Когда опадет последний лепесток (When the Last Petal Falls)

Дорогой Дневник, Киото был добр ко мне. Прошла неделя, и хотя дни пролетают быстро, я чувствую, как каждый из них мягко оседает в моём сердце, словно лепестки, падающие в стоячую воду. Чонгук-щи, думаю, теперь я полностью убеждён, что он очень хороший человек. Он хорошо скрывает это за суровым выражением лица и прямолинейностью, но добро исходит от него тихо и мощно, как чернила на его татуировках. И о, как же они прекрасны, эти татуировки, словно тайные истории, написанные на его коже, своего рода искусство, которое он носит в себе, не произнося ни слова.   Моя болезнь — да, она всё ещё со мной, омрачает мои дни, шепчет о границах и напоминает о том, что я не могу изменить. Но безнадёжность? Нет, я этого не допущу. Я не буду проводить отведённое мне время в клетке. Я буду громко смеяться, безрассудно бегать, бесконечно писать. Потому что отчаяние не заслуживает моих дней, и даже если моё тело ослабнет, мой дух не падёт. Жизнь слишком быстротечна, чтобы сжимать её в кулаке. Её нужно держать раскрытой ладонью, позволять ей танцевать и улетать, когда она того пожелает. Если однажды Чонгук-щи улыбнётся, по-настоящему улыбнётся, как солнце, пробивающееся сквозь грозовые тучи, я буду знать, что моя миссия здесь не была напрасной.   Чонгук вышел из ванной, вытирая полотенцем влажные волосы. Его обнажённая грудь блестела от капель воды. Серые брюки небрежно висели на бёдрах. Он замер на полпути, увидев, что Тэхён снова склонился над блокнотом и что-то царапает ручкой, полностью погрузившись в свой маленький мир.   Он и раньше замечал, что Тэхён постоянно что-то пишет в этом дневнике, наклеивает стикеры, а иногда даже делает маленькие фотографии. Но Чонгук никогда не спрашивал. Сегодня любопытство взяло верх. — Что ты вообще пишешь в этой книге? — спросил он низким голосом, хриплым от пара в душе.   Тэхён испуганно поднял глаза, а затем с дерзкой улыбкой захлопнул дневник. — Это личное.   — Ну, я хочу знать, что в этом такого личного. Ты даже не похож на человека, который хранит секреты. — Чонгук лениво прислонился к стене, прищурившись.   Тэхён быстро покачал головой, прижимая дневник к груди. — Нет, нет. Не для тебя. — Он потянулся к рюкзаку, чтобы убрать дневник, но Чонгук оказался быстрее. Одним быстрым движением он выхватил дневник из рук Тэхёна. — Эй! — вскрикнул Тэхён, его голос дрожал от возмущения. — Чонгук-щи, отдай это, это не смешно!   Чонгук ухмыльнулся и помахал дневником у него перед носом, небрежно перекинув полотенце через шею. Тэхён прыгнул за ним, скуля, как ребёнок, но Чонгук легко увернулся и, смеясь вполголоса, отошёл в сторону.   Комната наполнилась звуками шаркающих ног, сдавленными протестами Тэхёна и тихим смешком Чонгука. Затем они оба потеряли равновесие и рухнули на кровать.   Чонгук приземлился на спину, сжимая дневник в вытянутой руке. Тэхён оседлал его бёдра, усевшись сверху, одной рукой упираясь в голую грудь Чонгука, чтобы не упасть, а другой отчаянно пытаясь дотянуться до дневника. Рука Чонгука была вытянута высоко и далеко, но другая его рука инстинктивно крепко обхватила тонкую талию Тэхёна, удерживая его на месте железной хваткой.   Они застыли.   Рубашка оверсайз соскользнула с одного плеча Тэхёна, и тонкая ткань его шорт задела кожу Чонгука. Чонгук чувствовал тепло ладони Тэхёна на своей груди, и каждый быстрый удар его собственного сердца отдавался в этой маленькой руке. Их дыхание смешалось, оно было прерывистым и быстрым, и в тесном пространстве между ними воздух сгустился от невысказанных слов. На мгновение оба замерли. Их взгляды встретились. Тэхен широко раскрыл глаза от удивления, его губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, но не издал ни звука. Взгляд Чонгука помрачнел, скользнув от этих губ к его раскрасневшимся щекам и обратно к глазам.   Дневник был забыт. Поддразнивание забыто.   Всё, что осталось, — это прикосновение тела Тэхёна к его телу, тепло его кожи и острое, неоспоримое напряжение, из-за которого мир за пределами комнаты перестал существовать. С таким же успехом дневник мог бы перестать существовать. Он лежал забытый, слегка выскользнув из рук Чонгука, но ни один из них не обратил на это внимания. Мир сузился до того, как тело Тэхёна прижималось к нему, до того, как его ладонь слабо дрожала на обнажённой груди Чонгука. Чонгук мог бы поклясться, что чувствует, как каждый удар его сердца отдается в этой руке слишком громко, слишком быстро, словно предавая его.   Что это, чёрт возьми, такое? Почему у меня сдавливает грудь? Почему невозможно нормально дышать, когда он так близко? Мысли Чонгука метались, сталкиваясь друг с другом. Тэхён был на девять лет младше. Раздражающий. Громкий. Всё, что Чонгук должен был презирать. И всё же, глядя в эти широко распахнутые карие глаза, светящиеся от волнения, он не мог отвести взгляд. Что-то внутри него шептало: «Не двигайся. Просто останься здесь». Тем временем Тэхён приходил в себя. Его губы приоткрылись, слова застряли где-то в горле, но он не осмеливался их произнести. Он болезненно ощущал, как рука Чонгука крепко сжимает его талию, как эта сила удерживает его на месте, но в то же время дарит странное чувство безопасности. Его сердце колотилось так сильно, что почти болело. Почему он заставляет меня чувствовать себя так? Почему кажется, что его глаза видят меня насквозь?   Воздух между ними наэлектризовался. Взгляд Чонгука на долю секунды задержался на губах Тэхёна, прежде чем вернуться к его глазам, но было уже поздно. У Тэхёна перехватило дыхание, и на один опасный, невозможный миг мир качнулся в сторону чего-то неизбежного.   А потом их накрыло осознанием. Чонгук резко откашлялся и ослабил хватку на талии Тэхёна, словно обжёгшись. Он небрежно уронил дневник на покрывало. Тэхён, осознав, в каком положении они оказались, отпрянул, и его лицо залилось румянцем.   Они оба молчали. Чонгук сел, провёл рукой по влажным волосам, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Взять себя в руки. Ничего не было. Просто случайность. Но призрак прикосновения Тэхёна всё ещё ощущался на его коже, и это казалось ложью.   Тэхён теребил подол своей рубашки, пытаясь скрыть румянец на щеках. Почему… почему он чувствовал себя так? Почему ему казалось, что он вот-вот упадёт? В груди всё ещё было тесно, а в горле пересохло. Он не мог избавиться от воспоминания о глазах Чонгука, тёмных и непроницаемых, но притягивающих его, словно сама гравитация изменилась. Они разошлись: один слишком быстро встал, другой слишком медленно сел, но тишина была такой громкой, что звенела от невысказанных слов. Оба сердца по-прежнему бились, как барабаны, выдавая правду, которую ни один из них не был готов назвать.   Чонгук откашлялся, отводя взгляд и пытаясь унять бешеное сердцебиение. — Тебе разве не нужно сегодня куда-то идти? — пробормотал он, неопределённо махнув рукой. Голос его звучал хрипло.   — Я... Да, — запинаясь, произнёс Тэхён. Его щёки всё ещё горели от их близости, а пальцы теребили края слишком большой для него рубашки. Конечно, он был взволнован, ведь он никогда раньше не был так близок с кем-то. Его жизнь была одинокой, хрупкой и в то же время сильной. Он всегда был один, только сам с собой смеялся, мечтал, плакал и снова поднимался, когда падал. Никто никогда не протягивал ему руку помощи, никто не выслушивал его слёз. Он стал сам себе утешением, сам себе компанией. Чонгук молча изучал его, чувствуя комок в горле. — Ну, обычно ты уходишь рано утром. Уже полдень.   Тэхён поднял свой дневник, аккуратно положил его в сумку и просто сказал: — Я хотел сегодня сходить на пляж.   Чонгук удивлённо посмотрел на него. — Кто, блин, ходит на пляж весной? Да ещё и после полудня?   Тэхён повернулся, и в его карих глазах вспыхнуло что-то яркое и упрямое. — Ну а почему бы и нет? Почему должны быть какие-то правила? Почему должно быть подходящее время, сезон, причина? Ты можешь делать всё, что хочешь. Разве обязательно всегда делать то, что принято или признано во всём мире? Чонгук усмехнулся и откинулся на кровать, скрестив руки на груди. — Это просто глупо.   Тэхён покачал головой, и на его губах появилась лёгкая улыбка, но его слова прозвучали мягко и уверенно, как тихий прибой. — Нет, Чонгук-щи. Это не так. Если ты будешь только повторять за другими, то упустишь шанс почувствовать то, что хочешь почувствовать. Пляж остаётся пляжем и летом, и весной. Волны не ждут разрешения. Песок не спрашивает у часов, не слишком ли поздно. Красота не подчиняется расписанию. Счастье тоже. Так почему мы должны?   Его голос эхом разнёсся по комнате, тихий, но властный, и Чонгук долго не мог ничего ответить. Он смотрел в спину Тэхёна, поправлявшего ремень сумки, и эти слова крутились у него в голове, как рябь на воде.   Волны не ждут разрешения. И, как ни странно, Чонгук поймал себя на мысли, что Тэхён только что сказал нечто такое, что относилось не только к пляжам.   И Чонгук, сидя и глядя на спину Тэхёна, понял, что, возможно, тот не такой глупый, как всегда утверждал. Почему для всего должно быть подходящее время, веская причина или одобрение мира? Почему счастье должно зависеть от часов и календарей, а радость — от моментов, которые другие считают подходящими?   Тэхён жил как вода, текущая туда, куда ей вздумается, огибающая камни, но никогда не разбивающаяся, мерцающая в любом свете, который ей доставался. А Чонгук, с его строгой дисциплиной и тихим страданием, так долго сдерживал свой поток, заставляя его течь по прямым линиям и узким каналам. Он называл это контролем, он называл это силой, но, возможно, это был всего лишь страх, замаскированный под порядок. Время, проведённое с Тэхёном, ребёнком, которого он считал надоедливым, беспечным и глупым, постепенно открывало ему нечто неприятное: возможно, он жил неправильно. Возможно, смех, который презирал Чонгук, на самом деле был проявлением смелости, а безрассудные поступки, над которыми он насмехался, были своего рода мудростью. Возможно, то, что делало Тэхёна невыносимым, также делало его сияющим.   И эта мысль осталась тайной, в которой Чонгук был слишком горд, чтобы признаться. Что сделал это парнишка, младше меня на девять лет, правильно, на что я потратил годы, и потерпел неудачу? — Хочешь, я провожу тебя до пляжа? Ведь когда ты вернёшься, скорее всего, уже стемнеет, а тебе нельзя возвращаться одному, — спросил Чонгук ровным, непринуждённым тоном, как будто просто констатировал факт. Но, по правде говоря, у него сдавило грудь. Он слишком хорошо себя знал: если он останется в комнате, то наступит тишина, а тишина опасна. Она оставляет место для воспоминаний, для чувства вины, для мыслей, которые затаскивают его туда, откуда у него нет сил выбраться. Нет, ему нужно отвлечься. Ему нужна болтовня Тэхёна, его абсурдные планы, его смех. Это сводило с ума, но помогало держать тени Чонгука на расстоянии.   Тэхён замер на полпути и повернул голову, чтобы посмотреть на него. Уголки его губ многозначительно приподнялись. Он сразу его раскусил.   — Я что, девица в беде, Чонгук-щи? — Голос Тэхёна был игривым, лёгким, как пёрышко, но в нём звучала какая-то нежная правда. — Я вполне могу позаботиться о себе сам. — Он достал из сумки свободную белую рубашку и шорты и с притворной серьёзностью приложил их к себе. Затем, выдержав паузу, он дерзко добавил: — Но если ты хочешь составить мне компанию ради собственного счастья, то почему бы и нет? Конечно. Чонгук щёлкнул языком и отвернулся, делая вид, что ему всё равно, но едва заметное движение губ выдало его. — Пф. Без разницы. Только не заставляй меня пожалеть об этом.   Тем временем Тэхён напевал себе под нос, держа свой наряд на свету и делая вид, что раздумывает, но в глубине души он улыбался. Он хочет прийти. Он просто не знает, как сказать об этом, не напоровшись на шипы.   Тэхён порылся в шкафу и отбросил в сторону простую футболку, которую, как думал Чонгук, он собирался надеть. Вместо этого он достал что-то, от чего у Чонгука сразу же нахмурились брови: пастельно-розовый кардиган оверсайз, пушистый, с крошечными вышитыми клубничками на карманах.   — Ты, должно быть, шутишь, — пробормотал Чонгук, наблюдая за тем, как Тэхён осторожно надевает его, и рукава полностью закрывают его руки. Тэхён повернулся перед зеркалом, склонив голову с почти детским восторгом. — Мило, правда?   — Это не... это не пляжная одежда, — сухо произнёс Чонгук.   — Конечно, это мой пляжный наряд, — ответил Тэхён, широко улыбнувшись. Под кардиганом на нём была мятно-зелёная рубашка в полоску, аккуратно заправленная в кремовые шорты, которые заканчивались чуть выше колен, обнажая его стройные бледные ноги. Его кроссовки были потёртыми, но очаровательно украшенными каракулями в виде звёзд и смайликов, словно из альбома для рисования. А затем он сделал последний штрих: нахлобучил на голову панаму с висячими кроличьими ушками и принял шутливую позу на подиуме.   Чонгук застонал и провёл полотенцем по влажным волосам, чтобы скрыть выражение лица. Но это не помогло: его уши покраснели. Почему он выглядит таким чертовски довольным собой? И почему… почему ему это идёт? Тэхён развернулся на каблуках и направил на Чонгука указательные пальцы. — Ну? Разве я не самый модный в Киото сегодня вечером?   — Ты выглядишь нелепо.   — Ты хотел сказать, нелепо мило.   Чонгук сердито посмотрел на него, но его губы дрогнули, словно хотели выдать его. — Ты собираешься выйти к толпе в таком виде?   — М-м-м, — промычал Тэхён, поправляя кардиган и натягивая слишком длинные рукава, чтобы они не болтались на запястьях. Он наклонился, чтобы проверить, не перепутал ли он носки: на одном были крошечные солнышки, на другом — плывущие облака. Он был доволен своим выбором, как будто сделал смелое художественное решение, а не совершил ошибку. — Я буду незабываемым. — Невыносимым, — поправил его Чонгук, не разжимая губ. Но он снова уставился на него. Его взгляд на секунду задержался на голых ногах Тэхёна и на том, как колышется кардиган при каждом его движении. Он быстро отвёл взгляд.   Тэхён всё равно поймал его, и теперь его улыбка стала мягче. — Не волнуйся, Чонгук-щи. В следующий раз я найду и для тебя шапочку с кроличьими ушками.   — В твоих снах.   Тэхён лишь рассмеялся, сунул дневник в сумку и направился к двери. Его смех эхом разнёсся по комнате, тёплый и бесстыдный, и Чонгук, сам того не желая, почувствовал, как его губы изгибаются в едва заметной, самой неохотной улыбке. Он безумен. Совершенно безумен. И всё же… Переодевшись, Чонгук наконец вышел из гардеробной с нейтральным выражением лица, словно провоцируя Тэхёна на комментарий. На нём была простая чёрная футболка с круглым вырезом, которая удобно сидела на его широких плечах, и тёмные джинсы с отворотами на лодыжках. Его кроссовки были белоснежными, и это придавало ему свежий и непринуждённый вид. Его волосы, ещё немного влажные после душа, непослушно лежали, а кончики касались лба. Просто, минималистично, но он носил это с непринуждённой уверенностью, которая делала его до раздражающего привлекательным.   Тэхён окинул его взглядом и дерзко ухмыльнулся. — Ты идёшь на пляж или на встречу мафии?   — Заткнись, — пробормотал Чонгук, хватая телефон и кошелёк и направляясь к двери. — По крайней мере, я не выгляжу так, будто собираюсь на пикник в детском саду. Тэхён драматично ахнул, схватившись за висячие заячьи ушки на своей шапке. — Как ты смеешь оскорблять клубничный кардиган. Ты хоть представляешь, насколько он редкий?   Чонгук закатил глаза, но его губы дрогнули — он был опасно близок к улыбке.   Они вышли в коридор, где их окутывал тусклый свет гостиничных ламп, и направились к лифту. Пока Тэхён нажимал на кнопку и напевал себе под нос какую-то мелодию, Чонгук наконец спросил: — Подожди… как именно мы собираемся попасть на пляж? В Киото даже нет береговой линии.   Тэхён слегка повернулся, его кроличьи уши зашевелились, и он ухмыльнулся, как будто ждал этого вопроса. — Технически, в городе Киото нет. Но в префектуре Киото есть. Чонгук нахмурил брови. — В префектуре?   — М-м-м, — кивнул Тэхён, заходя в открывшийся лифт и пропуская Чонгука вперёд. — Есть такое место — Киото-у-моря. Великолепное побережье, несколько пляжей, закаты, которые словно нарисованы богами. Это примерно в тридцати минутах езды от города на поезде.   Чонгук приподнял бровь и, скрестив руки на груди, прислонился к зеркальной стене лифта. — Тридцать минут? Ты только сейчас об этом вспомнил?   Тэхён склонил голову набок, его глаза озорно блеснули. — Почему бы и нет? Что я говорил раньше? Кто решает, когда и как что-то делать? Если я хочу увидеть море сегодня вечером, значит, мы увидим его сегодня вечером. Чонгук резко выдохнул через нос, уставившись на кнопки лифта, словно они могли спасти его от этого безумия. — Ты невероятен.   — И всё же, — поддразнил Тэхён, слегка покачиваясь в такт движению лифта, — ты здесь. Принарядился и готов идти.   Чонгук не ответил. Он лишь засунул руки в карманы и уставился в пол, стараясь, чтобы Тэхён не заметил лёгкую улыбку в уголках его губ.   Поезд с равномерным грохотом отошёл от станции Киото и направился к северному побережью. Вагон был заполнен лишь наполовину: в нём ехали местные жители, возвращавшиеся домой, и туристы в шляпах от солнца с фотоаппаратами на шее. Тэхён сразу же занял место у окна, прижался лбом к прохладному стеклу и стал смотреть, как городские улицы сменяются холмами, окрашенными в весенние зелёные тона. Чонгук сидел рядом с ним, вытянув длинные ноги и свободно сложив руки на груди. Он убеждал себя, что находится здесь только из соображений безопасности. Не потому, что ему этого хотелось. Не потому, что энтузиазм Тэхёна был настолько заразителен, что заставлял его забыть о тяжести на сердце.   — Смотри, смотри! — Тэхён вытянул руку, указывая на поле, которое появилось между группами домов. — Жёлтые цветы рапса! Разве это не похоже на то, как будто кто-то рассыпал солнечный свет по всей земле?   Чонгук едва взглянул в окно. — Похоже на поле.   Тэхён повернулся к нему и надул губы, а его заячьи ушки на шапке зашевелились, словно в знак протеста. — Ты такой скучный. — А может быть, — сухо возразил Чонгук, — ты просто слишком впечатлительный.   Но когда Тэхён сморщил нос в притворном негодовании, Чонгук с трудом сдержал улыбку. Он быстро перевёл взгляд за окно, стараясь не обращать внимания на тепло, разливающееся в груди.   Маленькая девочка, стоявшая в проходе, уронила пакетик с конфетами, и не успела её мама наклониться, чтобы поднять его, как Тэхён молниеносно наклонился, поднял его обеими руками и протянул девочке с такой широкой улыбкой, что его глаза почти исчезли. Девочка хихикнула, спрятавшись за мамин рукав, и Тэхён тоже хихикнул.   Мать в знак благодарности склонила голову, а Тэхён вернулся на своё место, как ни в чём не бывало. Однако Чонгук поймал себя на том, что не может отвести взгляд. Лучи заходящего солнца, проникавшие в широкое окно поезда, касались кожи Тэхёна, придавая его чертам мягкое золотистое сияние. Его волосы развевались каждый раз, когда ветер проникал в маленькое вентиляционное отверстие над головой. Он слабо улыбался, подперев подбородок рукой, и ритмично постукивал ногой в такт мелодии, которую, казалось, знал только он.   И, чёрт возьми, подумал Чонгук, он выглядел прекрасно. Не только из-за того, как свет играл на его подбородке, или из-за изгиба его губ. Он был прекрасен тем, как излучал тепло, сам того не осознавая, и тем, как люди вокруг него, казалось, дышали свободнее просто потому, что он был рядом.   Чонгук оторвал взгляд от экрана и откинулся на спинку сиденья, стиснув зубы. Какого чёрта я так на него пялюсь?   Тэхён вдруг потянул его за рукав. — Эй, Чонгук-щи, если бы ты мог стать любым животным, кем бы ты был? Чонгук моргнул, застигнутый врасплох. — ...Что за глупый вопрос?   — Это не глупо. Это показательно. Тэхён говорил серьёзно, но в его глазах плясали озорные огоньки. — Например, я бы стал золотистым ретривером. Преданным, жизнерадостным и очень милым.   Чонгук фыркнул. — Ты имеешь в виду, раздражающим и шумным.   — Видишь? — Тэхен торжествующе ухмыльнулся. — Ты уже об этом думаешь. Ну что? Кем бы ты хотел быть?   Чонгук отвернулся и пробормотал себе под нос: — Тигр. Тэхён драматично ахнул, схватившись за грудь. — Конечно! Сильный, устрашающий, пугающий незнакомцев… но на самом деле просто большой мягкий котёнок, когда ты рядом.   — Я не мягкий, — проворчал Чонгук, но его уши покраснели.   Тэхён рассмеялся так громко, что несколько пассажиров повернули головы в его сторону. Чонгук хотел сказать ему, чтобы тот успокоился, но не стал. Не стал, потому что этот звук затронул что-то тёплое и ноющее внутри него.   Поезд мягко покачивался по мере приближения к побережью, и воздух в вагоне становился прохладнее из-за проникающего внутрь морского бриза. Тэхён снова прижался щекой к стеклу, запотевшему от его дыхания, а затем нарисовал пальцем шаткое маленькое солнышко. Он откинулся назад, гордясь своим шедевром. Чонгук молча смотрел на него. И на этот раз он не стал отводить взгляд. Ритмичный стук колёс замедлился, а затем и вовсе затих, когда поезд въехал на небольшую прибрежную станцию. Двери открылись с тихим звоном, и в вагон ворвался свежий солёный воздух, наполненный неповторимым ароматом моря.   Тэхён практически выпрыгнул первым, его шапка-кролик бешено подпрыгивала, пока он глубоко вдыхал воздух, раскинув руки, словно мог обнять всё побережье. — Ах... Чувствуешь запах? Так пахнет свобода!   Чонгук вышел не спеша, поправляя чёрную футболку и оглядываясь по сторонам. Платформа была меньше, чем на городских станциях Киото, а воздух — прохладнее и свежее, с привкусом океанского тумана. За невысокими стенами станции над горизонтом виднелись крыши обветшалых прибрежных домов, а где-то за ними приглушённый рёв волн отдавался в ушах, как ровное сердцебиение.   — Пахнет солью, — пробормотал Чонгук, сморщив нос. Тэхён повернулся и широко улыбнулся ему, его глаза блестели в угасающем дневном свете. — Соль и приключения. — Он потянул Чонгука за рукав, как нетерпеливый ребёнок. — Пойдём, пляж там!   Они шли по узким улочкам города, вымощенным камнем и застроенным маленькими магазинчиками, где продавали безделушки из ракушек, жареные на гриле морепродукты на шпажках и ветряные колокольчики, которые тихо звенели при каждом дуновении ветра. Пожилые владельцы магазинов сидели на табуретках на улице и вежливо кивали, когда пара проходила мимо. Тэхён приветствовал каждого весёлым поклоном или жизнерадостным «Конбанва!», а Чонгук шёл в нескольких шагах позади, притворяясь невозмутимым, но не мог не замечать, как легко Тэхён вызывает улыбки у незнакомцев.   Пока Чонгук тащился за ним по набережной, у него наконец-то появилась возможность как следует рассмотреть Тэхёна в свете морских огней. Безразмерный клубнично-розовый кардиган, шапка с кроличьими ушками, клетчатые шорты с пастельными носками, выглядывающими из-под кроссовок, — всё это выглядело нелепо. Нелепо ярко. Нелепо громко. До смешного похоже на него.   Рядом с ним Чонгук был воплощением чистых линий и приглушённых тонов: чёрная рубашка, тёмные джинсы, простые белые кроссовки. Он выглядел так, будто сошёл с обложки минималистичного каталога. А Тэхён? Он был похож на оживший детский рисунок, на всплеск несочетающихся цветов и беззаботную радость.   Контраст был настолько разительным, что Чонгук чуть не рассмеялся. Чуть.   — Должно быть, мы выглядим безумно, — подумал он, прищурившись, когда мимо них прошла пара, окинув их взглядом и улыбнувшись с едва скрываемым весельем. Как будто кто-то случайно поставил в пару мафиозного телохранителя и пятилетнего ребёнка-переростка. И всё же, как бы абсурдно это ни было, Чонгук не мог заставить себя смутиться. Потому что Тэхён совсем не выглядел смущённым. На самом деле он шёл, расправив плечи и высоко подняв голову, и здоровался с незнакомцами так, словно его наряд был самым модным в Киото. И, возможно, самым нелепым было то, как он справлялся с этим. Как он справлялся со всем, просто веря в это.   Чонгук засунул руки в карманы и покачал головой. Он выглядит безумным. Мы оба так выглядим. Но… почему, чёрт возьми, от этого мне становится легче, а не глупо?   Впереди него вприпрыжку бежал Тэхён, хихикая от удовольствия.   Чонгук вздохнул через нос, и уголки его губ дрогнули. Да, они выглядели нелепо. Но, может быть, в кои-то веки это было не так уж плохо. Прилавок с ювелирными изделиями сверкал на солнце, каждая безделушка переливалась, словно отчаянно хотела привлечь к себе внимание. Тэхён уже склонился над витриной, и рукава его кардигана касались края прилавка, пока он перебирал ожерелья из ракушек, бусин и морского стекла. Каждый раз, когда он переносил вес тела, колокольчики на его носках тихо звенели.   Чонгук стоял в стороне, засунув руки в карманы, и лениво скользил взглядом по коллекции. Он пришёл сюда не для того, чтобы что-то покупать, по крайней мере, так он себе говорил, но потом его взгляд упал на ожерелье, лежавшее в стороне. Единственный медово-коричневый кристалл, тёплый и полупрозрачный, отражал солнечный свет так, что казался огненным, заключённым в стекло. На какой-то странный, мимолетный миг Чонгук подумал о глазах Тэхёна — таких мягких, теплых карих глазах, которые почему-то обжигали, когда он смотрел в них слишком долго. Он стиснул зубы. Смешная мысль. И всё же он подозвал продавца, быстро и незаметно указал на ожерелье и положил его в маленький мешочек, прежде чем Тэхён успел что-то заметить. Он даже не знал, зачем покупает это ожерелье. Он просто чувствовал, что этот цвет ему подходит.   Тем временем Тэхён повернулся, держа в каждой руке по ожерелью из ракушек, и запрыгал на носочках, как ребёнок, требующий внимания. — Чонгук-щи, смотри! Тебе нравится этот? Или этот? А как тебе этот? — Он быстро перебирал их, каждый раз наклоняя голову и драматично надувая губы.   Выражение лица Чонгука оставалось невозмутимым, но он тяжело вздохнул. — Они все выглядят одинаково.   — Нет! — ахнул Тэхён, схватившись за грудь, как будто его ударили ножом. Затем он поднёс один из них к лицу Чонгука. — Этот милый, правда? — Конечно, — пробормотал Чонгук, но его взгляд на мгновение задержался на белой ракушке, которая сияла на фоне бледной кожи Тэхёна. В груди у него что-то неприятно сжалось. Почему ему всё идёт? Почему он такой… непринуждённо красивый и в то же время нелепый?   Тэхён ухмыльнулся, довольный тем, что Чонгук неохотно одобрил его выбор, и, напевая себе под нос, направился обратно к киоску. Он просто наслаждался моментом, красками, слабым шумом моря вдалеке. Для него эти безделушки были не просто украшениями, а крошечными напоминаниями о дне, который он запомнит навсегда.   И Чонгук, стоя в лучах солнца с мешочком, в котором лежало ожерелье, которое он никогда бы не признался, что купил, понял, что где-то между бессмысленными вопросами Тэхёна и его хихиканьем он сам не заметил, как оступился, и теперь уже слишком поздно.