, завидовал: у неё хватило сил уйти, у него – нет. Пламя наконец поймало кончик сигареты. Красноватая искра зажглась в темноте, и парень глубоко затянулся. Дым пошёл в лёгкие тяжёлым, горьким слоем. Он прикрыл глаза, прислушиваясь к ночи: лёгкий ветер, скрип старых дверей внизу, храп за стеной. Всё это вместе складывалось в знакомый фон лагеря – фон, от которого хотелось одновременно сбежать и который странно успокаивал. Он достал из-под ветровки бутылку, отвинтил крышку и сделал глоток. Виски оказался тёплым и мерзко сладковатым –наверное, потому что его тянули прямо из горла уже не один раз. Но это было лучше, чем пустота. Тэтте криво усмехнулся и провёл большим пальцем по шраму под глазом – будто проверял, на месте ли он. Всё было на месте: и шрам, и синяки под глазами, и усталость, которая давно стала частью его. – Пиздец, – пробормотал он себе под нос, вновь затягиваясь сигаретой. – романтика, блядь. Он пнул пустую банку, валявшуюся под стеной, и та с грохотом покатилась в темноту. На секунду показалось, что это эхо – будто лагерь сам хмыкнул над его выходкой. Тэтте сделал ещё глоток виски, теперь уже сдержаннее, и зажмурился, чувствуя, как тепло растекается по телу. В голове немного шумело – не сильно, но ровно настолько, чтобы ночное небо показалось глубже и страшнее. Он усмехнулся уголком губ, подкуривая вторую сигарету «на запас» и держа её в пальцах так, будто это было чем-то важным. И всё же внутри было чувство, что всё это – не более, чем фарс, перед истинной возможностью «расслабиться» чуть позже. Странный шум в комнате, а затем звук закрывающейся двери заставил открыть глаза, слегка испугавшись, что вожатые всё-таки заметили пропажу нескольких парней с дискотеки. Пробуждение было не из самых приятных, однако для Дзёно подобное не впервые. В окна комнаты просачивались быстро меняющиеся разноцветные огни, сопровождающиеся громкой музыкой и смехом подростков. Голова гудела, во рту неприятная сухость и, казалось бы, хуже некуда, пока парень не попробовал встать. Ноги были ватными, а голова начала раскалываться ещё больше, так что парню пришлось приложить немало усилий, чтобы не споткнуться через его «друзей», лежащих в хлам на полу, и тихо оттолкнуть от себя девушку, которую он даже не мог вспомнить. Подобное времяпровождение стало уже неким обычаем для Сайгику, без которого жизнь начинала казаться странной и скучной. Парень и сам не заметил, когда его детское обещание не быть таким же, как родители, потеряло вес. Впрочем, он и не пытался вспомнить. Дзёно сам толком не знает, почему пристрастился к выпивке в больших компаниях. Сказать, что ему весело среди этих людей, было бы неправдой. Светловолосый даже имени у большинства из этих «друзей» не знает, да и не особо интересуется этим. Но заниматься подобным в одиночестве кажется слишком жалким, собственно поэтому он и оказался в лагере. Сайгику осторожно выглянул в коридор, но, на удивление, никого не заметил. Показалось, наверное. Накинув поверх футболки ветровку, нащупав в кармане пачку сигарет и зажигалку, парень пошел к выходу, быстро заворачивая за угол в сторону заднего двора корпуса. Поскольку лагерь находился далеко от города, нередко можно было увидеть красоту звёзд на небе. Пожалуй, единственный плюс жизни в такой местности. Сайгику не знал, который час, но подумал, что навряд-ли кого-то встретит уже. Краем глаза он успел заметить, что количество людей на дискотеке уменьшилось, а значит младшие отряды уже ушли спать, да и танцы были уже не такими активными. Даже подростки из старшего отряда уже вымотались, значит скоро отбой. Пока Дзёно пытался по дороге зажечь сигарету, чему мешал ветер, он даже не заметил, как уже дошел до двора, слегка передернувшись от чьей-то фигуры у стены. Достаточно неожиданно было увидеть в таком месте Тэтте Суэхиро, так ещё и с сигаретой в зубах и с больно знакомой бутылкой виски в руках. Этот парень не понравился ему ещё с самой первой встречи. Выглядит вечно отстраненным, лицо раздраженное, у него вообще есть друзья? Пару раз Сайгику сам пытался завести с ним легкий разговор, на что получил взгляд полный осуждения и неприязни, как ему показалось. После этого парень сам не заметил, как они время от времени стали перекидываться какими-нибудь колкостями. Хотя Дзёно сам это начал. Замаскированные оскорбления в сторону Тэтте сами вылетали изо рта, прежде чем он успевал подумать об этом. Казалось бы, обычная черта его характера. Но этот случай был больше похож на игру на грани: как далеко они оба могут зайти и чем это может закончиться. С другими для парня это была просто привычная манера общения. Шестеренки в его голове медленно зашевелились, смотря на бутылку виски и вспоминая странный шум в комнате, однако он решил не акцентировать на этом внимание, поскольку сил у него особо не было, а тело предательски пошатывало. Единственное, на что его хватило, молча пройти мимо Суэхиро и, как бы невзначай, зацепить его плечо, тем самым заставив его выронить сигарету. – Упс. Сорян. – бросил он сухо, даже не удосужившись обернуться. Дзёно продолжил идти медленным шагом дальше, раскуривая сигарету, не придавая особого значения только что случившемуся, поскольку голова всё ещё противно болела. Тэтте заметил фигуру светловолосого ещё издалека – и ровно в этот же момент в его душе поднялось, казалось, ненадолго позабытое раздражение. Он не знал, чем именно ему не нравился этот парень. Возможно, своей фальшивой, притворной дружелюбностью. Отчего-то Тэтте был готов поклясться, что за этой «добротой» скрывается пустота и желание просто быть замеченным. Вечный смех, дурашливые комментарии, громкие компании – всё это раздражало его так же сильно, как громкая музыка или дешёвые сигареты с ментолом. Дзёно напоминал Тэтте таких людей, которых он не переносил с детства: шумных, уверенных в своей нужности, и при этом насквозь фальшивых. Сигарета выскользнула из пальцев, упала на потрескавшийся бетон и оставила короткий, еле заметный след пепла. Тэтте хмуро посмотрел на неё и, не торопясь, раздавил носком кроссовка. – Сорян, – долетел до него голос Сайгику, будто брошенный через плечо, ленивый и пустой. Тэтте коротко скривил губы. В этом «сорян» не было даже намёка на извинение. Скорее, это прозвучало как ещё одна насмешка, маленький укол, который должен был зацепить. Он поднял бутылку, сделал глоток и почувствовал, как горький вкус алкоголя разливается по горлу, смешиваясь с жгучим осадком от раздражения. Ночной воздух был холодный, влажный – и всё же от него не становилось легче. – Эй, урод, выпить не хочешь? – ядовито усмехнувшись, неожиданно ответил ему Суэхиро. Дзёно на секунду замер, сигарета уже дымилась в пальцах, а взгляд скользнул на фигуру у стены. Он явно не ожидал ответа – тем более такого. Тэтте стоял неподвижно, в полумраке его глаза блестели медным огнём, словно отражая редкие звёзды над лагерем. Он не улыбался, но уголок губ едва заметно дёрнулся – не радость, а привычка прятать раздражение в кривой, колкой усмешке. – Чего? – голос Сайгику прозвучал хрипло, будто сквозь похмельную пелену. Тэтте оттолкнулся от стены, сделал пару шагов навстречу и поднял бутылку, та лениво поблёскивала жёлтым в свете окна. – Я говорю, выпить хочешь, – повторил он ровным тоном, однако не скрывая насмешливый прищур в глазах. – Бесплатно. Сайгику всё ещё не верил, что тот может предлагать хоть что-то почти без яда. Но жажда жгла горло, и он уже открыл рот, чтобы что-то ответить. Тэтте не дал ему и слова сказать. Короткое движение руки – и виски потекло прямо на светлую голову Сайгику. Тёплая жидкость пахла дешёвым спиртом и отчётливо липла к волосам и вороту футболки. Бутылка опустела наполовину за пару секунд, и звук плеска в тишине двора прозвучал почти издевательски. Услышав вопрос Тэтте, светловолосый закатил глаза и повернулся к тому, переспросив. Не хватало ещё сейчас с ним разбираться. Когда парень напротив повторил вопрос, Дзёно пришлось уже напрячь мозги. Он туда отраву успел подсунуть или что? В чем-то подвох, ведь так? Не по доброте душевной же предлагает… Не успев сказать и слова, Сайгику почувствовал, как содержимое из бутылки полилось на его волосы, противно прилипая, а затем и на одежду, попадая на кожу под ней. Капли жгли кожу, а запах алкоголя опять ударил в нос. Уже потухшая сигарета полетела на землю. Он поёжился, когда прохладный ветер подул на мокрое тело, продолжая стоять на месте, сверля взглядом темноволосого. Тот лишь противно ухмыльнулся. – Ты совсем ахуел? – сквозь зубы прошипел Дзёно. В следующую секунду его кулак врезался в скулу Тэтте. Звук разбившейся бутылки разрезал напряженную тишину. Суэхиро пошатнулся, но быстро пришел в себя и в ответ резко двинул локтем в живот Сайгику. Воздух вышибло, тело все ещё предательски пошатывалось, но светловолосый, прикусив щеку, изо всех сил старался не дать себе согнуться. Не то что бы Дзёно не умел драться и был слишком хилым для этого, просто обычно он старается избегать подобного. Лишние проблемы ему не нужны. Но это ведь Тэтте. Ещё с первой встречи его руки чесались, чтобы убрать эту высокомерную гримасу с лица темноволосого. Он резко схватил парня за ворот футболки и со всех сил, что были, ударил лбом в его лицо. Суэхиро отшатнулся, вытирая кровь из носа, и Сайгику, не теряя времени, рванул вперёд с целью врезать так, чтобы тот едва не рухнул. Но Тэтте оказался быстрее, чем он предполагал. Он врезал Дзено в бок ещё раз, но уже с большей силой — так, что тот от боли согнулся, едва сдерживая крик. Пока Сайгику пытался встать в прежнее положение, темноволосый краем глаза заметил блеск осколков от бутылки на земле. Одно движение — и один из осколков уже в его руке. Не давая противнику опомниться, он, взяв парня за горло, с силой врезал его в стену. Шершавый бетон больно ударил в спину, и сразу же холод осколка ощутимо коснулся горла. – Ты, блять, что, в себя поверил?! Что ты творишь?! – запыхавшись, прошипел Дзёно. От попыток выбраться капли с волос продолжали стекать на лицо с новой силой, из-за чего Сайгику невольно поморщился. Он чувствовал, как сердце глухо долбит в груди – не от страха, а от ярости, от удовольствия. Каждое движение, каждый вдох Сайгику рядом звучал для Тэтте, как музыка: сбивчивая, грязная, но своя. Кулак, врезавшийся ему в скулу, оставил после себя тупую боль, и эта боль только подогрела кровь. Пальцы, сжимающие горло светловолосого, дрожали не от усталости, а от нетерпения. Осколок холодил ладонь, словно ледяной язык, готовый лизнуть чужую вену. Он видел, как у Сайгику напряглись мышцы на шее, как дёргается кадык под давлением его пальцев. В этих мелких деталях было что-то сладкое – близость к власти, к окончательной точке, к тому, чего Сайгику не ожидал от него. Дзёно упёрся руками ему в грудь, попытался оттолкнуть, и Тэтте почувствовал это сопротивление – резкое, живое. Слишком живое. Тэтте резко вдавил его сильнее в стену, бетон хрустнул под телом, воздух у Сайгику вырвался со свистом. Осколок слегка царапнул кожу –тонкая красная линия выступила на шее, капля медленно скатилась вниз. Несмотря на всю ситуацию, в какой-то миг раздражение в Тэтте словно перевернулось. В груди – странный, липкий жар, тянущий куда-то ниже. Адреналин мешался с похотью, и он поймал себя на том, что взгляд задерживается на том, как капли виски стекают по шее Дзёно, оставляя мокрый след до ключицы. – Ты знал, что мокрый ты выглядишь ещё жалче? – прошептал он, прижимая стекло сильнее к горлу светловолосого. Дзёно зарычал, рванулся, и Тэтте ощутил, как его тело прижалось к нему вплотную –яростное, горячее, слабо пахнущее табаком, дешёвым спиртом и женскими духами. Кажется, это была ваниль: абсолютно мерзкий, липкий, обволакивающий запах. Тэтте скривился. Он не любил шлюх – отчего-то один лишь вид того, как очередная пьяная девушка нарочито задирала свою юбку немного выше, вызывало в нём истинное отвращение. И парень никогда не стеснялся выказывать это словами, ядовито отвечая всем им о том, какие они продажные бляди. Некоторые на эти оскорбление лишь глупо посмеивались, однако зачастую Тэтте получал в ответ звонкие пощёчины и бурные недовольства. Впрочем, ему было плевать. И теперь, вновь ощущая под собой, смешанный с алкоголем, запах ванили, парень с отвращением сказал: – От тебя несёт, как от шалавы, – он хрипло, несвойственно его обычной холодности, рассмеялся. – За сколько иен отсосёшь, а? Ладони Дзёно уперлись в грудь темноволосого, пытаясь оттолкнуть, но осколок холодного стекла на горле держал его как прикованного. Вместо того чтобы испугаться, он скривился, почувствовав внутри странное сочетание раздражения, злости и… интереса? – Ты совсем уже рехнулся?! Тебе заняться нечем?! – хрипло бросил он, пытаясь сохранять привычную холодность. Напрягшись всем телом, Сайгику осматривал тело парня напротив, с целью найти слабые места. Однако он ловит себя на мысли, что каждое движение Тэтте, каждый жест осколка казались одновременно раздражающими и странно… захватывающими. Противно сладкими. Сердце билось бешено, дыхание вырывало свистом, а каждая деталь — холод стекла на коже, запах виски и табака, уверенность парня напротив — возбуждала странное чувство внутри. Он пытался отвернуться, сжать кулаки, показать, что всё это отвратительно, но взгляд то и дело цеплялся за каждый вздох Суэхиро. Хоть он и пытался казаться холодным, к своему отчаянию он был уверен, что его глаза выдавали хоть маленькую искру интереса, будто по-своему признавая силу, наглость Тэтте и, господи прости, наслаждаясь этим. Даже несмотря на стекающую струйку крови по его шее. В груди что-то зашевелилось, и Дзёно с удивлением понял, что эта битва, эта близость зацепила что-то большее, чем злость. Сопротивление не исчезло, нет, оно только делало всё напряжение вкуснее и острее. – Да ты просто пидор, которому никто не дает. Не завидуй чужому, Тэтте. – с ухмылкой бросил Дзёно, с ужасом заметив, что его голос слегка дрогнул. В словах Дзёно было что-то до омерзения знакомое. Они ударили не кулаком – хуже. Как отголосок тех лет, что Тэтте научился закапывать глубоко под кожу, но они всё равно всплывали, как ржавчина на старом металле. Пидор. Так говорил его отец – с тем же выражением, тем же презрением, словно в этом слове не просто обида, а приговор. Суэхиро будто снова оказался в той тесной, прокуренной кухне, где запах перегара был гуще кислорода. Отец сидел за столом, в руках – бутылка дешёвого виски, в глазах – муть и вечная злость на весь мир. Но сильнее всего – на собственного сына. *** – Где ты шлялся, уёбок? – слышался уже привычный прокуренный голос из кухни. Воздух в квартире был густой, тяжёлый, пропитанный перегаром и старым страхом. Тэтте попытался проскользнуть в свою комнату, но дверь на кухню была распахнута, и из неё, как из пасти, лился тусклый желтоватый свет. Отец сидел за столом, заваленным окурками и пустыми бутылками. Его огромная, когда-то мощная фигура теперь обвисла, но в глазах, маленьких и свиноподобных, горела знакомая муть, в которой всегда плавала злость. Злость на страну, которая его забыла, на жену, которая сбежала, на жизнь, которая не сложилась. И сильнее всего – на сына, который был живым упрёком всему этому. Тэтте замолк, прислонившись к косяку. В кармане куртки лежала половинка таблетки, которую он раздобыл у парней со двора. Эйфория уже схлынула, оставив после себя лишь пустоту и лёгкую дрожь в пальцах. Он впервые попробовал неделю назад. И ему понравилось. Понравилось, как стираются границы, как уходит эта вечная, грызущая изнутри тяжесть. – Я тебя спрашиваю, пидор несчастный! – Отец с размаху ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть бутылку. – От тебя штырит, как из аптеки! Где был? «Пидор». Это слово врезалось в него острее любого кулака. Оно висело в воздухе между ними, ядовитое, липкое. Отец учуял. Учуял что-то чужое, не такое, как у всех. Не такую походку, не такой взгляд. – Гулял, – буркнул Тэтте, глядя куда-то мимо отца, на потрескавшиеся обои с жёлтыми разводами. В следующее мгновение он уже лежал на полу. Удар пришёлся по ноге, под колено – резко, точно, по-военному. Боль, острая и жгучая, пронзила всё тело. Парень даже не вскрикнул – не успел. Только захрипел, пытаясь вдохнуть воздух, который словно вышибло из лёгких. – Встань! – прорычал отец, уже стоя над ним. Тэтте попытался подняться, опираясь на локоть, но тяжёлый удар вновь обрушился на него, на этот раз в живот. Мир поплыл, в глазах потемнело. Он согнулся, кашляя, чувствуя, как по горлу поднимается кислая желчь. – Я тебя, мразь, научу людей уважать! – Отец склонился, хватая его за волосы и протаскивая через всю кухню к раковине. – Ты думал, я не вижу? Ты думал, я не знаю, кому ты там глазки строишь? Ледяная вода хлынула Тэтте на голову, заливая глаза, нос, рот. Он захлёбывался, пытался вырваться, однако пальцы отца, привыкшие к автомату, продолжила удерживать его железной хваткой. – Пап… хватит… – вырвалось у Тэтте сквозь хрип и воду. – Я тебе не папа, ублюдок! – Отец отшвырнул его от раковины. Тэтте ударился спиной о холодильник, с которого, из-за силы удара, с грохотом слетала кастрюля. – Ты – позор. Позор моей фамилии. Я жизнь на войне клал, а ты… ты… Он не договорил. В его глазах плескалась не просто злоба. Это было нечто более тёмное – отвращение. Чистое, физиологическое отвращение к собственному сыну. Он снова подошёл, и теперь удары посыпались методично, беззвучно: в рёбра, в спину, по лицу. Тэтте уже не пытался сопротивляться. Боль стала далёкой, фоновой. Гораздо больнее было это чувство – будто тебя разглядывают под микроскопом и видят нечто недочеловеческое, гадкое. Отец, запыхавшись, отступил. Он вернулся к столу, налил себе виски из бутылки. Рука у него дрожала. – Чтоб духу твоего здесь не было, понял? – просипел он, отпивая крупными глотками. – Иди к своим… дружкам. Там тебе и место. Тэтте медленно поднялся. Всё его тело ныло и горело. Из разбитой губы текла кровь, которую он вытер рукавом и хрипло усмехнулся. Внутри росло отвращение: к себе, к отцу, ко всему живому, что ещё имело возможность улыбаться. Вскинув голову чуть выше, Тэтте взглянул отцу точно в глаза и, не раздумывая, со звуком плюнул ему точно в лицо. – Пошёл ты нахуй, ублюдок. Конечно, последствия этой выходки не заставили себя долго ждать – уже через полчаса Тэтте лежал в отключке и собственной крови на всё той же грёбанной кухни. Однако он не жалел. Никогда не жалел. *** Тэтте тяжело выдохнул, словно вынырнул из густой воды. Воспоминания о том вечере преследовали его – ровно также, как и все остальные. До отвращение похожие. Дзёно, до сих пор нервно дышащий под его ладонями, самодовольно оскалился. Заметив это, Тэтте резко прижал осколок к его горлу сильнее и сквозь плотно-сжатые зубы процедил: – Ты чё, сука, думаешь, я не прирежу тебя прямо здесь? Как ебанную шавку? Сайгику почувствовал, как холод осколка прорезает воздух у самого горла. Капля крови сбежала вниз по шее и щекотнула ключицу, смешиваясь с виски. Он моргнул, резко, выдыхая прерывисто, и вдруг хрипло рассмеялся. Сначала тихо, сипло – как будто смех застрял в груди. Потом громче, отчётливее, почти истерично. – Ха… ха-ха!.. – он тряхнул головой, смахивая липкие капли с волос. – Я же говорил… блять, говорил! Ты реально… Он закашлялся, но тут же снова засмеялся – так, что в висках Тэтте этот звук отдавался колотящим, мерзким эхом. – …пидор. Слово повисло между ними, тянущееся, будто самая мерзкая сладость. Дзёно скривился в усмешке, обнажая зубы, и его взгляд скользнул по лицу Тэтте – с разбитой губой, с заляпанной виски футболкой, с дрожащими пальцами на стекле. – Посмотри на себя, – прошипел он, прижимаясь затылком к стене, но при этом не отводя взгляда. – Весь дрожишь, руки ходуном… Чё, возбуждает, да? Тэтте резко ударил его плечом о стену. Бетон хрустнул, дыхание Сайгику сорвалось, но смех всё ещё рвался сквозь зубы. – Тебе ж нравится, сука! – прохрипел он, выдыхая ему прямо в лицо запахом табака и дешёвого спирта. – Ты думаешь, я не вижу? Он нарочно дёрнулся ближе, так что осколок сам собой царапнул кожу глубже, оставляя новую тонкую алую линию. Капли потекли вниз, однако Дзёно даже не морщился – только ухмылялся, будто подставлялся специально. – Давай. Давай, режь, – голос его стал хриплым, почти ласковым, издевательским. – Ты же об этом мечтаешь, да? Или… – он прищурился, усмехаясь сквозь кровь на губе, – …дрочишь? У Тэтте скулы свело. Кулак, всё ещё держащий горло светловолосого, дрожал. Глаза налились тёмным блеском, и в груди билось то самое чувство – липкое, ненавистное. «Пидор» Это слово вонзалось старым, отцовским ножом – Тэтте проняло насквозь сильнее, чем удары. Внутри всё сжалось, но вместо привычного холодного планирования вспыхнула другое: сырой, лишённый смысла гнев, чистая мускульная ярость. Ему стало плевать на расчёт. Хотелось только одного – чтобы звук разбитого черепа заглушил это слово. Он не думал. Его движения были проще любого мыслимого плана: кулак – в точку за щекой; ладонь – в нос; плечом, развернувшись, ударил в грудь, чтобы сбить дыхание. Дзёно захрипел, руки инстинктивно вцепились в ветровку, но уже не смогли найти опору. Тэтте видел крошечные всполохи перед глазами: кровь, мелкие искры света от неоновых ламп дискотеки, вкус железа во рту, и это только раззадоривало. Когда тот, наконец, пришёл в себя настолько, чтобы бросить ответный рывок, Тэтте схватил его за волосы и врезал головой прямо в бетонную стену. Удар был такой, какой бывает в детских драках, когда уже не думаешь – просто бьёшь. Хруст. Тот самый короткий, сухой звук, как щелчок ветки. Дзёно дёрнулся, руки его повисли без силы, глаза расширились и тут же потухли. Кровь. Горячая, вязкая, размазалась по щеке Тэтте, капнула на ладонь, пахла острым металлом и виски. Он услышал собственное дыхание – режущее, тяжёлое. Сердце колотилось как молот. Руки дрожали, но хватка была ещё живая; он опёрся лбом о холодную стену, оттолкнулся, и Дзёно рухнул на колени, а затем на бок. Дыхание его было редким, глаза закрытыми. Тэтте стоял над ним, и в воздухе повисла тяжёлая тишина, густая от пыли и крови. Он наклонился чуть ближе, так что тёплый пар от его дыхания ударил в лицо поверженному. Ощущение предательства и дитяче-дикий триумф тянулись по венам, как ржавчина. – Встань и скажи ещё раз, – голос Тэтте был низким, ровным, как лезвие. – Скажи, что я – пидор. Я послушаю. Ни звука. Только тихое, прерывистое дыхание у его виска, и редкие пузырьки слюны у сжатых губ. Тэтте вытер ладонь о джинсы – кровь оставила тёмный след – и отступил на шаг. Его пальцы ещё дрожали, но глаза были холодны и чисты. Кажется, в груди снова включилось расчётное, старое: боли достаточно, чтобы оставить знак, но не сломать. Он наклонился и, лениво, тихо, будто спрашивая про погоду, добавил: – В следующий раз помолчи. Или я всё-таки убью тебя, ублюдок. Тишина в ответ была почти благодарной. Тэтте развернулся и ушёл, оставив на полу тёмное пятно и шёпот своего дыхания, который ещё долго отскакивал от бетонных стен.