Добро пожаловать в семью

      В тщательно упорядоченной, выверенной до последнего юаня, жизни Цзян Чэна существовало четыре всадника его сугубо персонального апокалипсиса. И имена этим всадникам — Война, Голод, Чума и Смерть. Они не скакали по выжженной земле, трубя в ангельские (или в какие они там должны трубеть) трубы. Нет, совсем нет. Они звонили ему по видеосвязи, присылали сообщения в мессенджерах и заставляли сидеть в вонючих от чужого пота и переизбытка сексуальной энергии креслах, пока полуголые девицы пытались изобразить томную страсть.       Первый всадник, Война (со спокойствием), носил короткое имя Сюэ Ян. И скакал он не на рыжем коне, а на своём ангеле, прямиком по здравому смыслу Цзян Чэна, топча его тяжёлыми копытами (метафорически, конечно, ибо откуда у ангелов копыта?) паранойи и ужаса. Сам по себе Сюэ Ян не был проблемой. Напротив, он — решение. Он — лучший. Гений финансовой эквилибристики, монстр теневых операций, первостатейный сукин сын, который мог бы продать несуществующий вечный двигатель самому Будде и заставить того даже доплатить за расширенную гарантию. Он — идеальный инструмент: острый, как немецкий раскладной нож, точный, как снайперская винтовка, и восхитительно безжалостный. Проблема заключалась в том, что этот идеальный инструмент вот уже год спал с капитаном полиции. С проклятым Сяо Синчэнем, человеком с репутацией честного и неподкупного слуги закона. Цзян Чэн ненавидел их не по отдельности. Он ненавидел их вместе, как концепцию. Это не просто конфликт интересов, это противопехотная мина, на которой он стоял. Его главный бухгалтер, его «менеджер по внештатным вопросам», человек, знающий, где закопаны не только трупы, но и оффшорные счета, каждый вечер ложился в одну постель с человеком, чья работа заключалась в том, чтобы таких, как они, сажать далеко и надолго. И, желательно, в одну камеру с особо буйными психопатами. Цзян Чэн каждый раз, закрывая глаза, представлял себе их утренний разговор: «Дорогой, тебе кофе с молоком или с ордером на обыск в «Лотосе»?», «Милый, не забудь вынести мусор и ту маленькую папочку с компроматом на моего босса, я её на тумбочке оставил». Он был на сто процентов уверен, что однажды Сюэ Ян придёт в офис и вместо годового отчёта молча положит ему на стол постановление об аресте, подписанное идеальным почерком его ненаглядного ангела. И улыбнётся своей фирменной улыбочкой маньяка, который только что с блеском решил сложнейший кроссворд. Паранойя Цзян Чэна достигла таких высот, что он начал подозревать даже фикус в кабинете Сюэ Яна в том, что в нём спрятан жучок. А зря. Жучка там не было. Там было кое-что похуже.       Второй всадник, Голод (по уничтожению последних нервных клеток), являлся ему по видеосвязи с Острова Свободы и носил грозное имя Юй Цзыюань. Его матушка. После эпичного развода с отцом добрый десяток лет назад, она, вместо того чтобы тихо доживать свой век, умотала на Кубу и построила там свою новую маленькую, но очень опасную империю: ром, сигары и, по некоторым слухам, самые креативные методы дознания к югу от Гаваны для конкурентов, включающие в себя принудительное прослушивание речей Фиделя Кастро. Раз в неделю, обычно в воскресенье утром (иногда — чаще и непредсказуемее, если у матушки случалось особо плохое настроение), когда Цзян Чэну хотелось лишь одного — умереть, она устраивала сыну сеанс видео-психотерапии наоборот, где в роли пациента был он, а в роли всех его комплексов, страхов и детских травм — она, из-за чего хотелось умереть ещё сильнее. «Ваньинь, тебе тридцать три года. Тридцать три! — Её голос, усиленный плохим интернет-соединением, гремел, Цзян Чэн был уверен, на весь Китай. — В твоём возрасте у твоего никчёмного отца уже были твоя сестра, ты и начинающаяся язва от наших с ним скандалов! В твоём возрасте мы уже в первый раз начали планировать развод, прожив вместе целую жизнь! А ты что? У тебя есть ресторан и вечно недовольное ебало. Ты хоть целовался по-настоящему хоть раз? Или так и помрёшь девственником в окружении своих официантов? Кто мне внуков рожать будет? Сюэ Ян, что ли?!». Этот еженедельный ритуал пробуждал в Цзян Чэне два яростных, взаимоисключающих желания. Первое — немедленно выбежать на улицу, схватить первую встречную женщину, жениться на ней и настрогать дюжину детей, лишь бы мать отъебалась. Второе — заблокировать её номер во всех мессенджерах, сменить имя, фамилию и сделать вид, что он глухонемой сирота из провинции Цинхай. Второе желание, как правило, побеждало.       Третий всадник, Чума (чтоб их всех), был явлением… скажем так, собирательным. Это любые, даже самые мелкие, посягательства на его бизнес, на его единственную отдушину. Ресторан «Лотос» — не просто легальный источник дохода. Это его наследие — единственное, что осталось ему от отца, который после развода с матерью впал во всепоглощающую депрессию, вручил юному, но уже знатно охреневшему от жизни сыну ключи от остатков своего бизнеса и уехал шататься по миру в поисках просветления или, что более вероятно, хорошего алкоголя, который смог бы заглушить воспоминания о двадцати с хвостиком годах брака с Юй Цзыюань. Цзян Чэн же вцепился в этот ресторан мёртвой хваткой. Он перестроил его, вложил в него всю свою ярость на родственников и мир, всю свою душу и (для солидности) всё своё отчаянное стремление к порядку. Он довёл его до совершенства, до состояния, когда каждая салфетка лежала под строгим углом, а каждый официант, пройдя строгий кастинг на роль в какой-нибудь перспективной дораме, двигался не хуже балетных танцоров на большой сцене. И когда кто-то — будь то мелкие конкуренты, открывающие по соседству дешёвую забегаловку с пластиковыми стульями и протухшей рыбой, или семья Вэнь, пытающаяся подмять под себя его поставщиков свежайших морепродуктов, — пытался нарушить эту выстраданную гармонию, Цзян Чэн превращался в фурию, по сравнению с которой его матушка после двух неудачных партий в покер казалась просто милой и очаровательной женщиной в возрасте, потому что для него это являлось личным оскорблением: они посягали не на его деньги, нет; они посягали на его фамилию.       И, наконец, четвёртый всадник. Смерть (просто Смерть). Блядские стрип-клубы. Цзян Чэн ненавидел их всей своей измученной душой. Он презирал в них всё: зеркальные замызганные полы, приторный запах дешёвого парфюма, оглушающую музыку, от которой все внутренние органы начинали трястись, и пустые, заученные улыбки девушек на шестах. Посещение подобных заведений было для него пыткой, сравнимой разве что с видеозвонком матушки. Для Цзян Чэна это — мир фальши, дешёвых понтов, бессмысленной траты денег и неприкрытой пошлости. Полная противоположность его «Лотосу».       И вот сегодня, спустя два дня после инцидента с золотым кабриолетом, о котором, к счастью Цзинь Лина и благодаря молчанию Сюэ Яна, знали только они втроём, жизнь решила, что Цзян Чэн недостаточно страдает. Она устроила ему грандиозную вечеринку, на которую пригласила сразу трёх всадников из четырёх (Сюэ Ян, Война, как всегда был где-то на связи, готовый явиться по первому зову, если только, конечно, ангел-полицейский не приковал его наручниками к кровати и не… тьфу, нет, Цзян Чэн не хотел об этом думать).       Он сидел в вязнувшем в тёмно-зелёном бархате и сигаретном дыму вип-зале элитного стрип-клуба «Нефритовый жезл». Название уже само по себе вызывало рвотный рефлекс. На коленях у него, извиваясь и пытаясь выглядеть эротично, сидела девица в чём-то, что с натяжкой можно назвать одеждой, и дышала ему в ухо перегаром от дешёвого шампанского.       Рядом развалился Цзинь Гуаншань, утопающий в шёлке и золоте, его сват и по совместительству глава огромной (в основном из-за количества внеплановых внебрачных детей) семьи Цзинь, ходячая иллюстрация к слову «разврат», который занимался недвижимостью, что в весьма узких кругах являлось эвфемизмом для «отжимаю землю у кого попало и строю всё, что хочу, а потом продаю втридорога», а в свободное от работы время — коллекционированием венерических заболеваний. Старый хрыч был в своей стихии: слева, справа, сверху и снизу его облепили девочки не только из местного «Жезла», но и привезённые откуда-то лично, видимо, из особого питомника. Одна кормила его виноградом, другая массировала плечи, третья что-то шептала на ухо, четвёртая кокетливо перебирала лацканы дорогого пиджака. Он ворковал, мял за открытые части тела всех, кто оказывался в радиусе досягаемости, абсолютно игнорируя суть сегодняшнего собрания, и выглядел абсолютно счастливым.       По правую руку от него с невозмутимым видом сидел Цзинь Гуанъяо, один из его внебрачных, но признанных сыновей и, собственно, сама правая рука. И левая. Чаще — ещё и голова, и мозг. На нём — идеальный костюм, на лице — вежливая улыбка. Пока отец лапал очередную крашеную блондинку, Цзинь Гуанъяо составлял в планшете расписание для папаши на завтра, в котором волшебным образом не оставалось ни одной свободной минуты для девочек, и иногда что-то тихо диктовал в телефон, игнорируя окружающую его клоунаду: «10:00 — встреча с застройщиками. 11:00 — встреча с японскими инвесторами. 12:00 — обед с министром культуры. 14:00 — визит к доктору Ба, сдать анализы»...       Напротив них всех, в массивном кресле, больше похожем на трон, восседал хозяин заведения и по совместительству глава семьи Не, Не Минцзюэ, и пил виски прямо из бутылки. Человек он громогласный, прямолинейный, можно даже смело сказать, что обладатель нрава берсерка, которому заботливый младший брат забыл выдать утреннюю порцию успокоительного. У него на коленях не сидела девица, нет... У него на коленях лежала начищенная до блеска сабля. Видимо, тоже для солидности. И он был очень сильно зол. Причина его гнева проста: старый ублюдок Вэнь Жохань, местный наркобарон, зарился на его территории, пытаясь толкать свою дурь в его клубах и на его улицах. И Не Минцзюэ требовал действий. Решительных и весьма кровавых. Именно он и нарушал иллюзию светской беседы, которую пытался поддерживать Цзинь Гуанъяо с самим собой.       А Цзинь Гуаншаню на это всё плевать — у него есть девочки, шампанское, виноград и мягкий диван. Он счастлив! Цзян Чэн бросил на свата тяжёлый взгляд. Иногда ему казалось, что его сестра, выйдя замуж за Цзинь Цзысюаня, совершила фатальную ошибку: она вышла замуж не за одного человека, а за всю его семейку дегенератов разом, с которой дело почему-то приходилось иметь её младшему брату. Цзян Чэн искренне не понимал, что он здесь делает и за какие грехи ему это наказание.       — Хватит! Мы здесь не для того, чтобы смотреть, как Гуаншань пытается умереть от сифилиса! Он совсем охуел, этот Вэнь! — Пророкотал Не Минцзюэ, и его низкий голос перекрыл даже басы долбящей по ушам музыки. На низком столе задрожали и бокалы, и бутылки, и, если приглядеться, силиконовые импланты у девочек Цзинь Гуаншаня. Девица на коленях у Цзян Чэна тоже вздрогнула и прижалась ближе; он не знал, что хуже: её дыхание у самого уха или её ладонь, медленно оглаживающая его бедро. Он аккуратно, двумя пальцами, как будто убирая с себя что-то ядовитое, снял её руку и положил обратно ей на колено. — Его выблядки уже в открытую предлагают порошок моим клиентам прямо у входа! Моим! Клиентам! Мы будем сидеть и ждать, пока он нам на голову насрёт?!       Тема наконец-то была поднята — та самая, ради которой, собственно, Цзян Чэн и терпел эту пытку.       Цзинь Гуаншань лениво помахал рукой, едва не заехав по лицу прильнувшей к нему в этот момент девушке.       — Успокойся, Минцзюэ. Вечно ты чем-то недоволен... Нервные клетки не восстанавливаются, — он похлопал по заднице рыжую девчонку в явном парике, кормившую его виноградом, и та мерзко захихикала. — Посмотри, как жизнь прекрасна.       — Прекрасной она станет, когда я повешу яйца Вэнь Жоханя на воротах своего особняка! — Взревел Не Минцзюэ.       — А я говорю, не надо пороть горячку! — Цзинь Гуаншань соизволил на мгновение отвлечься от созерцания декольте очередной брюнетки. — Вэнь Жохань стар, но не глуп. С ним всегда можно договориться: пара ящиков хорошего вина, пара… кхм… сговорчивых девочек, и он станет шёлковым. Зачем нам война? Война — это плохо для бизнеса. Вот, смотрите, какая прелесть! — Он указал на одну из своих девочек, сидевшую на его коленях. — Молодость, красота! Вот вечные ценности! Ваньинь, бери пример! Минцзюэ, выпей, расслабься...       — Расслабляться я буду на его похоронах, — отрезал Не Минцзюэ, сжимая руку на эфесе своей сабли. — Его люди уже дважды засветились у моего клуба! Они прощупывают почву! Ещё немного — и они начнут продавать свой порошок прямо в моих туалетах. Мне это нахуй не нужно! Мы должны показать ему, где его место!       Он перевёл пылающий взгляд на Цзинь Гуанъяо:       — А ты что молчишь, шлюший сын?! Твой папаша в прострации, но ты-то должен соображать! Или тебе тоже похуй, что у нас под носом торгуют смертью?       Цзян Чэн мысленно застонал. Он ненавидел, когда Не Минцзюэ начинал вот так, в лоб, наезжать на Цзинь Гуанъяо. Не потому, что ему было жаль последнего, а потому, что это неизбежно затягивало и без того каждую мучительную встречу, превращая её из делового обсуждения чего бы то ни было в соревнование по перетягиванию каната между тупой силой и изворотливой хитростью. Цзинь Гуанъяо, впрочем, и бровью не повёл. Он поднял глаза от планшета, убрал в карман пиджака телефон, и его вечная вежливая улыбка стала лишь чуть шире и на несколько порядков ядовитее.       — Господин Не, я полностью разделяю Ваше... негодование, — произнёс он мягко и вкрадчиво. — Но отец прав. Прямая конфронтация сейчас невыгодна ни одной из сторон. У Вэнь Жоханя слишком много ресурсов.       — А что предлагаешь ты, Гуанъяо? Написать ему вежливое письмо? Попросить его не срать там, где мы едим?! Твои методы хороши для офисных крыс, а не для решения реальных проблем! Пока ты будешь составлять свои графики и схемы, Вэни пустят корни по всему городу!       — Господин Не, я понимаю Ваше нетерпение — оно под стать Вашему темпераменту. Но необдуманные действия приводят к плачевным последствиям. Вэнь Жохань — не уличный хулиган, которого можно напугать саблей. Он строил свою империю десятилетиями, у него повсюду глаза и уши, и если мы нападём в лоб, он просто отрежет нам головы. Фигурально выражаясь... А может, и буквально.       — Фигурально?! — Взревел Не Минцзюэ, и его сабля угрожающе блеснула в полумраке. Он смерил Цзинь Гуанъяо презрительным взглядом. — Да твой отец тут сидит и лапает шлюх, пока наши общие интересы под угрозой! А ты ему расписание массажа простаты составляешь! Может, нам и Вэнь Жоханю массаж предложить?!       — Господин Не как всегда прямолинеен, — Цзинь Гуанъяо не дрогнул и даже, кажется, моргать перестал. — Осмелюсь напомнить, что необдуманные действия могут привести к полномасштабной войне, а война, как известно, плохо сказывается на бизнесе. На любом бизнесе. И на Вашем, и на бизнесе моего отца, и на ресторанном деле господина Цзяна.       — Война?! — Не Минцзюэ побагровел ещё сильнее и уже начал приподниматься из своего кресла, мёртвой хваткой сжав эфес сабли. — Да я его один вырежу! Всех! И его сынков-ублюдков тоже!       Цзян Чэн понял, что сейчас начнётся цирк. С саблями, криками, визгами и, возможно, трупами. А у него завтра утром в офисе встреча с поставщиками мраморной говядины из Австралии. Очень важная встреча. Ему некогда разнимать двух идиотов и давать показания полиции о том, как внебрачный сын Цзинь Гуаншаня случайно поскользнулся на гладком полу в стрип-клубе и пару раз упал прямо на саблю Не Минцзюэ. Особенно не хотелось лишний раз пересекаться с Сяо Синчэнем.       Хотя, в случае с Цзинь Гуанъяо... Цзян Чэн не совсем уверен в том, что на саблю упал бы именно тот.       — Сядь, — Голос у Цзян Чэна не такой громкий, как у Не Минцзюэ, но в нём было столько ярости, что все на мгновение заткнулись. Девица на его коленях опять вздрогнула, до этого пытаясь рукой залезть ему под пиджак, и замерла, захлопав накладными ресницами. Не Минцзюэ удивлённо уставился на него. — Сядь, я сказал. Хватит размахивать своей железкой. Ты в собственном клубе, а не на съёмках исторической хуйни.       Девушка, сидевшая на нём, почему-то решила, что это подходящий момент для проявления инициативы:       — Господин такой напряжённый, — прошептала она, проводя пальцем по его плечу, всё-таки забравшись ладонью под пиджак. — Может, пойдём ко мне… в отдельную комнату? Я помогу расслабиться… Умею делать такой массаж…       Массаж? Чего? Простаты? Нет, спасибо.       Цзян Чэн медленно повернул к ней голову. Он ничего не сказал, а просто посмотрел на неё, не моргая и нахмурившись. Девушка сглотнула, её рука замерла. Она медленно, стараясь не делать резких движений, сползла с его колен и уселась прямо на пол около его ног. Цзян Чэн перевёл взгляд обратно на собравшихся.       — Итак... Давайте подытожим. Вам, — он кивнул в сторону Цзинь Гуаншаня, — на всё похуй, пока у Вас есть бабы и бухло, а арендаторы платят вовремя.       Старый Цзинь лениво пожал плечами, чуть ли всем лицом не уткнувшись в чьё-то декольте.       — Главное, чтобы не было войны, мальчики. Война вредит рынку недвижимости. Мир, дружба — всё такое. А чьи деньги — Вэней или не Вэней — мне без разницы. Деньги не пахнут... А вот духи у этой малышки...       И Цзинь Гуаншань снова с головой погрузился в свой персональный рай.       — Ясно, — отрезал Цзян Чэн, отрывисто кивнув. — С тобой, — он повернулся к Не Минцзюэ, который неохотно опустился обратно в кресло, — тоже всё ясно: ты хочешь махать саблей, рубить головы и купаться в крови врагов. Ничего нового.       Цзян Чэн с резким выдохом посмотрел на Цзинь Гуанъяо.       — Так что предлагаешь ты? Кроме очевидного «давайте ничего не делать и надеяться, что всё само рассосётся».       Цзинь Гуанъяо отложил планшет и сложил ладони на коленях, выпрямив спину.       — Я предлагаю действовать умнее. Давайте вспомним, что Вэнь Жохань параноик. Его сила держится на двух его сыновьях. Старший, Вэнь Сюй, — солдафон и тупица. Младший, Вэнь Чао, — самовлюблённый идиот и трус. Нужно бить не по отцу... Нужно стравить сыновей. Посеять между ними всеми недоверие. Подкинуть Вэнь Жоханю информацию, что один из них хочет его сместить. Пусть они сожрут друг друга изнутри. Да, это займёт какое-то время, но это будет чисто, бескровно и очень эффективно.       Не Минцзюэ фыркнул:       — Интриги... Бабские сплетни! Пока ты будешь плести свои паутины, они завалят весь город своим дерьмом!       — А пока ты будешь рубить им головы, они сожгут твой клуб, а полиция сядет тебе на хвост! — Сразу же нашёлся Цзинь Гуанъяо.       Они снова вцепились друг в друга. Цзян Чэн откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Ему сейчас было плевать. Плевать на Вэней, на их наркотики, на клубы Не Минцзюэ и на хитрые планы Цзинь Гуанъяо. Он просто хотел выбраться из этого вертепа. Из этого храма разврата и глупости. Выйти на свежий воздух, вдохнуть полной грудью и забыть этот вечер как страшный сон. Может, заехать в «Лотос», проверить ночную смену... Выпить чашку хорошего кофе в тишине. С коньяком. А ещё лучше — собрать чемодан и уехать к матери на Кубу. Да, там она будет ежедневно выносить ему мозг по поводу внуков и женитьбы. Но там хотя бы не будет блядских стриптизёрш, тупого басовитого музла и идиотов с саблями и хитровыебанными махинациями.       — Делайте, что хотите, — он решительно поднялся, прерывая бессмысленный спор. — Решите — позовёте. Моя позиция проста: на моей территории — ни Вэней, ни их товара, ни вас с вашими разборками. Никогда. Кто сунется — пеняйте на себя.       — Господин уже уходит? — Обиженно пропищала девица у его ног, попытавшись схватить за рукав, но Цзян Чэн грубо вырвал свою руку из цепких пальцев. — Вечер только начинается…       — Для меня он уже закончился.       Он развернулся и пошёл к выходу, не обернувшись.       Выйдя на улицу, Цзян Чэн с наслаждением вдохнул прохладный ночной воздух, наполненный выхлопными газами машин, испарениями влажного асфальта и вечной пылью. После удушающей, пропитанной сладким дымом и дешёвыми духами атмосферы «Нефритового жезла» этот смрадный городской запах казался ему божественным ароматом свободы. Он дошёл до своей машины, припаркованной в тёмном переулке, сел за руль и несколько минут просто сидел в тишине, приходя в себя. Потом достал телефон. На экране высветилось одно новое сообщение. От Сюэ Яна.       «Босс, купил новое оружейное масло для Джеки Чана. Немецкое, высший класс! Протёр все детальки, теперь всё блестит, как яйки у котика. Спи спокойно, мы под надёжной защитой». И чёрный смайлик-сердечко в конце.       Цзян Чэн закрыл глаза и уронил голову на руль. Четвёртый всадник, Смерть в лице стрип-клуба, отступил. Третий, Чума в лице Вэней, маячил на горизонте. Второй, Голод в лице матушки, должен был нагрянуть в воскресенье. Но первый, самый страшный всадник, Война, уже нетерпеливо бил копытом прямо у его порога.       Джеки Чан. Турель. У его главного бухгалтера, который спит с капитаном полиции, в офисном небоскрёбе в центре города стоит, блять, автоматическая боевая турель. И он её смазывает немецким маслом.       Цзян Чэн медленно поднял голову и посмотрел на неоновые огни ночного города, отражавшиеся в лобовом стекле. Внезапно Куба уже не казалась таким уж плохим вариантом. Совсем не плохим. Там, по крайней мере, проблемы были понятными и предсказуемыми, а единственной нелегальной пушкой в его окружении будет матушкина сигара — и это куда безопаснее. А здесь…