На южных островах

Шачи отлично помнил тот момент, когда узнал, что его капитан не против общества мужчин. Хотя, наверное, стоит сказать иначе: Трафальгар Ло был не против общества женщин, но предпочтение, определённо, отдавал мужчинам. В тот день мир Шачи рухнул, был потрясён до самых основ. Почти так же, как тогда, когда родители погибли из-за цунами. Без преувеличений. Они с Пингвином в детстве всякого повидали, в доме дяди и тёти, куда они попали, осиротев, обоим было не сладко. С раннего утра тяжёлая работа до изнеможения, вечерами душеспасительные лекции о религии. Тётка Шачи верила исступлённо, абсолютно, фанатично. Молилась богам всех морей, читала бесконечно кучу книг с описанием их чудес, заставляла Шачи и Пингвина учить наизусть длинные абзацы, казавшиеся ей особо важными. И дядя был ей под стать: тихий и послушный воле жены, внутри себя он копил злобу и выплескивал её каждый раз, как представлялась возможность: Наглые торговцы на рынке, мечтающие каждого облапошить. Идиот патрульный, не дающие покоя честным людям и закрывающий глаза на отъявленных дебоширов соседей. Распутные девки, выставляющие напоказ своё тело и напрочь лишённые скромности – совсем не то, что благочестивые девы раньше. Грязные мерзкие педики, которые хуже, чем торговцы, патрульные и девки вместе взятые. По мнению дяди всех их, от и до, следовало уничтожить, ну или, хотя бы, сослать куда-нибудь подальше, чтобы не мешали честным порядочным людям. Шачи было слишком мало лет, когда он попал в эту семью. Нутром он чувствовал их фальшь, ведь все их озвученные принципы и убеждения не мешали этим людям эксплуатировать двух сирот словно рабов. Бить кнутом, морить голодом, выставлять зимой на лютый мороз в одних трусах. И, тем не менее, их убеждения, повторяемые день ото дня, длинные абзацы из множества книг проникали в мир Шачи, растворялись там, окрашивая озеро сознания в свои цвета. И поэтому – да. Когда он увидел капитана с мужчиной, его мир перевернулся. Шачи бродил по пришвартованному торговому кораблю, на котором они только что вернулись на Ласточкин остров после трёх месяцев плавания. Они нередко вот так нанимались на подработку: подлодки у них тогда ещё не было, были лишь планы стать пиратами и выйти когда-то в море. Но для этого нужны были немалые деньги, а исключительный талант капитана, его мастерство врача в сочетании с силой фрукта, позволяли хорошо зарабатывать. Поэтому жилось Шачи и Пингвину неплохо, уж точно лучше, чем с дядей и тётей. Именно об этом Шачи и задумался в тот момент, когда, свернув за угол, увидел… их. Отточенные инстинкты отбросили его обратно, скрыли за деревянной стеной раньше, чем он что-то успел подумать. Он замер там, прислонившись к тёплым, прогретым солнцем доскам, боясь дышать. А потом, решившись, очень осторожно, медленно выглянул из-за угла, чтобы убедиться – это не галлюцинации. Его капитан целовался с мужчиной. Крепким, сильным, коренастым. Чтобы скомпенсировать разницу в росте, тот усадил Ло на ящики, придвинул к себе за бёдра. И бесстыдно, жарко лапал, бормоча что-то неразборчивое. А капитан прикрывал глаза, усмехался. Подставлял губы, даже не думая сопротивляться. И это было тем, что окончательно Шачи добило. Он мог бы понять, если бы капитана каким-то образом заставили. Сложно было представить, кто и как, но если бы его принудили, угрозами или шантажом, если бы он терпел из последних сил, кривился от отвращения и обещал убить того, кто лез к нему, то Шачи бы всё понял. Естественно, побежал бы спасать, бросив на это все силы. Или если бы капитана, да простят все боги морей, изнасиловали, Шачи бы не чувствовал к нему омерзения. Он бы тупым лезвием кастрировал того, кто посмел, и жизнь бы положил на то, чтобы его капитан справился с травмой. В общем, Шачи искренне и полно готов был постоять за честь Трафальгара Ло, и, если надо, героически погибнуть, её защищая. К чему он не был готов, так это к тому, что его капитан может лечь под мужчину совершенно добровольно. Со стороны ящиков раздался тихий искренний стон, наполненный жаждой и нетерпением. Шачи никогда раньше стонов капитана не слышал, но тогда с ужасом, скручивающим внутренности до тошноты, осознал, что да, это стонет Ло. Что тот не просто “не против”, а очень активно “за”. Возможно даже, что он сам, а не тот мужчина начал всё это. Сам позвал, пригласил, пообещал. Шачи стало дурно. Он спускался с корабля на трясущихся ногах. По спине мерзко стекал пот, во рту стояла горечь. Его капитан, его спаситель. Человек, которому он поклялся в верности до гроба, за которым обещал идти до конца. Тот, кому Шачи обязан жизнью, на кого смотрел почти как на бога… оказался таким. Шачи говорил себе, что ничего страшного, всё нормально, всё будет хорошо. Но понимал, что нет, не будет. Что никогда он не сможет принять, что им командует, что ему отдаёт приказы… Он даже слово это не мог мысленно произнести. Не мог связать вместе в одном предложении “Ло” и вот это унизительное, оскорбительное, отвратительное. Назвать своего капитана так, как назвал бы дядя. Вот тот точно не сомневался бы, не постеснялся обозначить вещи своими именами. Шачи вспоминал, как впервые Ло увидел. Они с Пингвином тогда были полными придурками, доёбывались на пустом месте до всех подряд, вымещая горечь, разъедающую изнутри. Сиротство, рабская жизнь в доме дяди и тёти. Единственный контроль, который у них тогда был, это контроль над страхом и жизнью тех, кто становился жертвой их кулаков. С Ло это не сработало. Мрачный, максимально закрытый, грубый, острый на язык – тот буквально напрашивался. И ни черта не боялся. Это уже сильно позже Шачи узнал, пусть и в общих чертах, о детстве капитана. И стыдно стало за свои жалкие попытки как-то его запугать и сломать. Шачи и Пингвин плакали из-за смерти мамы и папы, и это, конечно, ужасно – вот так осиротеть. Ло же к своим тринадцати с особой жестокостью потерял не только родителей и сестру, но и подчистую всех, кто хоть как-то был ему дорог. И даже осиротел, фактически, дважды. После того, как Дофламинго убил Росинанта. Как у него после всего этого хватило сострадания не убить Шачи и Пингвина на месте? Как в нём вообще что-то человеческое осталось? И, выбравшись из своего личного ада, капитан отделался всего лишь повышенными цинизмом и крайней осторожностью в выстраивании отношений с другими людьми. Где и что на этой дорожке побудило его искать объятий мужчин – вопрос открытый. И Шачи не понимал, что ему теперь с этим делать. В следующие несколько недель он был чрезвычайно сух и сдержан со своим капитаном. Тот сначала пытался вывести его на откровенный разговор, но, не преуспев, сдался. В новом рейсе, в очередном порту, закрутил короткий роман с задорной, совсем юной девицей, обнадёжив Шачи. Но ограничился в итоге флиртом и скромными поцелуями – девушка была чистой и искренней, и, очевидно, капитану совесть не позволила её использовать для банального физического удовлетворения. Они отправились в первое плавание на своей подлодке. И там Шачи стало как-то не до переживаний на тему чужой ориентации. Новую лодку они всей командой объезжали, как дикого жеребца. То одно, то другое, бессонные ночи, ошибки, устранение последствий и разбор полётов. У некоторых из команды, по глупости, случались и травмы, но капитан, вздыхая, терпеливо разбирался с ними. Накладывал шины, швы, повязки. Он был сосредоточенным, очень профессиональным, не по годам серьёзным. Всегда держал себя в строгой узде, делая то, что должно, и почти никогда то, чего хочется. Временами, конечно, проявлял свой непростой характер, но лишь тогда, когда это никак не могло навредить общему делу. И за время плавания, запертый в тесных отсеках и вынужденный в ограниченном пространстве терпеть неделям одних и тех же людей, Шачи вспомнил вдруг, как же он, на самом деле, капитану доверяет. Полностью, безоговорочно, без всяких вопросов. И то, что он узнал о Ло, по сути, ничего не меняло. Он был всё тем же, вёл себя ровно так же, как и всегда. Не манерничал, не приставал ни к кому из команды, не пялил на себя нелепые цветастые шмотки. Это был Ло. Тот самый, который когда-то спас Шачи жизнь. Романов капитана он потом не видел очень долго. То ли не было их, то ли тот тщательно научился их скрывать. Личная жизнь для Трафальгара Ло как будто вообще не существовала, и, если подумать, это было немного грустно. Поэтому когда в следующий раз, через несколько лет, Шачи впервые понял, что у капитана какие-то отношения с другим мужчиной, он обрадовался. И, поймав себя на этом чувстве, оторопел, а потом, на миг, испытал желание броситься с ближайшего утёса: ну, вот и приехали. Вот он уже и радуется, что его капитана зажимают по подворотням какие-то мужики. Почему именно “по подворотням” и именно “зажимают”, Шачи не мог объяснить. Как-то вот так ему выдавало его подсознание. И потому, увидев избранника капитана, он растерялся. Нет, на этот раз не было никаких случайных подглядываний и неловких ситуаций – этот человек просто время от времени появлялся рядом с Ло. Сидел с ним в кофейнях, вместо привычных баров, ходил по каким-то выставкам, куда Шачи в жизни бы пойти не подумал. Он был преподавателем искусств в местном университете. Лет на десять-пятнадцать взрослее, чем все они. Высокий, серьёзный, слегка неуклюжий. Бесконечно вежливый, тактичный, добрый, умный. Послушав их с капитаном разговоры, Шачи со стыдом остро осознал своё невежество. А ещё вспомнил то, о чём за эти годы как-то не думал: капитан из очень хорошей семьи. Его родители врачи. Он и сам врач. Это предполагает огромный багаж знаний, хорошее образование. Все эти витиеватые рассуждения преподавателя о картинах и скульптурах для Ло были действительно желанны и интересны, и он ориентировался в них, как рыба в воде. С одобрением кивал, слушая собеседника. С лёгкой, ироничной улыбкой вступал в дискуссии. Раньше Шачи решил бы, что это дружба. Но теперь, зная правду, мог подмечать едва заметные детали. Взгляды. Интонации. Лёгкие прикосновения. И, неожиданно для себя, радоваться: преподаватель этот казался человеком весьма достойным и надёжным. Была бы у Шачи сестра, он бы её с радостью за такого отдал замуж. И, со скрипом, но он, глядя на этих двоих, всё-таки думал: “Ладно. Так уж и быть. Возможно, ты достоин нашего капитана” А потом пришло время уплывать. И всё закончилось, будто не было. Шачи тогда вообще ничего не понял. Ему казалось, что у капитана с этим мужчиной всё серьёзно. Может, им стоило забрать его с собой, или что-то типа того? С другой стороны, представить его, преподавателя искусств, на пиратской подлодке, было невозможно. Наверное, капитан был в этом прав. Но это не отменяло того факта, что старпом искренне переживал, что вот так вот эти отношения закончились. И капитан снова надолго остался один. Ло на дух не переносил шлюх – это Шачи понял быстро. Причин не знал, ведь им с ребятами, в целом, было норм. При этом честных женщин капитан не совращал, а юных девиц не портил. С парнями же… было сложнее. Шачи долго не мог понять, в чём проблема, но потом до него всё-таки дошло: с мужчинами капитан, похоже, не был заинтересован в том, чтобы играть активную роль. И, очевидно, не был готов раздвигать ноги перед кем попало. Его не интересовал секс без взаимной симпатии. А симпатия – это время. Неделя, две, три. Так долго они почти нигде не задерживаются. А значит Ло – один почти всегда. Шачи постоянно ловил себя на глупой мысли о том, что хочет что-то с этим сделать. – Вам бы отдохнуть, – без особой надежды вздыхает Шачи, глядя на то, как капитан заканчивает штопать очередного пациента. Кто ж знал, что в этом городе их ждёт такая мясорубка? Тут уже на Мугивар не спишешь. Правитель на этом острове – мудила редкостный. И солдаты ему под стать. Простых жителей резали не жалея, и хорошо, что Пиратам Сердца и Мугиварам удалось минимизировать ущерб. “Минимизировать…” – вздыхает Шачи своим невесёлым мыслям. Вот так это теперь называется. Хорошо хоть умерших на столе на этот раз нет: капитан вытащил всех, кого до него успели довезти. Устал уже, конечно, и дышит тяжело, и по лбу пот. Сейчас доштопает этого – и пусть отдыхает. Надо будет Пингвину сказать, чтобы заварил ему травяной чай, тот мудрёный, с запахом морозных северных ягод. У него хорошо получается. – Тора-о! Шачи хочется убить капитана Мугивар, который вечно появляется, когда никому не надо. Почему-то старпом уверен, что и на этот раз пацан хороших вестей не принесёт – разве бывало иначе? Но реальность многократно превосходит все ожидания. Когда на наспех смастеренных носилках вносят едва живого Ророноа, когда дёргается капитан, Шачи понимает: ничего не будет так, как он привык. Это другой сценарий, другая пьеса. Новая вселенная, со своими законами и правилами. Потому что всего мгновение, но Ло смотрит. И от выражения его лица Шачи не по себе. Только тот, кто знает Ло полжизни, сумел бы сопоставить все детали. По мельчайшим движениям, по едва уловимой мимике, по вкраплениям сухих ноток в голосе. Шачи готовил мечника Мугивар к операции, а внутри билось недоверчивое, изумлённое: “Серьёзно?.. Этот?” И дальше Шачи думать себе запретил. По крайней мере до тех пор, пока операция не закончилась. Потом, медленно ужиная в компании болтающего без умолку Пингвина и молча пьющего чай капитана, Шачи старался собрать вместе всё, что знает о Ророноа. Выходило не густо, но на первый взгляд, как будто… безопасно. Мугивары все себе на уме, команды более сумасбродной не найти. Но ко всем ним глобальных претензий у Шачи не было. Зоро, правда, был явно простоват. В мозгу три извилины – ровно по количеству мечей. Какие уж там разговоры об искусстве! Выпивка, драки, катаны – вот и всё, о чём с Ророноа можно поговорить. И чем же он, откровенно недалёкий, мог так заинтересовать капитана? А заинтересовал ведь не на шутку – Ло сам, интересно, это осознаёт? Шачи раньше видел у него такой взгляд только однажды: когда едва ли не с того света пришлось вытаскивать Бепо. Но Бепо – это другое. Он с Ло провели бок о бок большую часть сознательной жизни, почти как семья. И вот… Зоро. Шачи брёл по ожидаемо тихим после недавней резни улицам города и думал. Снова и снова думал, и, с каждым шагом мысль о Ророноа и капитане нравилась ему всё меньше. Тот преподаватель искусств был очень правильным, со всех сторон положительным вариантом. В случае же с Зоро плюсы с минусами тянули канат каждый в свою сторону, не желая отступать. Потому что мечник Мугивар человек чести. Верный своему слову, готовый жизнь положить ради тех, кого поклялся защищать. Шачи не боялся, что тот поступит с капитаном как-то подло, ранит его чувства и всё такое. Разве что, по тупости своей, нечаянно может ляпнуть что-нибудь, но с этим Ло уж точно умеет управляться. В конце концов, он капитан, и у него в команде далеко не все гении. А ещё этот мечник из чужой команды. И одним этим всё сказано. Кого Ророноа будет защищать, если встанет выбор? Кого он будет поддерживать на пути Короля Пиратов? Чьи интересы ему ближе? Нет, он не будет жестоко, цинично и расчётливо предавать Ло. Он просто однажды скажет ему, что выбирает Луффи. Шачи хочет защитить своего капитана. Разве это плохо? А ещё он очень сильно, исключительно искренне хочет, чтобы капитан был счастлив. И пока не знает, что для этого нужно сделать. ********* Они не напиваются в полном пиратами баре. На этот раз никто не при смерти, не в больнице, и у них нет поводов. Швартуется корабль Мугивар, швартуется подлодка. Ло проверяет канаты, коротко раздаёт команды. Видит на берегу знакомые блекло зелёные волосы, слышит среди всех остальных его голос. У них нет поводов. Но Ло сходит по трапу на берег, и причал они покидают вдвоём, не перекинувшись и словом. Ло хочет остро, сильно, почти до боли. У него голова кругом и мысли отказываются выстраиваться хоть в какие-то здравые ряды. Толкни его в подворотню Отсоси ему Дай ему Сейчас Ещё “Блядь…” Ло втягивает носом прохладный морской воздух. Пахнет корабельной смолой, солью, водорослями, дымом сигнальных костров на пристани. Это помогает немного успокоиться и взять себя в руки. Ну, да, они не виделись больше трёх месяцев. И что? Ло случалось обходиться без секса намного дольше. Не должно так ломать, до мурашек. От одного того, что мечник Мугивар идёт рядом. У него новый шрам на предплечье. Достал же кто-то! Сросшийся криво, ещё не успевший побледнеть. Кто штопал, интересно? Работа грубая. Чоппер бы так не налажал. – Сам, – отвечает Зоро, проследив его взгляд и сразу всё поняв. – Выбора не было. Ло касается пальцами поврежденной плоти, хмурится. – Заживёт, – беззаботно отмахивается Зоро. Да кто ж спорит… Но жадное пламя внутри Ло утихает. Они с Зоро бредут по песку, уходя всё дальше от огней причала, туда, где темноту рассеивает лишь лунный свет. Ророноа обычно немногословен, но сегодня болтает без умолку. Неспешно, лениво – манера у него такая. Как со своим дураком-капитаном ввязался в очередную заварушку, по, безусловно, важному поводу. Как снова остался один в пылу боя – для мечника это нормально. А Ло слушает его рассказы и, немного, волны. Всё это сливается в единый поток, обрамляет картину сине-серебряной ночи. Исчезает время и расстояние, ничего уже не важно. Ло больше ничего не хочет видеть и чувствовать из того, внешнего мира. Он целует Зоро порывисто, глубоко, отчаянно. Берёт в плен своих объятий и тот сразу же, без боя сдаётся. Целует в ответ, тяжело дышит, крепко обнимает. Тащит на песок, заслоняет от взгляда Ло звёздное небо. – Не надо!.. – выдыхает тот. – Стой!.. Зоро озадаченно замирает в тот же миг, не делая ни малейших попыток продолжить начатое. Будто каменная статуя. И даже, похоже, не дышит. – Не надо, – уверенно повторяет Ло. – Не сегодня. И, подкрепляя свои слова действием, коротко проводит пальцами по линии челюсти Зоро, прося поднять голову и перебраться повыше. Тот под этот жест подставляется, словно большой кот, но так и остаётся меж широко разведённых в стороны ног Ло. Трётся щекой о его ширинку, и длинные капли-серёжки мелодично позвякивают. – Я хорош в этом, – легко, как само собой разумеющееся, произносит Зоро. – Ну, не так, как ты, наверное, но всё равно. – Не сегодня, – повторяет Ло, сердце которого стучит так, словно собирается пробить рёбра. – Иди сюда. Он тянет, укладывает Зоро на себя. Заставляет навалиться всем весом, пальцами скользит по его шее и снова целует. Жарко и жадно, со стонами и мокрыми следами, с языком, со всей страстью. Почти кусает и отчаянно трётся своим стояком о его через ткань джинсов. Шипит, когда Зоро, всё понимая, вжимается бёдрами сильнее. И больше всего на свете хочет, чтобы тот вставил ему прямо так, сейчас, немедленно. – Нет, – слышит он отрезвляющее на ухо. – Я тебя порву. И лишь тогда растерянно понимает, что умудрился что-то из своих желаний ляпнуть вслух. И широко распахивает глаза. Над ним – огромное небо. На нём звёзд, как снежинок на улице в метель. Оно яркое, ослепительное. Отрезвляющее. И Ло ужасается тому, что делает. Замирает, замолкает. Боится продолжать, потому что, кажется, всё зашло уже слишком далеко. – Зоро-я… – неожиданно тихо, едва слышно шепчет он. А тот всё-таки опускается ниже. Расстёгивает ремень на джинсах Ло раньше, чем тот успевает возразить. Вновь звякают золотые серьги, горячее дыхание обжигает чувствительную плоть и Ло вскрикивает, царапает пальцами широкие плечи. Небо перед глазами смазывается в один длинный, бесконечный звездопад. И желание сопротивляться утопает, вязнет в том, чего ни с кем и никогда раньше Ло не испытывал. Зоро не врал: он хорош. Он правда очень хорош, и сосёт он так, что воздуха в лёгких не хватает на стоны. Прервавшись, он целует Ло в губы. Сначала неуверенно – потому что дьявол его знает, как Трафальгар к такому относится. Но через мгновение, получив отклик и правильно его поняв, усиливает напор. Чередовать минет с поцелуями – отличная идея. Судя по тому, как Ло дрожит и откликается на каждое движение, он тоже так считает. Его накрывает полностью, и исчерченное линиями татуировок тело под Зоро легко поддаётся каждому движению. Словно мягкий воск, тает, становится таким, каким его хочет видеть тот, кто касается. У Зоро до сих пор каждый раз перехватывает дыхание, когда он думает о том, что Ло позволяет ему. Это ведь Хирург Смерти, бывший Шичибукай, а ныне пират, за голову которого дают баснословные деньги. Он опасен. Он, при определенном стечении обстоятельств, вполне возможно, сумеет убить и самого Зоро. Но, тем не менее, предпочитает проводить с ним время иначе. И целуется так, что внутри всё скручивает в жаркий комок, и плавятся нервы, и закипает кровь. Зоро заглатывает его член, пропускает в горло скользкую от слюны головку, задерживает дыхание. Повторяет снова и снова, не стесняясь звуков, которые при этом нечаянно издаёт. Все эти его всхлюпы, причмокивания, тихие стоны удовольствия – всё это действует на Ло, Зоро чувствует это языком. И понимает, что уже очень, очень близок к своей цели. Но Ло вдруг, в самый последний момент, цепляется за его волосы, тянет, практически оттаскивает от себя. Зоро от неожиданности давится, закашливается, и по телу Ло проходит волна возбуждённой дрожи. Глаза его в свете луны тёмные, почти чёрные, но всё равно видно, насколько он возбуждён. Он почти не в себе, и Зоро это нравится. – Не так, погоди… Ло выворачивается, спускает до самых колен джинсы с трусами. Переворачивается в неловкую смесь коленно-локтевой и полностью лежачей, приподнимает бёдра выше. Зоро рычит. Невесть как достаёт из штанов смазку меньше, чем за секунду, и толкается пальцами внутрь жёстко, грубо, восхитительно. Заставив Ло тихо вскрикнуть. – Меня надолго не хватит, – тяжело дыша, уведомляет Зоро в промежутках между поцелуями в шею, больше похожими на укусы. Он тянет тугие мышцы входа так умело, что хочется взвыть от восторга, и Ло трясёт. – Ничего… – сбивчиво выдыхает он. – Нормально. Давай… Чтобы не выдать себя, Ло кусает свою руку. Больно, до синяка вцепляется в неё зубами сильнее с каждым толчком. Он не может так спалиться. Он не может показать, насколько ему хорошо, он не может кричать. И потому лишь глухо, с надрывом стонет, сжимается вокруг члена Зоро так, что тот, не сдержавшись, матерится. Но продолжает настойчиво толкаться, и Ло понимает, что они оба уже близко, и пульс отдаётся в ушах барабанами. Сильнее, пожалуйста, да, ещё – Ло не понимает, что из этого он произносит вслух. Зоро проникает в него, тяжело дышит за его спиной. И дыхание его напоминает шум океана. Ло любил океан с самого детства. Он искренне считает, что был рождён, чтобы однажды стать… – Ло!.. Зоро кончает. Кончает с его именем на губах. Кончает снова одновременно с ним, и кровь кипит от этих мыслей. Ло тяжело прикрывает глаза, падает, ничего уже не хотя и не в силах соображать. Наслаждается постепенно утихающими отголосками только что случившегося, отходит от ошеломительно яркого оргазма. Отмечает лишь рассеянно, что под ним не песок, а собственный плащ. Частично припорошенный и вообще пострадавший, но это лучше, чем полностью песок. Он искренне не помнит, когда они с Зоро успели так ловко обустроить всё прежде, чем предаться разврату. – Я за эти три месяца себе ладони в кровь стёр, – бухаясь рядом прямо на песок, бесхитростно сообщает Зоро. – Только прилягу, глаза закрою – и сразу ты. Каждый вечер. Прикинь? – Чушь, – фыркает Ло. – Никогда не слышал, чтобы профессиональный мечник стёр себе ладони от простой дрочки. – Ну, значит, я первый такой. Трафальгар не знает, что на это можно ответить. Слава всем морским богам, очищать одежду от налипшего песка не так уж и сложно, а капли спермы легко стирает морская вода. Поэтому, когда они одеваются, Ло выглядит так, будто ничего и не случилось. Лишь отметины на шее и плечах способны его выдать, но он быстро и привычно прячет их под тканью. – Идёшь? – спрашивает он у Зоро, который заканчивает пристраивать свои мечи. Тот кивает, и они неспешно бредут обратно, в сторону пирса. В конце концов, что им ещё делать? Гулять под луной дальше? Это бред, Ло таким не занимается. – О, нифига! Смотри! Зоро легко забегает в воду по колено, и Трафальгар смотрит на это с привычной лёгкой завистью: в детстве он тоже так по воде бегал, а потом Росинант скормил ему дьявольский фрукт и всё море стало приговором. А Ло был бы не против, наверное. Просто побродить по волнам, пиная белые барашки гребней. – Здоровенная какая! Ло скользит безразличным взглядом. А потом ещё раз, уже более внимательно. Выдыхает в изумлении: – Откуда она тут взялась? – Из глубины, понятное дело. – Зоро-я, просто так такие раковины не находят. Размер видишь? Её не могло притащить течением. – А, да? – Да. – Ну, я хз тогда. – Это Melo melo, – терпеливо поясняет Ло. – Она… И вдруг замирает. На середине фразы словно отключается, осмысляя сказанное уже после того, как слова были произнесены. Он бы не заметил. Правда, никогда в жизни не заметил бы. Не придал бы значение, это всего лишь мёртвый язык. Но его зацепило что-то. А что именно он понимает слишком поздно. И ловит себя на остром желании утопиться. Прямо здесь и сейчас будет идеально. Он бы так и сделал, но этот зеленоволосый придурок его же точно спасёт. Один раз уже спас. – Эй, ты чего? Ло?.. Всё нормально? – А?.. – Нормально, спрашиваю? – Да… – Ну, у тебя просто выражение лица такое… Хочешь её себе, что ли? Достать? Мне не жалко. – Ну… достань… И вот Ло стоит, как идиот, держа на руках жёлто-коричневую раковину. Она тяжёлая и действительно большая, сантиметров тридцать. Наверное, один из самых крупных экземпляров из всех, что Ло в своей жизни видел. Но, боги, зачем она ему сдалась?! Что он вообще творит? О чём только думает? – Ло?.. – Идём, – сквозь зубы цедит Трафальгар и, тяжело вздохнув, отворачивается. Зоро, продолжая стоять в воде, не двигается с места. – Ты ничего не хочешь мне сказать? – спрашивает он, скрещивая на широкой груди мощные руки. Ло оборачивается, и на его лице идеальная маска безразличия. Голос ровный, выверенный, тщательно контролируемый: – Что, например? – уточняет он. – Ну, не знаю, – тянет Зоро с издёвкой. – Может, “спасибо”? Не то чтобы мне сложно было её достать, но всё равно. Элементарная вежливость и всё такое. Ло поджимает губы, по его лицу пробегает неуловимое выражение, а потом снова штиль, ровная гладь. Ничего не поймёшь и не прочитаешь. – Спасибо, – легко отвечает Ло без малейших интонаций. И, больше не смотря на Зоро, идёт прочь. Оставляя мечника Мугивар гадать, что вообще происходит и что тот сделал не так. Потому что Ло не скажет. Он никогда не скажет, не озвучит этого. В конце концов, что могут изменить слова? Какой в них смысл? Если и изменят, то только к худшему. Дружеский, ни к чему не обязывающий трах должен таким и остаться, не надо усложнять. И потому Ло ничего не говорит до самого пирса, а потом они с Зоро расходятся в разные стороны. Ло больше не позволяет себе думать и прокручивать в голове то, что понял этой ночью. Потому что не надо превращать в кавардак то, что и так отлично работает. Единственное, что Ло делает – ставит выловленную раковину на тумбу в своей каюте. Для этого оттуда приходится сгрести всякую мелочь и навести, наконец, порядок на этом крошечном островке хаоса. И, как будто бы, нежданная находка смотрится вполне уместно. Ло не думает, что это – третья вещь, удостоенная отдельного, специально подготовленного места в его каюте. Первая – клык Бепо, его последний молочный, выпавший в двенадцать. Он лежит в деревянном футляре на верхней полке книжного стеллажа. Ло сохранил его тогда из научного интереса: по крайней мере, в этом он пытался убедить себя. Пусть Бепо и бормотал, что это, вообще-то, жутковато – хранить в каюте части тел. Но он тогда плохо знал специфические вкусы Ло и его крайне размытое представление о нормах допустимого во всём, что касается тел в принципе. Так что клык остался, а Бепо смирился. Третьей вот, получается, стала раковина Melo melo. Её присутствие на тумбочке Ло объяснил себе исключительной редкостью. В таком размере, с таким рисунком и цветом, стоить она могла действительно немало, пусть внутри и не было жемчужины. И ему, капитану, почему бы не иметь у себя в каюте какую-нибудь морскую диковинку? Ничего такого в этом нет. А второй… второй предмет лежал прямо в той тумбочке, на которой стояла теперь раковина. В самом верхнем ящике, в плоском прямоугольном футляре. Доставался редко, согревая душу одним своим наличием, и, одновременно, будоража её терпкой горечью. Там, в верхнем ящике, на синем бархате лежала единственная сохранившаяся фотография Росинанта.