Образ действия

Холодный осенний воздух впивается в открытые участки кожи тысячами невидимых ледяных игл, как только Джисон с Феликсом переступают порог офиса и выходят на пустынную улицу. Они неторопливо, почти бесцельно бредут несколько кварталов в сторону набережной, высоко подняв воротники пальто и засунув руки глубоко в карманы, молчаливо решив не дожидаться такси и не продливать эту странную, импульсивную вылазку лишними формальностями. Влажный, порывистый ветер с реки, несущий в себе запах мокрого асфальта и далекой воды, пронизывает насквозь тонкую шерсть их одежды, и к моменту, когда они наконец добираются до дверей бара, их пальцы окончательно деревенеют от сковывающего холода, а щеки горят ледяным румянцем. Вывеска «Якорь», выполненная в виде старомодного синего неонового якоря, мерцает тусклым, неровным светом, отражаясь в темных, маслянистых лужах на потрескавшемся тротуаре, словно приглашая в свое убежище. Внутри, за тяжелой стеклянной дверью, пахнет столетиями пропитавшим стены старым деревом, сладковатым воском для пола и едва уловимым, благородным шлейфом выдержанного сигарного дыма, словно витающим здесь годами. Бар, погруженный в мягкий полумрак, оказывается почти пустым в этот неурочный час позднего утра; лишь у стойки сидит одинокий пожилой мужчина, а в глубине слышится сдержанный смех пары влюбленных. Они выбирают затемненный столик у огромного панорамного окна, за которым темная, почти черная вода реки медленно и величаво несет в себе дрожащие, растянутые отражения золотых огней моста и размытых желтых фонарей набережной. Феликс, все еще слегка дрожа от холода, сбрасывает пальто на спинку стула и, не глядя в меню, заказывает у подошедшего официанта в темном фартуке виски со льдом, одним коротким, отработанным жестом. А Джисон, после мгновения напряженного колебания, взглядом скользит по барной карте и тычет пальцем в первую попавшуюся позицию «бурбон», и бормочет: — Это. Двойной. И отводит взгляд в сторону окна, в отражении которого наблюдает свое собственное бледное, уставшее лицо и сгорбленную спину друга. Первые глотки крепкого, обжигающего горло алкоголя проходят в гнетущем, почти звенящем молчании. Они сидят, неподвижные, как статуи, уставившись на бесконечное движение города за толстым стеклом, наблюдая, как красные и белые огни машин расплываются в длинные светящиеся полосы. Постепенно, почти физически ощутимо, алкоголь начинает делать свою работу — разогревает застывшую на морозе кровь, смягчает напряженные мускулы плеч и спины, ослабляет железную, неумолимую хватку этого спонтанного, эмоционально выматывающего четверга. Тяжесть дня понемногу отступает, уступая место глухой, пульсирующей усталости. — Он был моей первой любовью, если это важно, — внезапно, срывающимся голосом произносит Джисон, все еще не отрывая завороженного взгляда от гирлянд огней на мачтах дальнего моста. Эта простая, страшная в своей откровенности фраза, брошенная в интимную тишину полупустого бара, падает между ними на массивную деревянную столешницу с оглушительным грохотом, словно упавший на пол металлический поднос, — Мы познакомились в университете. Он был тем самым, знаешь, гениальным студентом-звездой, этаким вундеркиндом от архитектуры, на которого все завороженно равнялись, чьи проекты вызывали и зависть, и восхищение. А я… — он делает короткую паузу и судорожно сглатывает, — Я был просто тем, кто отчаянно пытался не отставать, вечно догоняя его ускользающую тень, стирая пальцы в кровь над чертежами, лишь бы хоть как-то сократить эту дистанцию. Феликс, не перебивая и не делая ни единого лишнего движения, медленно, почти медитативно вращает свой тяжелый стакан с золотистым виски в холодных пальцах. Лед в нем тихо позванивает, ударяясь о стенки, и этот негромкий звук кажется единственным подтверждением, что время все еще течет. Его взгляд прикован к лицу Джисона, но он не давит, не торопит, просто дает ему пространство и тишину, чтобы продолжать, становясь немым свидетелем исповеди, которая, он чувствует, годами ждала своего часа. — После выпуска его сразу же порекомендовали в одну престижную компанию, «Gracious», в которую я позже попал по чистой случайности, по распределению на преддипломную практику, и директор, разглядев во мне что-то, сам предложил мне вакансию по окончании обучения. Мы с Минхо оба горели этим местом, этим шансом. Это был наш общий профессиональный старт, — его голос становится тише, уходя в воспоминания, — Работали сутками, буквально жили в офисе, спали по очереди по два часа на потертом кожаном диване, делили одну эмалированную кружку с остатками кофе. И все это время были вместе. По-настоящему. Это чувствовалось на всех уровнях, не знаю как объяснить… Джисон сжимает свой стакан с такой силой, что его пальцы резко белеют, и на мгновение кажется, что плотное, тяжелое стекло вот-вот не выдержит и с хрустом даст трещину. — А потом ему предложили возглавить крупный, громкий проект в Европе. Очень престижно, огромные деньги, головокружительная карьера. Я не знаю теперь, что мной тогда двигало. Эгоизм? Страх? Это, бесспорно, был хороший шанс для него, но я не хотел оставлять «Gracious», потому что только-только там обосновался, прижился, начал по кирпичику выстраивать себя как годного специалиста, — он замолкает, с силой глотая подкативший к горлу горький ком, — Но я и не хотел, чтобы он ехал один… Или, может, я панически не хотел остаться здесь без него, я уже и сам запутался. Мы тогда много, очень много, спорили из-за этого. Мне смертельно не хотелось все бросать на полпути и ехать наобум туда, куда меня никто не звал. Даже с любимым человеком. Может это и было эгоистично, и я был не прав, но у него уже был солидный опыт, громкое имя, а у меня — ничего толком не было, один лишь голый энтузиазм. Поехав, я бы просто сидел там на чемоданах — без работы, без связей, без малейшей возможности хоть чем-то себя проявить. Как итог, Минхо сказал — может от того, что устал спорить — что ехать вместе — в принципе рискованно. Что наши отношения, если о них станет известно, могут «скомпрометировать» его репутацию в новой, консервативной среде. Что нам стоит «взять паузу» или попробовать отношения на расстоянии, — Джисон горько, беззвучно усмехается, вглядываясь в темную, маслянистую жидкость на дне своего бокала, как в черное зеркало, — Мы рассорились тогда в пух и прах. Амбиции победили, Ликс. Он улетел через неделю. Без прощаний. Не ответил ни на один мой звонок. Не ответил ни на одно сообщение. Просто растворился. А я остался один — чего и боялся — с одной лишь мыслью, что я оказался риском, который так легко и цинично можно отложить в сторону, — он невесело, криво улыбается, и от этой улыбки Феликс и сам невольно кривит губы, — Три года. Три года мы были вместе. Неужели это — ничего? Джисон резким движением закидывает в себя остатки бурбона, и жидкость обжигающе стекает по горлу, но он не морщится. Феликс молча наблюдает за ним, а затем тяжело, с сочувствием вздыхает, его собственный стакан застывает в неподвижности. Воздух между ними горит от высказанной правды, и в нем виснет тихий резюмирующий вопрос: неужели это — ничего? — Дерьмо. Джис, я… Я не думал, что за всем этим стояло что-то настолько серьезное. Я не знал масштабов… Прости, что язвил и лез, куда не просили, — Феликс виновато отводит взгляд в сторону, и его пальцы начинают нервно теребить влажное от конденсата основание стакана. В голосе впервые за вечер звучит неподдельное, не прикрытое сарказмом сожаление, от которого Джисон неосознанно сжимается. — Я и не хотел, чтобы кто-то об этом знал. Два года пытался забыть. Сжечь мосты, так говорят? Переехал в другой район, нашел новую работу — в «Gracious» оставаться было невыносимо, завел новых друзей, — он вскидывает на него теплый, усталый взгляд, в котором нет упрека, и дергает одним уголком рта в попытке сдержать дрожь в голосе, — А теперь он вернулся и смотрит на меня так, будто ничего не случилось. Будто не было этих двух лет молчания. Будто не было этой боли, Феликс… — он замолкает, ненадолго зажмуриваясь, — Я не понимаю его. Самое ужасное… — он недолго крутит на языке подходящее объяснение, подбирая слова, — Самое ужасное, что я до сих пор, предательски ясно, помню, каково это — была с ним. Чувствовать его поддержку, его веру в меня, его любовь. Я помню, как все это ощущалось, и я до чертиков ненавижу это. Почему хватило одного его появления, чтобы все посыпалось? Наступает долгая, тяжелая пауза, заполненная лишь приглушенными, меланхоличными переливами саксофона из старой джазовой композиции и монотонным, убаюкивающим гудением холодильника за стойкой бара. Они молчат, каждый ушедший в свои мысли, минут десять, может, больше. Время в полумраке заведения теряет свою четкость. За это время официант, словно призрак, успевает бесшумно подойти, обновить их бокалы, унести пустые, и даже принести заказанную еще в начале разговора пиццу, которая теперь остывает на деревянной подставке, источая аромат расплавленного сыра и оливок. Никто из них не прикасается к еде. Она просто лежит там, как молчаливое свидетельство того, как быстро жизнь и приоритеты могут измениться за один вечер. Феликс, нарушая молчание, наконец отламывает кусок пиццы, но так и не подносит его ко рту, просто разглядывает его, словно в растерянности. — Знаешь, — внезапно тихо говорит он, теряя привычную иронию голоса, который становится таким приглушенным, что Джисон подается чуть вперед, дабы его услышать, — Из меня неважный психолог и еще худший утешитель, но я прекрасно понимаю, что значит быть в ловушке собственных чувств, — он делает большой глоток виски, и лицо его на мгновение искажается гримасой, будто он пьет не элитный алкоголь, а горькое лекарство, — Ты знаком с Хенджином не так давно — чуть меньше года, если мне не изменяет память? А мы с ним почти пять лет бок о бок. Пять лет одних и тех же шуток, одних и тех же разговоров, одних и тех же вечеров в этой проклятой компании, — его пальцы начинают нервно выстукивать неслышный ритм по столу, — И около полутора лет… да, примерно столько, я смотрю на него и все жду, как идиот, когда же он наконец перестанет видеть во мне просто «удобного, веселого друга Феликса», с которым можно поболтать за кофе и посмеяться над глупостями. Он… Черт, он вдохновляет меня, Джис. Его неугомонный энтузиазм, его безумный, ни на что не похожий талант, эта его способность видеть красоту в самых обыденных вещах… — Феликс замирает, теряя внимание где-то в отражении своего стакана, — Но для него я всего-навсего часть интерьера. Предмет обстановки. И наблюдать сегодня, как он так легко, так непринужденно любезничал и строил глазки новичку… — он не заканчивает, резко откидывая голову назад, и просто качает головой, словно пытаясь стряхнуть с себя навязчивый образ, — Извини за то, что я сейчас скажу, но мое первое впечатление о нем, о Минхо, было… позитивным. Он действительно тот тип мужчины, что неизбежно привлекает внимание. Харизматичен, умен, собран. Но я не могу, просто не могу оставить в покое те уродливые эмоции, которые вызывает у меня каждое их мимолетное взаимодействие. Это низменная ревность, я понимаю, и мне, честно, стыдно, потому что у меня нет полномочий на такие чувства, но… — Не извиняйся… — перебивает Джисон, — И я знаю, какой он. Обаяния у него, как и таланта, не отнять даже самыми дерьмовыми и эгоистичными поступками, — Джисон произносит это с такой горькой, уставшей мудростью, что по его лицу будто проходит тень. — Наверное… — Феликс замолкает. Его взгляд, блуждающий по потолку, задерживается на старой деревянной балке, — Наверное, мы оба просто идиоты. Сидим здесь, два взрослых, состоявшихся человека, и страдаем из-за людей, которым, вполне возможно, припеваюче живется и без нас, — он издает короткий, безрадостный звук, — Драматично, не находишь? Почти как в плохой мыльной опере. Феликс допивает свой виски до дна, лед с грохотом падает на дно пустого стакана. В его глазах замирает та самая боль, которую он так тщательно скрывает за маской цинизма — боль человека, который годами любит безответно и уже почти отчаялся дождаться взаимности. Воздух сгущается вокруг них, тяжелый и насыщенный невысказанным, связывая их странной, меланхоличной связью. Джисон чуть скованно, уголками губ, улыбается — неловко, непривычно: они раньше таких откровенных разговоров не заводили. Их общение всегда крутилось вокруг работы, колких шуток, поверхностных тем, но этого было достаточно. Никогда — о любви. Никогда — о чувствах как таковых, об этой хрупкой и опасной материи, что способна сокрушить любые стены. Они сидят так еще несколько часов, впадая в странное, созерцательное оцепенение. Допивают свои напитки, лениво, без всякого аппетита уминая остывшую пиццу, и изредка, будто проверяя связь, обмениваются короткими, ничего не значащими фразами о музыке, о погоде, о случайном прохожем за окном. Стена непонимания и подозрительности, возникшая между ними с утра, тает на глазах и окончательно уходит в никуда, оседая где-то в подушках дивана, оставив после себя лишь странное, но прочное чувство товарищества по несчастью, взаимопонимания двух людей, случайно обнаруживших, что их раны удивительно схожи. Когда они наконец поднимаются, чтобы уйти, расплачиваются и выходят на улицу, город оказывается полностью погружен в густую, серебристую вечернюю дымку. Фонари зажигают вокруг них влажные ореолы, а звуки города приглушены, словно доносятся из-под толстого одеяла. На перекрестке Феликс останавливается, поворачивается к метро и, коротко взмахнув рукой, бросает на прощание с легкой, уже без ехидцы, улыбкой: «Держись, мой архитектор». Джисон в ответ просто молча кивает, чувствуя приятную тяжесть в теле и неожиданное душевное облегчение. Он поворачивается и шагает дальше по пустынному тротуару, решив прогуляться пешком, дать голове проветриться и ощутить под ногами твердость города, который вдруг стал казаться чуть менее враждебным. Он медленно бредет по влажному тротуару, и тяжелый, вязкий поток мыслей, в котором обрывки разговора с Феликсом смешиваются с тенью давно уснувшей боли, разгоняются ветром последнего октябрьского вечера. Он почти физически ощущает вес высказанных слов в груди, когда на следующем углу, у подножия старого кирпичного здания, его взгляд невольно натыкается на два знакомых силуэта, выхваченные из вечерней мглы светом витрины дорогого кофе-бара. Минхо и Хенджин. Они стоят в непринужденных позах, о чем-то оживленно беседуя, и тихий, заразительный смех Хенджина долетает до Джисона, режа слух своей беззаботностью. У того в руках тот самый, узнаваемый с первого взгляда, кожаный скетчбук, с которым он не расставался все утро в приемной, и он жестикулирует им, иллюстрируя какую-то мысль. Увидев Джисона, замершего в нескольких метрах, Хенджин оживляется еще больше и расплывается в широкой, дружелюбной улыбке. — О, Джисон-а! — восклицает он, и его голос звенит в холодном воздухе, — Как кстати! Мы как раз с Минхо обсуждаем наброски для будущего дома семьи Пак. Ты только послушай, какая идея гениальная родилась! — Хенджин делает шаг навстречу, но тут же спохватывается, — И куда это вы пропали посреди рабочего дня? Мы искали вас с Феликсом после совещания, хотели свежие мысли услышать. Чанбин сказал, что вы куда-то слиняли… Джисон не слышит дальнейший поток его речи. Его взгляд, короткий и тяжелый, находит Минхо. Тот не двигается, не улыбается. Его лицо, освещенное неоновым светом вывески, становится каменным и серьезным, но глаза — темные, неотрывные — внимательны и словно бы видят насквозь, читая на лице Джисона следы усталости, алкоголя и недавней душевной раны. Эта пронзительная, почти физическая проницательность, обрушившаяся на него сразу после той уязвимой исповеди в баре, оказывается невыносимой. Она обнажает его, срывает все защитные слои, оставляя ощущение жгучего стыда и гнева одновременно. Воздух вокруг них троих сгущается, и беззаботная речь Хенджина затихает, уступая место тягостному, неловкому молчанию. — Решали вопросы стратегической важности, — бормочет Джисон сквозь стиснутые зубы, не скрывая едкого сарказма в голосе, который режет воздух острее, чем вечерний холод. Он чувствует, как гирлянда в кармане пальто — как бы абсурдно это не звучало — внезапно начинает жечь его левый бок, словно раскаленный металл, прижигающий и без того воспаленную кожу, — Извините, мне нужно идти. Он проходит мимо, резким движением плеча отстраняясь от них, не оглядываясь, не видя, как замирает улыбка на лице Хенджина и как темнеет взгляд Минхо. Он оставляет их стоять на тротуаре, в клубах пара от собственного дыхания, в полном недоумении. Шаги сначала быстрые, отрывистые, а затем он и вовсе срывается в почти бег: глухой стук его каблуков по брусчатке отдается в такт бешено колотящемуся сердцу. Он летит по знакомым улицам, не видя ничего вокруг, пока наконец не оказывается у своего дома, у подножия безликой бетонной башни. Только шагнув в стерильную, освещенную ярким светом кабину зеркального лифта, он прислоняется спиной к холодной стенке и выдыхает, долго, сдавленно, пытаясь восстановить прерывистое, свистящее дыхание. В отражении в потускневшем зеркале на него смотрит незнакомец — бледный, с дикими глазами, с искаженными чертами лица, на котором застыла смесь какой-то нездоровой паники. Войдя в пустую, темную квартиру, где пахло только пылью и одиночеством, он первым делом, даже не снимая пальто, тянется в карман, и его пальцы нащупывают знакомый сверток. Он вытаскивает гирлянду, и разноцветные лампочки, как бусины, перекатываются в его ладони, мерцая в слабом свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь жалюзи. Каждый хрусталик кажется ему одновременно и укором, и утешением — они напоминают и о наивной, безусловной доброте Хенджина, и о его собственном сегодняшнем нелепом, ядовитом срыве там, на тротуаре. Джисон медленно подходит к балконной двери, рядом с которой уже два года, с педантичной точностью стояла его скромная, чуть потрепанная искусственная ель. Сейчас этот привычный периметр пустует, и о неизменной, почти ритуальной позиции главного символа Рождества в этом месте напоминает лишь одинокая, темная розетка у самого плинтуса, будто ожидающая своего часа. Он с горькой улыбкой вспоминает, что когда-то именно эта единственная, стратегически расположенная возможность подключать иллюминацию на ели послужила главным и неоспоримым доводом для выбора ее места в квартире. Тогда это казалось очень важным. Движимый смутным порывом, Джисон разматывает гирлянду, и яркие пластиковые лампочки змейкой ложатся на прохладный паркет вокруг него, образуя причудливый круг. Он втыкает вилку в ту самую розетку, и с тихим щелчком комната преображается. Затем он тяжело опускается на пол прямо в центре этого импровизированного светового ореола, спиной упираясь в холодное стекло балконной двери. Теплый, разноцветный, живой свет озаряет темную комнату, отбрасывая на стены и потолок причудливые, пляшущие тени. Это не было решением всех его проблем. Это не было прощением — ни для Минхо, ни для самого себя. Но в этот конкретный, тяжелый момент это был его собственный, хрупкий и упрямый огонек в ночи — немое, но красноречивое напоминание, что даже после самых тяжелых разговоров, самых болезненных встреч и горьких признаний жизнь неумолимо продолжается. И, возможно, где-то в ее глубине, за всеми обидами и шрамами, все еще есть место для чего-то простого, наивного и по-детски светлого, что способно согреть даже самое холодное одиночество. Он сидит, обняв колени, в центре созданного им самим маленького мира из света, и просто дышит, впервые за весь день чувствуя, как острое лезвие внутренней боли понемногу притупляется. Джисон проводит в кругу гирлянды не меньше часа, свернувшись в комок, пока холод от паркетного пола не начинает медленно, но верно проникать сквозь тонкую шерсть брюк, заставляя его слегка дрожать. Он поднимается, чувствуя, как затекли мышцы ног и спины, и суставы издают тихое похрустывание. Ритуал возвращения к реальности, к привычным заботам, был неизбежен, поэтому, стряхнув с век пелену, он стягивает с плеч тяжелое шерстяное пальто, еще хранящее запах «Якоря», и аккуратно возвращает его в глубину шкафа-купе. Затем проходит на кухню, его движение включает датчик света, и люминесцентные лампы холодным белым светом заливают все пространство. Пустая, идеально чиная поверхность гранитной столешницы смотрит на него немым укором, и он почти машинально открывает холодильник, уставляясь на его скудное, аскетичное содержимое — полупустую банку соленых огурцов, пачку сливочного масла с надорванным углом, несколько одиноких яиц в прозрачном лотке — и закрывает его с тихим, глухим стуком, который гулко раздается в тишине квартиры. Еда, ее приготовление, сам процесс — не вызывает ни малейшего интереса, и кажется сейчас неподъемной ношей. Вместо этого Джисон ставит на индукционную панель старый эмалированный чайник — немого свидетеля многих таких же одиноких вечеров — и, пока тот закипает, гоняя между стенок корпуса пузырьки и начиная тихо посвистывать, прислоняется лбом к прохладному косяку двери, глядя в темноту гостиной. Там, в полумраке, по-прежнему горит гирлянда, отбрасывая на голую стену призрачные, пляшущие разноцветные блики, которые смешиваются с отражениями от окон и рисуют на белой поверхности причудливый, меланхоличный калейдоскоп. Эти движущиеся пятна света кажутся ему единственными живыми существами в этой застывшей, безмолвной квартире. Его взгляд, блуждающий по полумраку комнаты, невольно задерживается на открытой книжной полке, заставленной толстыми альбомами по архитектуре, переплетами профессиональных журналов и стопками чертежей. В самом дальнем углу, почти скрытая тенями, стоит неприметная деревянная рамка, которую он годами старательно избегал замечать. Сглотнув внезапно подкативший к горлу ком, он несколько раз проворачивает в голове это решение — не идти, оставить все как есть, не раскапывать прошлое. Но ноги будто действуют сами по себе. Он медленно, почти нехотя, шаркает к полке и берет рамку в руки, ощущая под пальцами слой прохладной пыли на ее поверхности. На чуть смятой фотографии были они с Минхо, лет пять назад, на залитой солнцем стройплощадке своего первого совместного проекта — небольшого кафе на окраине города. Джисон тогда был всего лишь практикантом, но его назначили в «подмастерья» к Минхо, и они почти все время проводили вдвоем. Этот первый, по-настоящему серьезный, проект они хотели реализовывать и контролировать на всех этапах, и когда стартовала активная фаза стройки, они даже напросились помочь с разгрузкой и погрузкой материалов, хотя в их прямые обязанности это совсем не входило. Джисон глядит на кадр, и время будто замирает. Они сидели на грубо сколоченных палетах с кирпичом, в заляпанных глиной и известкой рабочих штанах, их волосы были взъерошены, а на лбу блестели капельки пота. И оба, не сговариваясь, смотрели не в объектив случайного прораба, делавшего снимок, а друг на друга, застыв в самой середине какого-то оживленного разговора, пока их лица освещала одна общая, беззаботная, по-юношески счастливая улыбка. Это был момент абсолютного, почти телепатического понимания, того самого редкого чувства, когда ты точно знаешь, что другой человек — твое продолжение, твоя надежная опора и самое большое вдохновение. Это было время их активного сближения, когда простая приятельская близость начинала казаться недостаточной. Он проводит подушечкой большого пальца по запыленному стеклу, словно стирая временную дистанцию, и ясно вспоминает, как Минхо тогда, не колеблясь ни секунды, встал горой за его смелую, рискованную и многим казавшуюся безумной идею с асимметричной крышей, хотя все старшие коллеги и заказчик в один голос советовали остановиться на проверенном классическом варианте. «Ты гениален, Джисон-и» — сказал он тогда, положив руку ему на плечо, и его темные глаза горели неподдельной, жгучей верой — «Твоя мысль опережает время. Не слушай никого. Мы сделаем это». И в том «мы» звучала не просто профессиональная солидарность, а обещание, которое казалось нерушимым. Теперь же тихий свист чайника, сигнализирующий о готовности, звучит как горький эпилог к той давней истории, напоминая, что от того «мы» не осталось ничего, кроме пыльной фотографии в руках и незаживающей раны в сердце. Джисон опускает рамку на прежнее место, оставляя на стекле след от пальца, и шагает обратно на кухню, наливая себе чашку крепкого черного чая, но по итогу даже не пробует его, а просто держит в руках, согревая о фарфоровые стенки озябшие ладони, и глядит в темное окно, в котором отражается его собственное усталое лицо. Затем возвращается в гостиную, опускается на край дивана и снова смотрит на гирлянду, чьи огоньки продолжают свой немой танец на стене. Новое воспоминание, более позднее и гораздо более болезненное, медленно всплывает из глубин памяти, словно старый, полуразрушенный корабль — их последнее совместное Рождество. Они украшали эту самую, тогда еще более пышную и пахнущую искусственным хвойным ароматизатором елку — это позднее Джисон растрепал ей иголки, когда в порыве горечи не мог нормально затолкать ее в коробку для хранения. В квартире густо пахло хвоей, кисловатой кожурой мандаринов и отдаленно — сладким карамельным попкорном, из-за ароматической свечки, которую Джисон оставил тлеть на журнальном столике в гостиной. Минхо, смеясь и балансируя на табуретке, пытался водрузить на верхушку сложную самодельную звезду из тонкой проволоки и разноцветного стекла — их очередной общий проект, на который они потратили весь вечер. Звезда предательски качалась, грозя рухнуть и разбиться, и Джисон, стоя сзади, крепко держал Минхо за талию, чтобы удержать равновесие, прижавшись щекой к его теплой спине и чувствуя под тонкой шерстью свитера биение сердца. «Тепло» — обернувшись, пробормотал Минхо, уже опуская звезду и поворачиваясь, чтобы спуститься на пол. Они стояли так, слегка покачиваясь в кругу рук друг друга, в разноцветном свете гирлянд, под тихую, меланхоличную рождественскую музыку, и весь мир сужался до этого маленького клочка вселенной, наполненного хвойным ароматом и абсолютным, безоговорочным счастьем. «Я ни с кем раньше не чувствовал себя так спокойно и правильно» — тихо признался тогда Минхо куда-то ему в плечо, и эти слова казались самой нерушимой клятвой, данной навеки. Теперь от этой клятвы осталась только полулысая ель, ожидающая своего часа в подранной коробке на шкафу, а вечность трещала на швам. Джисон ставит недопитый, уже остывший чай на журнальный столик, и фарфор с глухим стуком встречается со стеклянной поверхностью. Он грузно опускается на мягкие подушки дивана, которые с тихим шелестом принимают его вес. Механически стаскивает со стола планшет, собираясь проверить рабочую почту, отвлечься на цифры и чертежи, но его пальцы, будто живущие своей собственной волей, сами ползут к иконке галереи, и он бесцельно пролистывает несколько старых, намеренно забытых, давно не просматриваемых фотографий. Вот они, заваленные рулонами чертежей в пыльной университетской библиотеке, засыпающие над учебниками. Вот Минхо спит, свернувшись калачиком, на том самом потертом кожаном диване в их первом общем офисе, укрытый его, джисоновым, пиджаком — снимок сделан тайком, при свете настольной лампы. Кадр за кадром, как страницы старого дневника, — хроника их общих побед, усталости, украденных у мира маленьких радостей. Той самой жизни, которую он так тщательно, с таким ожесточением пытался похоронить в себе, как опасную инфекцию. Он почти яростно отшвыривает планшет в сторону, и тот больно ударяется о мягкую спинку дивана. Воцарившаяся в квартире тишина начинает физически давить на уши, вызывая легкий звон. Джисон поднимается и решительно идет к балконной двери, выдергивает вилку гирлянды из розетки, и комната мгновенно погружается в почти полную, гнетущую тьму, освещенную лишь тусклым, больным светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь оконное стекло. Свернув яркие провода в аккуратный, плотный круг, он почти нежно опускает сверкавшую минуту назад гирлянду на прохладную поверхность журнального столика. Это не было жестом окончательного отказа или капитуляции. Скорее, это было молчаливое, выстраданное признание — да, боль никуда не делась, она здесь. Да, воспоминания живы и, кажется, будут жить вечно. Но и он сам — жив. Дышит. Чувствует. И завтра снова взойдет солнце, принеся с собой новые проекты, бесконечные совещания и неизбежные, пугающие встречи. Джисон плетется в спальню, неся в себе тяжелое, громоздкое, но уже не такое острое и режущее изнутри бремя прошедшего дня. Ему предстояло заново научиться жить с этим грузом, не позволяя ему раздавить себя. Или, может быть, однажды — найти в себе силы разомкнуть пальцы и сбросить его. Он звонко, неожиданно даже для себя, шмыгает носом, ощущая предательское, горячее покалывание в его области и резкую слабость в коленях. «Нет…» — шепчет он в темноту, и его голос срывается — «Пожалуйста, только не это». Глаза мгновенно застилают густые, соленые слезы, которые он так долго и тщетно пытался сдержать. Они катятся по лицу, оставляя на коже влажные, горячие дорожки, смешиваясь с пылью воспоминаний и горьким привкусом чая, пару глотков которого он все же ухватил. Остановившись посреди комнаты, Джисон решает не пытаться их остановить. Утро начинается с того, что Джисон трижды перезаваривает один и тот же кофе в старом френч-прессе, не в силах прогнать густое ментальное оцепенение и тяжесть в веках. Каждая кружка горчит по-разному, но не бодрит — лишь оставляет на языке привкус тщетности. В отражении в зеркале в прихожей его глаза подведены густыми темными тенями бессонницы, а пальцы, застегивающие пуговицы на рубашке, предательски и мелко дрожат. Он с усилием натягивает свой лучший темно-синий шерстяной костюм, ощущая его щитом против предстоящего дня, и, завернувшись в бесформенный, но невероятно теплый пуховик, наконец выходит из квартиры, решив дойти до офиса пешком, чтобы холодный утренний воздух проветрил его голову, полную навязчивых воспоминаний и невысказанных слов. Морозный воздух обжигает легкие, но приносит облегчение. Он зарывается подбородком в мягкий шарф, накинутый сверху, и замедляет шаг, наблюдая, как город постепенно просыпается: зажигаются витрины, открываются первые кофейни, разнося аромат свежей выпечки. Он старается сосредоточиться на этих мелких деталях, а не на щемящем чувстве в груди. Возле маленького кофейного ларька на углу его взгляд невольно выхватывает знакомую фигуру у входа. Минхо, с распахнутым пальто, стоит, попивая кофе из бумажного стаканчика, и смотрит прямо на него, будто только его и ждал. — Джисон-и, — его голос звучит нарочито мягко, намеренно лишенный привычной деловой резкости и приобретший какие-то новые, глубокие обертоны, — Я как раз думал о тебе, — он протягивает ему один из двух бумажных стаканчиков, зажатых в его руке, — Твой обычный. Капучино с двойной порцией эспрессо. Без сахара. Как ты любишь. Джисон замирает на месте, уставившись на этот предательский стаканчик, будто это не кофе, а замаскированная граната. Такая простая, бытовая деталь — точная память о его давнишних предпочтениях — обжигает изнутри с такой силой, что промозглый утренний ветер кажется ему теплым дуновением. Он поднимает взгляд на Минхо, и его глаза сужаются. — Да ну? — голос звучит хрипло и язвительно, — Давно начал? — он делает паузу, давая колкости повиснуть в воздухе. Минхо не реагирует на выпад, его лицо сохраняет спокойную, почти нежную выраженность, что злит Джисона еще сильнее. Поэтому он медленно, преувеличенно нехотя, ведет по напитку взглядом, чувствуя исходящее от него тепло даже на расстоянии, — Спасибо, — произносит он наконец, отводя глаза в сторону, — Но четвертый кофе за утро — это уже перебор для моего желудка, — он медлит, собираясь с мыслями, и затем бросает, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более невзначай, — Отдай Хенджину. Ему и твое внимание куда нужнее, и нервы у него покрепче моих. Его слова повисают в морозном воздухе, острые и колкие. Он не смотрит на Минхо, притворяясь, что его внезапно заинтересовала витрина соседнего магазина, но краем глаза видит, как легкая, почти неуловимая тень досады скользит по чужому лицу. Джисон чувствует мелкую, детскую победу, но она тут же оборачивается горьким привкусом стыда. Он все-таки выхватывает из чужих пальцев, ненужный ему, стаканчик с кофе, ощущая его тепло как немое свидетельство того, что некоторые мосты, казалось бы полностью сожженные, все еще тлеют под пеплом. — Не стоит увлекаться кофеином. В таких количествах, — парирует Минхо, и в его темных, всегда таких внимательных глазах вспыхивает знакомая, живая искорка, которая когда-то заставляла сердце Джисона биться чаще, а в голосе звучит не поучение, а скорее смесь заботы и легкой насмешки. Джисон невольно, почти рефлекторно, улыбается в ответ, уголки его губ сами собой тянутся выше, но он тут же, будто обжегшись, ловит себя на этом и сникает. Не стоит. Не стоит позволять этому человеку снова вскрывать старые шрамы под видом милых воспоминаний. — А тебе, — его собственный голос звучит резче, чем он планировал, — Не стоит следить за моими увлечениями. Как и за их количеством. — Стоит, — настаивает Минхо, его голос становится тише, но увереннее, и он делает небольшой, но ощутимый шаг ближе, сокращая и без того небольшую дистанцию между ними, — Иногда тебя просто необходимо контролировать, иначе ты влезаешь во что-нибудь нездоровое, — его глаза смеются, вызывая из небытия то самое общее прошлое, которое Джисон пытался больше не трогать, — Например, как тогда с Лиамом. Помнишь? Когда вы оба решили, что будет блестящей идеей раздразнить стаю бродячих собак в том заброшенном парке, а потом бежали от них так далеко и так быстро, как, я уверен, не бегали никогда в жизни ни до, ни после, — он качает головой, и его взгляд, намеренно медленный, скользит по лицу Джисона, задерживаясь на губах на долю секунды дольше, чем того требует ситуация, и Джисону на мгновение кажется, что это не случайность, — Может поговорим? Еще раз, — выдыхает Минхо. Джисон награждает его долгим, тяжелым взглядом, в котором смешались усталость, раздражение и тень той самой старой привязанности, которую, как оказалось, так просто не вырвать. Он чувствует, как по спине бегут мурашки — не от утреннего холода, а от опасной близости этого разговора. Не говоря больше ни слова, он резко разворачивается и широким шагом идет прочь, но в спину ему буквально впивается взгляд Минхо. В необходимости и уместности этой беседы он сейчас сильно сомневается. Кажется, проще было бы провести этот день, вообще не открывая рта. Они доходят до стеклянных дверей офиса почти синхронно, но Минхо теперь движется где-то позади, выдерживая дистанцию в несколько шагов, больше не вторгаясь в его личное пространство и не пытаясь возобновить прерванный диалог. Он больше ничего не говорит, но эта тишина кажется Джисону даже более громкой и многозначительной, чем вся их утренняя беседа. У самого входа, прислонившись к холодной гранитной колонне, Джисона уже ожидает Феликс. На его лице играет хитрая, довольная улыбка, пока внимательный взгляд скользит от Джисона к Минхо и обратно, будто он только что стал свидетелем самого увлекательного спектакля. — Ну что, архитектор, как настроение? — задается он, делая шаг навстречу и закладывая руки в карманы дорогих брюк, — Вчерашний вечер, я смотрю, явно пошел на пользу. Выглядишь… просветленным. Или, может, просто хорошо проветренным? — он многозначительно кивает в сторону улицы. Джисон лишь раздраженно фыркает, пропуская Феликса вперед в распахивающиеся автоматические двери. Ему хочется провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть этого понимающего взгляда и не слышать намеков, которые бьют точно в цель. — Не начинай, — сквозь зубы бросает Джисон, чувствуя, как по шее разливается краска. Он пытается пройти мимо, но Феликс блокирует ему путь, широко расставив руки. — А что такое? — с поддельной невинностью вопрошает тот, и его глаза блестят от азарта, — Мне понравилось наше вчерашнее «совещание», — нарочито громко, чтобы непременно услышал Минхо, плетущийся позади них, произносит он, — Надо обязательно повторить. Правда, на этот раз обойдемся без гирлянд, но с двойной порцией пиццы, — он поворачивается к Минхо, который как раз поравнялся с ними, и делает преувеличенно вежливый жест рукой, — Хен, — обращается он к нему со сладкой улыбкой, — Тебя не зову. Извини, у нас девичник. Джисон, не в силах сдержать смех, несмотря на все свое раздражение, игриво толкает Феликса в плечо, а после протягивает ему остывший кофейный стаканчик. — Дурак, — бормочет он, но в его голосе слышна теплая нота. Он ловит на себе взгляд Минхо — тот стоит с каменным лицом, но в его глазах мелькает что-то сложное, похожее на ревность или досаду, или обыкновенное непонимание. Джисон, чувствуя внезапный прилив смелости, поворачивается к Феликсу спиной и решительно шагает к лифту, оставляя их обоих позади. Утренняя планерка проходит в несколько напряженной атмосфере. Воздух в конференц-зале кажется спертым, несмотря на тихую работу вентиляции. Пока Хенджин, стоя у экрана, с горящими энтузиазмом глазами представляет свои новые, тщательно проработанные эскизы, в которых элегантно сочетались строгие, современные линии и мягкие, теплые текстуры, как того изначально и желали заказчики, Чанбин молча, с сосредоточенным видом раскладывает перед командой на большом столе распечатанные наброски технического задания по дому семьи Пак. Бумага шуршит под его пальцами, и этот звук кажется невероятно громким в натянутой тишине. — Мы рассматриваем вариант использования переработанной древесины для отделки фасада, — объясняет Чанбин, его голос ровный и деловой, но в нем слышна тщательно скрываемая усталость. Он указывает на конкретный участок плана, — Это и экологично, и придает тот самый «дух старины», о котором говорила миссис Пак, — его палец перемещается к следующему пункту, — А здесь — большие панорамные окна от пола до потолка в гостиной. Мы закладываем системы с терморазрывом и наполнение инертным газом, чтобы компенсировать потенциальные теплопотери, о которых беспокоился мистер Пак. Это должно сохранить баланс между эстетикой и практичностью. Минхо, усевшийся сегодня по правую руку от Джисона — что Чонин, чье место было столь бессовестно занято, совершенно не оценил, одарив новичка безжалостным, испепеляющим взглядом из-под своей густой челки — вдруг плавно наклоняется к нему, нарушая незримую линию личного пространства. — Помнишь наш старый проект, со стеклянной стеной во внутреннем дворе? — тихо, почти интимным шепотом, который предназначен только для одного уха, спрашивает он, — Ты тогда сказал, что настоящая архитектура должна не разделять пространство, а соединять его. Создавать диалог, — пауза, многозначительная и тяжелая, — Мне кажется, это как раз тот самый случай. Джисон чувствует, как по его спине медленно, неотвратимо ползут противные мурашки. Он про себя лихорадочно задается вопросом — что именно тот имеет в виду? Их самих и их разбитые отношения или же говорит сугубо об архитектурных стилях, о компромиссе между модерном и классикой в проекте Пак? Двусмысленность режет глаза. — Помню, — так же тихо, сквозь почти сомкнутые губы, бросает он в ответ и задумывается над необходимостью и риском уточнения. Затем, поддавшись внезапному порыву, все же выдает ему интригующий, открытый вопрос, который виснет в воздухе между ними. — Как посмотреть, Джисон-и, — шепчет Минхо, наклонившись уже непозволительно близко, так что Джисон чувствует кожей легкое движение воздуха, — Хотя, если разобраться, объединить в гармоничное целое два контрастирующих архитектурных стиля гораздо проще, чем заставить двух людей забыть старые обиды и разрешить затянувшуюся непримиримость. Феликс, все это время со снисходительной улыбкой наблюдавший за их тихим обменом репликами из-за планшета, вдруг резко поднимается со своего кресла. Ножки стула с громким скрежетом отъезжают по полу, привлекая всеобщее внимание. — Знаете что? — чуть громче, чем следует, почти выкрикивает он, обращаясь ко всей команде разом и хлопая ладонью по собственной ноге для пущей эффектности, — После работы, ровно в шесть, всем составом идем в «Якорь». Без опозданий. Все. Работа уже конкретно задолбала, нам всем, думаю, не помешает разрядка. Сегодня пятница, да и нам давно пора уже собраться в нормальной, неформальной обстановке, без этих дурацких чертежей и протоколов, — он обводит всех властным взглядом, бросая особый, быстрый взгляд на Джисона и Минхо, — Возражений не принимаю. Считайте это тимбилдингом. — Я смотрю, ты всерьез намерен сделать им месячную выручку за неделю, — иронично, но беззлобно отзывается Джисон, чувствуя, как странное облегчение смешивается с досадой. Он чуть двигается вперед на стуле, его плечо почти касается плеча Минхо, и он тут же отодвигается, стараясь это скрыть, — Или ты с ними в доле и решил таким образом поднять продажи? — Эй, вчера ты меня туда потащил, умник, — веселясь фыркает Феликс, тыча в направлении Джисона пальцем. Тот примирительно вскидывает ладони, изображая полную капитуляцию, но в уголках его губ прячется улыбка. Хенджин, услышав про бар, окидывает быстрым взглядом свои эскизы и радостно срывается с места, словно щенок, услышавший звон поводка, и начинает тормошить Чанбина, что-то суматошно и громко ему разъясняя про акустику в баре. Чанбин лишь покорно кивает, пытаясь не уронить свои бумаги. Минхо, не меняя позы и не отводя пристального взгляда от Джисона, будто эти слова предназначены только ему, коротко и четко кидает: — Я в игре. Сынмин, встретившись с серьезным взглядом Феликса, услужливо соглашается, доставая телефон, чтобы внести встречу в свой безупречно организованный календарь. Чонин, погруженный в свой планшет, с неохотой отрывается от экрана, явно не ожидавший такого внезапного всплеска коллективной активности. Он лишь дергает одним плечом в легком пожимании, выражая молчаливый нейтралитет, но не отказ. А Чан, сидящий во главе стола, просто обводит их всех своим спокойным, всевидящим взглядом, и после паузы одобрительно угукает, давая понять, что инициатива одобрена сверху. В воздухе повисает обещание вечера, который точно не будет скучным. После планерки, когда команда начала расходиться, Феликс быстрыми шагами нагоняет Джисона в полутемном коридоре, ведущем к их кабинетам. — Ну что, архитектор мой, готов к продолжению нашего вчерашнего культурного обмена? — спрашивает он, игриво подмигивая и подстраиваясь под шаг Джисона. Тот тяжело вздыхает, останавливаясь возле огромной фрески с логотипом компании, и проводит рукой по лицу, чувствуя нарастающую усталость. — Вчерашняя твоя версия оказалась на удивление интересной, — говорит Джисон, покачнувшись на месте, — Но я до сих пор не могу понять, какой ты нравишься мне больше. Тот серьезный, вдумчивый, с грузом в глазах, что рассуждал о жизни и боли… Или же этот, — он делает легкий жест рукой, — Что играет клоунаду с вечно натянутой улыбкой, мол, «смотрите, какой я счастливый и беззаботный, во мне нет ни трещинки». — Ага, — просто, почти небрежно соглашается Феликс, поправляя рукав своего дорогого пиджака, — Вчерашняя версия — приватная. Штучный товар. Тебе повезло его урвать, — уголки его губ дрогнули в легкой, но искренней улыбке, — И никому о ней ни слова, ладно? Просто с тобой, как неожиданно выяснилось, чертовски интересно разговаривать, — он внезапно понижает голос до конфиденциального, почти заговорщицкого шепота, наклоняясь чуть ближе, — И, кажется, я в этом мнении не одинок. Джисон строит сомневающуюся, слегка скептическую гримасу, один уголок его рта кривится вниз. Но прежде чем он успевает что-то ответить, Феликс легким, почти невесомым движением головы кидает едва заметный кивок в сторону противоположного конца длинного коридора, где располагался конференц-зал. Там, у большой напольной вазы с засохшими ветками, Минхо, формально кивая, слушал оживленную, эмоциональную речь Хенджина, который, жестикулируя, чуть ли не тыкал ему в грудь своими новыми, свернутыми в трубку эскизами. Но все его существо, каждая линия его напряженной позы, была обращена не к говорящему, а к ним. Его взгляд — темный, интенсивный, лишенный всякой случайности, — то и дело цеплялся за Джисона, выхватывая его фигуру из полумрака коридора с такой силой, что казалось, его вот-вот физически потянет навстречу. — Архитектор, мой архитектор, — любовно выдыхает Феликс Джисону в лицо, и, развернувшись на пятках, шагает в направлении лифта. Небо, и без того хмурое, вновь разразилось плотной стеной дождя, и теперь он рисовал на огромных оконных стеклах лобби причудливые, текучие акварельные узоры, превращая яркие огни вечернего города в размытые, меланхоличные пятна. До бара они решили добираться вразнобой: Чанбин и Чонин, не тратя слов на прощания, ушли в сторону метро, укрывшись под одним зонтом. Хенджин уговорил педантичного Сынмина подвезти его, но прежде настоял на заезде в свои апартаменты, чтобы переодеться во «что-то более атмосферное». Феликс же, мастер мистификаций, таинственно испарился с наступлением шести, бросив на прощание лишь туманное «срочное дело, встретимся там», и растворился в лифте. Все разбежались так стремительно и бесповоротно, что Джисон, оставшись в одиноком оцепенении посреди пустеющего фойе под мерцающими неоновыми лампами, уже было решил, что это спонтанное предложение Феликса о встрече тихо и бесславно аннулируется. Но тут мимо него, запахиваясь в плащ, мчится Чан и, поравнявшись, на ходу бросает, запыхавшись: «Не волнуйся, все состоится». Он чему-то кивает, словно читая его мысли, и тут же скрывается за тяжелой входной дверью, впустив внутрь порыв влажного, холодного воздуха. Джисон успевает расслышать лишь обрывки фраз, унесенные ветром: что-то про «покормить», «собака» и «подъеду позже». Собирать эти смысловые осколки в цельную конструкцию ему втройне лень — усталость накатывает волной, а мысль о возвращении в пустую квартиру кажется невыносимой. Он стоит, слушая, как дождь бьет по стеклянному куполу лобби, в странной подвешенности между желанием пойти домой и смутным любопытством, что же все-таки произойдет этим вечером. Подтянув повыше скользкую кожаную лямку своей рабочей сумки, он решительно шагает за периметр здания, прямо в объятия леденящего октябрьского ветра, который яростно треплет полы его пальто и бросает острые, как иголки, холодные капли дождя прямо в лицо. Джисон жмурится, чувствуя, как вода тут же стекает за воротник. — Эй, шагни под крышу хотя бы, — раздается спокойный, знакомый голос из-за спины, перекрывая шум непогоды, — Сейчас поедем, машину немного прогрею. Джисон, после секундного внутреннего колебания, затянувшегося лишь на одно короткое сердцебиение, решает, что просто таращиться на Минхо, стоя под проливным дождем и никак не комментируя его высказывание — верх глупости. И может это еще глупее, но сдержанно и коротко, он кивает — бежать от дождя кажется разумнее, чем от прошлого. Он тяжело выдыхает, и пар от его дыхания растворяется в сыром воздухе, скрываясь в мокрых складках шерстяного шарфа. Затем, не глядя на Минхо, он неохотно плетется к знакомому темному седану, стоящему неподалеку под фонарем, чей свет дробился в тысячах капель на его лакированном капоте. Минхо опускается на водительское сиденье через пару минут, достав из бардачка сухую салфетку и наспех протерев лицо и руки от капель дождя. И затем, скорее по старой, въевшейся в мышечную память привычке, не глядя, протягивает руку через консоль и легким, проверочным движением сверяет надежность крепления ремня безопасности на пассажирской стороне. Пластиковая пряжка тихо щелкает. Джисон, наблюдающий за этим ритуалом краем глаза, вскидывает брови в немом удивлении. Его пальцы, уже лежавшие на ремне, замирают. — Мне не пять лет, — пусто, без какой-либо теплоты в голосе, комментирует он, поворачивая голову и смотря на Минхо в упор. В салоне пахнет мокрой шерстью, дорогой кожей и его парфюмом — тем же, с нотками кедра и бергамота. — Это знание, к сожалению, тебя никак не реабилитирует, — парирует Минхо, и его губы растягиваются в игривой, чуть виноватой ухмылке. Он склоняет голову набок, глядя на Джисона чуть снизу, и в темных глазах вспыхивают озорные искорки, — Напомнить про собачий марафон в парке? Джисон резко отворачивается к запотевшему окну, скрывая непроизвольную, чуть нервную улыбку, которая все же трогает уголки его губ. Он делает вид, что с огромным интересом разглядывает размытые огни уличных фонарей, но его уши предательски розовеют. В салоне воцаряется молчание, нарушаемое лишь мерным стуком дождя о стекло и тихим гулом прогревающегося двигателя. Поездка проходит в почти полной тишине, перебиваемой лишь монотонным шумом дворников, вычерчивающих полукруги на залитом дождем стекле, и приглушенными, меланхоличными музыкальными аккордами, льющимися из автомобильной магнитолы. Джисон неподвижно сидит, уставившись в боковое окно, и наблюдает, как бегущие по стеклу капли сливаются в причудливые узоры, чувствуя, как напряженная, почти физически осязаемая близость заполняет собой все пространство салона, словно густой туман. Он старается дышать ровно, но каждый вздох кажется ему неестественно громким в этой тишине. «Якорь» встречает их, едва они переступают порог, густыми, сладковатыми клубами сигарного дыма, запахом старого дерева и виски, и тягучими переливами блюзовой гитары, доносящимися из старенького патефона за стойкой. Феликс, появившийся словно из ниоткуда, с сияющими глазами и уже с бокалом в руке, тут же хватает Джисона за плечи и, тихо смеясь, тянет его к самому большому столу в глубине зала, где уже собралась часть команды. Минхо лениво следует за ними. — И вот наш запропастившийся архитектор, — провозглашает он, усаживая Джисона на место рядом с Чанбином, — Послушайте все сюда! — Феликс стучит ложкой по своему бокалу, привлекая всеобщее внимание, — Главное правило на сегодня: ни слова о работе! Никаких чертежей, расчетов, дедлайнов и капризных клиентов! — его взгляд скользит по каждому присутствующему, задерживаясь на Джисоне и подошедшем Минхо, — Кто заговорит о работе — платит за всех. Понятно? Пейте, болтайте, наслаждайтесь жизнью! Спустя недолгий совместный обмен ударами бокалов, звонко прозвучавшими в воздухе, и чуть дольше длящийся диспут о том, чей тост был уместнее, команда наконец рассредотачивается по площади их диванной зоны. Чанбин и Чонин, устроившись в глубоких креслах у стены, запускают ожесточенный, но тихий спор о достоинствах и недостатках разных моделей графических планшетов, их голоса — ровный баритон Чанбина и отрывистые реплики Чонина — сливаются в технический гул. Сынмин с Хенджином, расположившись на бархатном диване у окна, оживленно обсуждают последнюю выставку в местной галерее, при этом Хенджин активно жестикулирует, рисуя в воздухе воображаемые полотна. А Феликс, постояв минуту в нерешительности и не зная, куда себя «воткнуть», с бокалом виски в руке подсаживается к Джисону и Минхо — который так же до этого слонялся между этими спонтанно образовавшимися дуэтами, не находя себе места. Устроившись поудобнее, Феликс решает развлечь их историями о самых нелепых и абсурдных клиентах, с которыми ему довелось столкнуться. Джисон, отхлебывая свой бурбон, про себя задается, глядя на оживленное лицо Феликса: нарушает ли тот, по сути, установленное им же самим правило «ни слова о работе»? Ведь клиенты — это неотъемлемая ее часть. Но, с другой стороны, эти анекдоты из профессиональной жизни так далеки от текущих проектов и чертежей, что, возможно, являются скорее развлечением, чем ее обсуждением. Он решает промолчать, чувствуя, как легкая улыбка против его воли появляется на лице в ответ на одну из особенно нелепых историй Феликса, и краем глаза замечает, что Минхо тоже улыбается, и его взгляд время от времени скользит по его лицу, будто сверяя реакцию. — Представляете, один тип на полном серьезе требовал встроить в гостиную настоящий водопад с живыми карпами кои! — заливается смехом Феликс, размахивая бокалом с виски так, что золотистая жидкость плещется у самых краев, — Утверждал, что это единственный способ «обрести дзен» и достичь просветления, сидя на диване перед телевизором, — он делает паузу, чтобы усилить эффект, и закатывает глаза, — Я еле удержался от вызова психиатра и предложил ему вместо этого купить обычный аквариум. Дешевле, проще, и рыбок менять легче, — он многозначительно прищуривается, — Хотя, если честно, из карпов, наверное, получаются не лучшие домашние питомцы… Джисон проворачивает в голове эту крайнюю фразу, и его взгляд непроизвольно скользит по залу, подсознательно выискивая кого-то. Он замечает, что за их большим столом стало просторнее. — А где, кстати, Чан? — вдруг спрашивает он, прерывая повествование Феликса и уставляясь на него с нахмуренными бровями. Феликс тоже замолкает и, словно только сейчас осознав отсутствие руководителя, оглядывает оставшихся коллег растерянным взглядом. — Был здесь только что, — неуверенно бормочет он, поставив бокал на стол, — Может, в уборную отошел? Или ему позвонили. Не заметил, честно. В воздухе повисает короткая, недоуменная пауза. Отсутствие Чана — обычно такого заметного и присутствующего — внезапно ощущается как диссонанс в веселой атмосфере вечера. Джисон невольно, почти рефлекторно, пожимает плечами в легком, непонимающем жесте, и в тот же миг замечает, что Минхо, сидящий напротив, делает то же самое движение. Их взгляды пересекаются в воздухе, и в это короткое, застывшее мгновение громкая блюзовая музыка из колонок и гул голосов в баре будто приглушаются, отступая на второй план. Когда Феликс, сославшись на необходимость обновить бокал, отходит к барной стойке, его место на диване тут же занимает Хенджин, оставив Сынмина на попечение внезапно вернувшегося Чана. Хенджин пристраивается на освободившемся пространстве между Джисоном и Минхо и, поворачивается всем телом ко второму. — Хен, ты ведь, насколько я помню, здорово разбираешься в современной скульптуре? — с нескрываемым воодушевлением задается он чуть громче, чем нужно, перекрывая музыку, — Я как раз ломаю голову и хочу добавить в проект для семьи Пак какой-нибудь яркий арт-объект. Мне кажется, это могло бы стать той самой изюминкой, которая соединит классические вкусы миссис Пак и современный подход ее супруга. Что ты думаешь? Джисон щурится, быстро взглянув на Феликса у барной стойки — кажется, он начинает понимать, кто в итоге будет оплачивать сегодняшний банкет. Но говорить об этом нарушении правил он не торопится, прекрасно осознавая краем захмелевшего мозга простую истину: не говорить о работе, когда она занимает твою сознательную жизнь процентов на восемьдесят, — задача практически невыполнимая. Это все равно что пытаться не дышать. Минхо, сидящий по другую сторону от Хенджина, медленно прокручивает в пальцах бокал с бренди, заставляя золотистую жидкость плескаться у стенок. Он вежливо и даже увлеченно разворачивает диалог с Хваном, кивая и задавая уточняющие вопросы о возможных материалах и размерах арт-объекта. Однако его внимание, словно магнитная стрелка, постоянно возвращается к Джисону. Тот, не имея ни малейшего интереса ни желания участвовать в этом обсуждении, откидывается на мягкую спинку дивана и бестолково наблюдает за уличным движением сквозь панорамное окно, за которым дождь уже сменился мелкой, колючей изморосью. Он чувствует на себе тяжесть чужого взгляда, но реагировать на каждый из них он уже попросту устал. К полуночи бар окончательно пустеет. Чанбин и Чонин прощаются первыми, вежливо сославшись на ранний подъем. Минут через сорок Сынмин, заметив подавленное состояние Хенджина, мягко, но настойчиво уводит его к барной стойке, где тот начинает клянчить у бармена бутылку джина «для творческого вдохновения». В итоге Сынмин, взяв инициативу в свои руки, выводит Хенджина из заведения почти в обнимку — тот на прощание бросает многозначительный взгляд в сторону Минхо, окончательно убедившись, что у того сегодня до него особого дела нет. Чан, чей телефон разрывался от входящих вызовов каждые полчаса, наконец срывается с места с таким видом, будто готов испепелить смартфон взглядом, наскоро кивает оставшимся и устремляется к выходу. Феликс, натянуто улыбнувшись и пробормотав что-то о «неотложном звонке», растворяется в коридоре, ведущем к уборным, оставляя их одних в опустевшем зале. Минхо, осушив четвертый бокал бренди, с заметным усилием фокусирует взгляд и наклоняется к Джисону, который в это время сосредоточенно изучает приложение такси на своем телефоне, пытаясь просчитать стоимость проезда до дома. Его дыхание, тяжелое и прерывистое, резко отдает виноградными оттенками выдержанного алкоголя. — Знаешь, — тихо, почти шепотом начинает он, и его голос звучит хрипло от выпитого, — Феликс сегодня на планерке говорил, что нам всем не помешает разрядка… — Минхо проводит указательным пальцем по запотевшему краю своего пустого бокала, оставляя на стекле извилистый след, — Думаю, что нам двоим она нужна больше всего, — его слова повисают в воздухе, и рука, теплая и уверенная, осторожно ложится поверх свободной ладони Джисона, покоящейся на бедре, и на пробу, почти несмело, сжимает его пальцы, пытаясь переплестись с ними, — Мы ведь так и не поговорили. По-настоящему. Без споров, упреков, злости. Джисон чувствует, как по его телу мгновенно разливается знакомое, предательское тепло, против которого он так долго и безуспешно пытался выстроить защиту. Голос разума ясно и громко кричит где-то в глубине сознания, что это опасно, что нельзя, нельзя снова поддаваться этому старому, такому мощному магнетизму, который уже однажды привел его к сердечной боли. Но его сердце, игнорируя все предупреждения, начинает бешено и беспорядочно спотыкаться в груди, словно пытаясь вырваться наружу. Он медленно прикрывает глаза, делая затяжной, дрожащий вдох, в котором смешались запах бренди от Минхо, древесный аромат бара и собственная растерянность. Его пальцы под чужой ладонью на мгновение замирают, а затем слабо, почти незаметно, отвечают на легкое давление. — Какая именно разрядка тебе нужна, Минхо? — с вызовом, но без прежней резкости бросает Джисон, поднимая на него глаза, полные усталости, — Снова исчезнуть на два года? Хочешь, чтобы я снова поверил, а ты взял и растворился? Минхо мрачнеет, его плечи опускаются под тяжестью этих слов. Алкогольная расслабленность мгновенно сменяется сосредоточенностью. — Я знаю, что накосячил, Джисон, я все прекрасно понимаю, — его голос звучит глухо, — Я не должен был тебя так бросать. Уезжать, не объяснившись, тоже не должен был. Прости меня за это. Я думал тогда, что карьера, этот проект, что они важнее, нужнее, что они дают гарантии будущего, но эти два года без тебя… — он крепче, почти с отчаянием хватается за чужие пальцы и тянет его ладонь ближе к себе, к своей груди, — Они были пустыми, Джисон. Абсолютно, эмоционально пустыми, — он сжимает джисоново запястье так, будто боится, что тот вот-вот исчезнет, — Я скучал по тебе. По твоим глупым шуткам, по тому, как ты хмуришь брови над чертежами, по тому, как ты ворчишь по утрам, по всем твоим антилогичным выходкам… Каждый блядский день, — Минхо замолкает на несколько секунд, затем с порывом тянет сжимаемую ладонь к лицу и осторожно, едва ощутимо касается губами холодной кожи, — Не нужно мне это будущее без тебя. Джисон не отвечает, застыв в оцепенении. Он таращится на положение своей ладони, снова прижатой к груди Минхо, чувствуя под пальцами учащенное, гулкое биение чужого сердца, и глупо хлопает глазами, пытаясь осознать серьезность происходящего. Что он, черт возьми, вытворяет? Почему его рука все еще там, почему он позволяет этому происходить? Дверь в уборную за их спинами оповещающе громко хлопает, и из-за угла, поправляя манжет рубашки, появляется Феликс. Его походка чуть неуверенная, но улыбка все так же ярка. — Так, господа, — весело, с легкой хрипотцой объявляет он, разводя руками, — Нас вежливо, но настойчиво попросили отсюда. Бар закрывается, — его взгляд, скользя по их столу, на мгновение задерживается на их соединенных руках, и на ухоженном лице мелькает короткая, но отчетливая тень недоумения, смешанного с внезапным пониманием, — Предлагаю, э-э-э, продолжить у кого-нибудь дома? — он делает паузу, давая варианту время на обработку, — Или… — он не успевает закончить. Джисон, словно обжегшись о кожу Минхо, резко, почти грубо отдергивает свою руку, разрывая контакт. Его пальцы на мгновение повисают в воздухе, холодные и пустые, прежде чем он прячет их на коленях, сжимая в кулаки. — Мне пора, — срывающимся голосом бормочет он, резко поднимаясь на ноги, и мягкая обивка дивана плавно восстанавливает свою форму. Сердце бешено колотится где-то в горле, а в висках отстукивает нервный, беспорядочный ритм. Он видит отражение собственной растерянности в темных глазах Минхо — томную смесь надежды и отчаяния, — но не может, просто не может снова рискнуть. Он не станет. Он не готов снова доверить этому человеку ключи от своей души, зная, как легко тот может их выбросить. — Джисон, подожди… — начинает Минхо, его рука инстинктивно тянется вперед, но Феликс решительно хватает Джисона под руку, преграждая путь. — Пойдем, архитектор, я вызову тебе такси, — мягко, но не оставляя пространства для возражений, произносит он, начиная уводить того прочь, к выходу, к спасительной двери, ведущей в холодную, трезвую реальность. На выходе, толкая тяжелую дверь, Джисон на секунду оборачивается через плечо: Минхо так и застыл у их стола, среди оставшихся бокалов и пепельниц, и его фигура в полумраке пустеющего бара, подсвеченная лишь аварийной лампой у стойки, кажется невероятно одинокой. Джисон невольно, до боли, сжимает губы, с горечью понимая, что несмотря на всю ярость, обиду и боль, что-то глубоко внутри него все еще живо и отзывается на этого человека. Что-то, что не умерло — не захотело умирать — за эти два долгих года.