The secrets will out

Чонгук, казалось, ничего не заметил. Он провел встречу с присущим ему холодным величием. Но когда его глаза на секунду задержались на Юнги, в них мелькнула искорка чего-то… узнавания? Или просто вызова альфы строптивому омеге, чей запах сладкой ванили и возбуждения витал в воздухе слишком навязчиво? Следующие несколько дней были адом. Юнги ловил на себе тяжелый, изучающий взгляд Чонгука в коридорах, в лифте, во время кофе-брейка. Напряжение нарастало, как гроза перед штормом. Они не обменялись ни словом, но их переписка в «Siren» стала еще более откровенной, почти отчаянной. Alpha_19: Я сегодня в галстуке. Я представлял, как ты  развязываешь его зубами, сидя на мне, пока я на совещании.

pussyKITTY:

Неплохо. А я представлял, как эти твои татуировки на предплечьях скользят по моим бедрам. Если бы мы были коллегами ты бы закатывал рукава передо мной специально? Чтобы я потек еще больше, смотря на твои сильные руки? 

Alpha_19: Может быть. А ты специально так сладко вздыхал, когда я проходил мимо? Моя омега ведет себя вызывающе, хотя он и на работе. Если бы я был рядом, я бы трахнул тебя, пока ты разрушаешься на моем члене, не переставая стонать «оппа» «когда я проходил мимо». От этих слов у Юнги подкашивались ноги. И вот, Юнги, задержавшийся допоздна над проектом, оказался один в пустом офисе. Или почти один. Дверь в его кабинет открылась без стука. На пороге стоял Чонгук. Без пиджака, галстук был ослаблен, а рубашка расстегнута на две пуговицы, открывая начало татуировок. Он вошел, захлопнув дверь с тихим, но властным щелчком. «Что у тебя приложение зависло? Жду не дождусь ответа от моей сладкой омеги.» — его голос прозвучал как удар хлыста в тишине кабинета. Юнги ахнул, откинувшись на спинку кресла. Сердце заколотилось где-то в горле. «Я… Я не знаю, о чем вы…» Чонгук медленно подошел к столу, его взгляд был темным и горящим. «Не надо. Я узнал твой голос в первую же секунду. И твой запах сам себя выдал. Ты же потек с первой минуты. Ты пах так, будто я уже трахнул тебя прямо на том же столе. И, судя по всему, тебе бы это  понравилось». Альфа облокотился руками о стол, наклонившись к Юнги. От него исходил дурманящий аромат дорогого виски, кожи и чистой, неразбавленной власти. Юнги почувствовал, как его киска предательски пульсирует, становясь влажной. И тут в нем сработала та самая заводская настройка, которая казалось бы вшитая в его омежью ДНК — провоцировать своего альфу. Строптивость подняла голову, затмив страх. Юнги медленно облизнул губы и, глядя прямо в глаза Чонгуку, выдал: «А как тебе, если я назову тебя не оппой, как все твои сумасшедшие фанатки, а… папочкой?» Чонгук замер, его глаза сузились, но в их глубине вспыхнул опасный огонь. Юнги, ободренный молчанием, продолжил, его голос стал тише, но отчетливее, соблазнительнее: «Папочкой, который бы меня трахал как свою сахарную малышку? Папочкой который бы разрушил меня своим членом. Ведь моя киска… моя киска для тебя — само наслаждение». Повисла гробовая тишина. Юнги уже готовился к гневу, к увольнению, к чему угодно. Но вместо этого Чонгук издал низкий, горловой смешок. Он выпрямился, и его рука потянулась к пряжке ремня. «Вот черт, малыш, — его голос стал густым, как мед, и таким же сладким в своей опасности. — Ты только что подписал себе приговор». Он одним плавным движением расстегнул ремень и молнию. «Ты прав. Она для меня — само наслаждение. Но ты более сильное искушение для меня. И я собираюсь доказать это. Сейчас. А ты будешь смотреть на меня и называть меня папочкой, пока не забудешь собственное имя». И когда Чонгук наклонился к нему, заполняя все пространство, Юнги понял — его провокация сработала идеально. Но вместо того, чтобы толкнуть его на стол, Чонгук взял его за подбородок, заставляя опуститься на колени. Паркет был холодным через тонкую ткань брюк, но взгляд, устремленный снизу вверх на возвышающегося над ним альфу, заставлял кровь гореть. «Начинай, малыш, — прошептал Чонгук, проводя головкой возбужденного члена по его губкам, оставляя влажный след. — Покажи папочке, на что способен его сахарный малыш.» Дрожь пробежала по всему телу Юнги. Он видел этот член сотни раз на экране, трогал себя, представляя его в себе. Но в реальности он был еще более огромным, пульсирующим, пахнущим чистой, концентрированной властью и мужским желанием. Словно в трансе, Юнги обхватил пальцами основание, чувствуя, как под кожей бьется жизнь. Он приоткрыл рот и медленно, не отрывая взгляда от горящих глаз Чонгука, облизнул выступающую каплю соли и предвкушения. Рычание альфы было лучшей похвалой. Юнги взял его в рот, не сразу, а постепенно, привыкая к размеру, к текстуре, к подавляющему чувству, что он делает это для него. Для своего Папочки. Его щеки втянулись, язык скользил по напряженному стволу, вырисовывая каждую вену, каждую бугорок. Руки с татуировками, которые сводили его с ума, вцепились в его волосы, не больно, но твердо, направляя ритм. «Да… вот так, малыш, — голос Чонгука сорвался на хриплый шепот. Он смотрел вниз, на то, как его член исчезает в горящем рту омеги, и его глаза были полны темного, бездонного обожания. — Ты создан для этого. Чтобы служить своему альфе. Такой хороший мальчик для своего Папочки.» Юнги застонал, вибрация от звука отдалась в паху Чонгука. Он пытался взять глубже, давился, слезы выступили на глазах, но не останавливался. Это было взбудоражующе, порочно и невероятно возбуждающе. Его собственная киска пульсировала, выжидая своей очереди, сокрушительно пустая, желая быть наполненной. Чонгук ускорил движения бедер, его дыхание стало прерывистым. «Кончай, если хочешь, малыш. Я чувствую, как ты дрожишь. Кончай просто от того, что сосешь мой член, сосешь так как будто от этого зависит твоя жизнь.» И Юнги кончил. Без единого прикосновения, потираясь бедрами, чтобы доставить себе еще больше удовольствия, с громким, заглушенным членом во рту стоном. Его тело затряслось в оргазме, столь же неожиданном, сколь и мощном. Чонгук вытащил свой член из его рта, оставив Юнги задыхаться, с подбородком, блестящим от слюны. Он присел на корточки перед ним, снова взяв его за подбородок. «Веселье только начилось, малыш — повторил он его же мысли, его голос был мягким, но полным обещания. — А теперь собирай вещи. Мы едем ко мне. Я хочу услышать, как ты кричишь «папочка», когда я буду трахать ту самую киску, о которой ты так сладко говорил.» «Но рабочий день… мой проект…» «Ты думаешь, что после твоих слов меня волнует твой проект?» — Чонгук наклонился снова, его губы оказались в сантиметре от уха Юнги. Его горячее дыхание обожгло кожу. «Ты думаешь, я позволю тебе сидеть здесь и мучить меня этим запахом? Ты ведь кончил еще задолго до того как я зашел к тебе, представляя меня, да? Прямо здесь, в своем уютном кресле? Отчаянно потираясь своими бедрами друг о друга желая получить удовольствие. Не так ли, котеночек?» Юнги, покраснев, опустил глаза. Это была правда. «Ответь, малыш». «Да… Папочка». Рычание, вырвавшееся из груди Чонгука, было чисто животным, первобытным. Он схватил Юнги за подбородок, заставив посмотреть на себя. «Вот так. Запомни это. Оно единственное, которое ты будешь кричать сегодня вечером». Путь до лифта был самым сюрреалистичным моментом в жизни Юнги. Он шел за своим боссом, самым могущественным альфой в городе, который час назад был для него лишь пикселем на экране и самой грязной фантазией. Его тело горело, а между ног было мокро и жарко. В лифте, опускавшемся на приватную парковку, Чонгук прижал его к зеркальной стене, своим телом скрывая от воображаемых глаз камер. Его твердая эрекция давила на нижнюю часть живота Юнги. «Чувствуешь?» — прошептал он, двигая бедрами, чтобы усилить давление. — «Это то, что ты сделал со мной с самого первого дня. С той первой твоей дерзкой фотографии». Юнги застонал, его голова запрокинулась. Он терся о твердые мышцы бедра альфы, ища трения чтобы как-то унять этот невыносимый зуд между ног. «Папочка… пожалуйста…» «Пожалуйста, что?» — Чонгук провел рукой по его шее, к груди, едва не касаясь сосков через тонкую ткань рубашки. «Я не знаю… Я просто хочу тебя». Лифт дзинькнул, сигнализируя о прибытии. Чонгук отступил, оставив Юнги дрожащим и неудовлетворенным. «Терпение, малыш. Все лучшее — ждет тебя дома».